Реферат: Аристотель и начала политической науки

--PAGE_BREAK--Все эти особенности мировоззренческой платформы античных греков, естественно, самым серьезным образом повлияли на их политическое сознание. В чем же его характерные черты?
Политика для древних греков есть выражение социальной культуры, это общественно полезное творчество. По Платону, и здесь Аристотель вполне согласен со своим учителем, политика — это активная человеческая деятельность, имеющая целью достижение общего блага и удовлетворение социальных потребностей людей, направляемая теми, кто владеет высшим, “царским искусством” управления в рамках законности. Главный смысл политики — предотвращение социальных конфликтов, происходящих от противопоставления бедности и богатства, злоупотребления властью, крайностей демократии.
Важнейшей в политической теории является ее этическая сторона. Этика выступает основой политики. У Аристотеля окончание “Никомаховой этики” не случайно и есть пролог “Политики”. Право, правосудие у него и есть законное, справедливое, добродетельное. Он против резкого имущественного расслоения, но и против утопического, механического уравнения собственности. Сократ считал главным добиваться наиболее нравственного поведения, учить воздерживаться от несправедливых поступков. Торжество добра над злом расценивалось греками как высшая справедливость, как основа общественной нравственности, без которой нет правопорядка и авторитетности закона, законопослушания, правосудия. Такое понимание справедливости устраняло необходимость насилия, принуждения и позволяло ограничиваться воспитанием, образованием, социально-культурным воздействием (пайдейа).
Политический менталитет греков, выстроенный по строгим меркам нравственности и культуры (в данном случае не суть важно рабовладельческой), имел строгую государственническую направленность. Иными словами, содействовать такому воспитанию человека, которое помогало бы превращению его в сфере нравственности и политики в гражданина. Этимология термина “политика” недвусмысленно указывает на органическую связь его с городом-государством (πολις), с гражданством (πολιτεία), с умением управлять государством ([πολιτευμα ), с государственной, политической наукой (πολιτιχη έπίστημη). Ясно, что уже тогда среди важнейших целей политической науки выдвигалась цель способствовать эффективности государственного управления, ликвидации питательной почвы страшного социального зла—коррупции, симптомы которой появились, причин бюрократизации государственных служб, появления государственно-правового нигилизма и негативизма.
Древнегреческая политическая культура глубоко социальна. Она — хранительница общечеловеческих идеалов и ценностей, представляет в обществе начало разумное, организованное в правопорядок, оказывающее превентивное противодействие любым социальным конфликтам, угрожающим всякого рода этническими, классовыми, национальными катаклизмами, девальвирующими или разрушающими основополагающие социальные завоевания. Зачастую политическая культура — единственное, что противостоит угрозе социального хаоса, политико-правового произвола, хроническим болезням демократии.
Политическая культура древних греков по-настоящему человечна. Она имеет человеческую природу, идет от человека, через человека к человеку, она соответствует людским понятиям и нравам, она посильна человеку и вообще имеет смысл только в условиях человеческого общения. И в этом смысле политика как искусство управления людьми понималась древними греками еще и как антропономика (άνθρωπονομιχη). В центре ее стоит человек, на что указывал еще Сократ и с чем были согласны и Платон и Аристотель. Но в литературе указывается не только на антропоцентризм античной политической науки, но и на антропологизм, и на антропософизм, и на антропоморфизм. Однако в вей нет религиозного аскетизма, сектантского фанатизма, теократической “пропитанности” всех социальных связей и отношений, отсюда утверждение философской доминанты политико-правового сознания, демократизм в общественной и государственной жизни. Отсюда красота и сбалансированность, гармоничность политической теории (άρμονία — правильное, красивое соотношение всех частей в одном целом, их соразмерная связь).
С учетом человеческой природы античную политическую мысль называют гедонистической (от греч. Ήδονή — наслаждение), но применительно к вкладу Аристотеля в основы политической науки ее точнее определить как эвдемонистическую (от греч.εΰδαιμονία — счастье, блаженство), ибо, по Аристотелю, счастье есть не просто удовольствие, продленное во времени, а наслаждение, предполагающее самоограничение, аскезу. Платон подчеркивает, что счастье человека состоит отнюдь не в удовлетворении всех без разбора потребностей, не в том, чтобы иметь больше и лучше других, ибо общество потребления — это тупик.
Антропоморфизм и обожествление среды, свойственные античной политической теории, тоже требуют известных оговорок. Мир греческих богов — это идеализированный человеческий мир, где люди как бессмертные боги, а боги подобны смертным людям. В представлении же Гераклита бог есть сила, разлитая в природе. Религиозность древних греков сочеталась с сугубой практичностью, человек оставался мерой вещей (Протагор). Впрочем, не удовлетворенные собственным пантеоном, по свидетельству апостола Павла, греки задолго до христианства воздавали жертвы “неведомому Богу” (Деяния, 17, 24).
Особенность политической культуры греков в тщательной разработке принципиальных позиций философии права. Сократ, Платон, Аристотель —отцы-основатели философии права. Они поставили ее фундаментальные проблемы, дали модели решений. Аристотель как бы завершил ее античный этап в Греции. Сократ подчеркивал ценность права как общеобязательного минимума нравственности. Он решал проблему индивидуальной справедливости и справедливости, выраженной в законе, учил, что законопослушание есть гражданский долг первостепенной важности, условие существования законности и правопорядка. Платон подчеркивал общеобязательность права в политическом общении, поскольку оно выражает божественную мудрость, позволяет подойти к решению проблемы совмещения индивидуальной добродетели и социальной справедливости. Собственно, ту же проблему решает и Аристотель — проблему соотношения свободы и необходимости, должного и допустимого, уравнительности и дифференциации. Он дает свою конструкцию правового регулирования: гражданские, трудовые, семейные отношения государство.регулирует с помощью уравнительной справедливости, а отношения между обществом и человеком, государством и гражданином — с помощью распределительной, т. е., иными словами, он указал на базу деления права на публичное —частное, к чему и придут позднее в Риме.
В традициях древнегреческой политической культуры немало особенностей. Но, пожалуй, главную составляли люди, ее идеологи. Сократ, не написавший ни строчки, находился всегда с народом и в народе — на базарной площади, в собрании, на улицах. Он постоянно вел диалоги с каждым: простолюдином и магистратом, едва грамотным ремесленником и искушенным философом, Сократ выполнял роль социального фермента, поднимавшего как на дрожжах правосознание сограждан, задавал высокую планку правовой культуре, выжигал иронией ростки правового нигилизма, аполитичности, антиобщественные взгляды. Его ирония — не только склад насмешливого ума, но и проявление критического подхода. Он подчеркивал, что политическая мудрость есть результат напряженных занятий, усилий разума. Он строго относился к себе (знаменитое “я знаю, что ничего не знаю”), по резко выступал и против поверхностного знания софистов, будучи уверен в том, что полузнание в политике может принести большие беды городу-государству. Не случайно от “полиса” происходит и “πολιτεία” —политика и “πολεμος” — βойна. Учитель Платона и Аристотеля заявлял, что политикой не занимается, ибо неискусен, выступал против доктринерства, политического честолюбия, корысти и, по-видимому, предвидел опасность абсолютной политизации общества.
Подобную функцию в Риме выполняли римские юристы, но они консультировали население по конкретным вопросам права. В Афинах “учителями жизни” выступали ученики Сократа Платон, Аристотель, другие мыслители. Не ко всем из них судьба оказалась благосклонной: Гераклит из Эфеса, Демокрит из Абдер ушли в мир иной без надежды на признание, Сократ оказался приговоренным к смерти, Платона постигла неудача в практической политике и реализации своего проекта идеального государства. Протагор, Анаксагор спасались бегством из Афин. А что с Аристотелем? Он подтвердил общее правило или стал исключением?
Великий Аристотель прожил чуть более шестидесяти лет. По историческим (да в сущности и по человеческим) меркам — одно мгновение. Он сверкнул как метеорит па ночном небе людского заблуждения, но многие и многие годы тянется за ним своеобразным шлейфом аристотелеведение. В “метеоритном хвосте” идут свои процессы: временами случаются вспышки дискуссий, но “пыль веков” охлаждает остроту споров и умеряет яркость былых красок. Уникальные факты и открытия, блестящие озарения безжалостное время низводит до общих мест и научных банальностей. И, наоборот, расхожие, безосновательные утверждения силой многократного повторения подчас приобретают благородный оттенок аксиомы. Случаются субъективизм и модернизация в истолковании событий, а порой и откровенные идеологические штампы. Так, мыслитель, находившийся с детства и до конца своих дней в фаворе царей и владык мира, обзавелся ореолом гонимого несчастливца. Женатый дважды фактически на рабынях, друживший с бывшим рабом, потом вольноотпущенником, завещавший вольную своим рабам, он однозначно и прямолинейно выдается супостатом, ортодоксальным идеологом и защитником рабства. Противоборства и столкновения, принцип состязательности — агон (αγων — борьба), пронизывавший все стороны античного общества от спорта и театра до, разумеется, политики, расцениваются как удары судьбы, персонально направленные против ученого. Мудрому наблюдателю жизни, аналитику и философу, отнюдь не стремившемуся к обременительным должностям судьи или магистрата, сочувственно пеняют, что он — иноплеменник в Афинах, пришелец, метек с ущербными правами. С настойчивостью, достойной лучшего применения, повторяется тезис об условиях упадка и кризиса, в которых жил и творил Аристотель, забывая, что это не означает кризиса его творчества. В упадке и кризисе находилась афинская непосредственная полисная демократия, но Аристотель и не претендовал на лавры практического государственного деятеля, он развивал греческую политическую культуру, разрабатывал политическую науку, обеспечив им заоблачный взлет и процветание.
Научная биография Аристотеля в книге из серии “Жизнь замечательных людей” (1960 г.) предваряется стихотворением Посидипа “О жизни”:
В жизни какую избрать нам дорогу? В общественном месте —
Тяжбы да спор о делах, дома — своя суета;
Сельская жизнь многотрудна; тревоги полно мореходство,
Страшно в чужих нам краях, если имеем мы что,
Если же нет ничего, — много горя; женатым заботы
Не миновать, холостым — дни одиноко влачить,
Дети — обуза, бездетная жизнь — неполна; в молодежи
Благоразумия нет, старость седая слаба.
Право, одно лишь из двух остается нам смертным на выбор:
Иль не родиться совсем, или скорей умереть.
В принципе подобная поэтическая иллюстрация жизнеописания Аристотеля оправданна и уместна, ибо он сам изучал законы поэтического искусства (трактат “Поэтика”), лично не без успеха занимался стихосложением, строки, созвучные Посидипу, цитирует в одном из диалогов (“Евдем”). Гекзаметры поэта, возможно, передают психологическую атмосферу того времени. Однако лирический пессимизм, в котором пребывал современник Аристотеля, совсем не обязательно считать идеологическим выражением экономического и социального упадка конца V — начала IV века до н. э. в Аттике или зеркалом внутреннего настроя самого ученого. Кстати, элегические (έλεγος — жалоба, плач) настроения свойственны поэтам, писавшим и до и после Аристотеля, хотя бы Леониду Тарентскому или Феогниду:
Ныне несчастия добрых становятся благом для низких
Граждан; законы теперь странные всюду царят;
Совесть в душах людей не ищи; лишь бесстыдство и наглость,
Правду победно поправ, всею владеют землей.
Мудрый и уравновешенный законодатель Солон тоже сокрушался о недостойном поведении сограждан, поскольку “… правды священный закон в пренебреженье у них”.
Думается вместе с тем, что к Аристотелю больше подходят, как ни парадоксально, не минорные стихи его современника Посидипа, а их более оптимистический парафраз, сочиненный много спустя Метродором и озаглавленный также “О жизни”:
В жизни любая годится дорога. В общественном месте —
Слава и мудрость в делах, дома — покой от трудов;
В селах — природы благие дары, в мореплаванье — прибыль,
В крае чужом нам почет, еслиимеем мы что.
Если же нет ничего, мы одни это знаем; женитьба
Красит очаг, холостым — более легкая жизнь.
Дети — отрада, бездетная жизнь без забот. Молодежи
Сила дана, старшие благочестивы душой.
Вовсе не нужно одно нам из двух выбирать — не родиться
Или скорей умирать: всякая доля блага.
Действительно, именно для Аристотеля оказалась “всякая доля блата”. Ему совсем не свойственна, по отзывам сотоварищей, мировая космическая скорбь его современника Платона или предшественника Гераклита Темного из Эфеса. Выступать с элегиями, жаловаться Аристотелю было некогда — он сосредоточенно, ежечасно и каждодневно работал, некому — ни у кого не существовало большего авторитета, чем он сам, не на что — он обладал всем, о чем может мечтать ученый, и, наконец, не в его правилах, о чем свидетельствуют факты его биографии, его собственные поступки.
В “Похвалах божественной мудрости” Александр Некам (XIII век) называет Аристотеля “учителем Афин, вождем, главой и славой Вселенной”. Очевидно, что осознать важность и значимость вклада в науку может не обязательно кто-то через полторы тысячи лет, но и сам ученый, находясь в добром здравии. Нет большого смысла сгущать “идеологизм” мотивов или обострять “классовость” точки зрения для оценки вполне благополучного жизненного и творческого пути теоретика и педагога, признанного и уважаемого при жизни, хотя и имевшего по той же причине немало завистников и недоброжелателей. Его воспитанники — а что может доставить большее удовлетворение для учителя, чем успех своих учеников, — достигли многого. Теофраст (υεος — αог, φραστήρ — σказатель, вожатый, советник), полностью оправдав значение своего имени, стал другом, сотрудником и преемником Аристотеля, более тридцати лет верой и правдой продолжал его дело. Схоларх (σχολή — школа, άρχή — βласть) —руководитель, ректор Ликея с 322г. до н.э., он превратил его в научно-образовательный центр национального масштаба, куда сотнями стекалась молодежь со всех уголков Эллады. Распространяться о другом воспитаннике Аристотеля, Александре Македонском, означает ломиться в открытые двери: о нем знает каждый. Отметим только, что первостатейный военачальник и стратег вошел в историю и как выдающийся государственный ум, политик, дипломат и ученый.
Аристотель — его имя (άριστος) переводится с древнегреческого как “самый лучший”, “отличнейший”, “знатнейший” — действительно первый, “самый лучший” сын древней Эллады, “самая всеобъемлющая голова среди древнегреческих философов”, “вершина античной философии”, по известной оценке К. Маркса. Однако употребить превосходные степени уместно и в описании его развесистого генеалогического древа. Будущий учитель Аристотеля Платон отличался знатностью происхождения. Но основатель собственной перипатетической школы и основоположник политической науки мог похвастать не менее глубокими, уходящими в легендарные времена, аристократическими корнями. Он происходил, по преданию, из славного рода Асклепиадов. У Гомера Асклепий — фессалийский князь, сын Аполлона, бог врачевания, обученный этому искусству мудрым кентавром Хироном. В римской мифологии Асклепий переосмыслен в Эскулапа. Лекарем оказался и сын Асклепия Махаон, активный участник Троянской войны. Отец Аристотеля Никомах также работал врачом, придворным врачом македонского царя Аминты II.
    продолжение
--PAGE_BREAK--Может сложиться впечатление, что Аристотелю не особенно повезло с местом рождения. Городок Стагиры на побережье Эгейского моря, в северо-западной его части, представлял собой небольшую греческую колонию в окружении иллирийских и фракийских племен, находившихся на родовой стадии общественного развития. Он располагался на границе греческой ойкумены, в глухой провинции, жил своей спокойной жизнью, не симпатизируя особенно ни Афинам, ни Македонии. Последняя в начале IV века до н. э. стояла особняком по отношению ко всему эллинскому миру, отличаясь деспотическим правлением, более суровым климатом, более резким наречием, сельскохозяйственным укладом жизни, засильем военно-родовой аристократии во главе с царем. Порядки в столице городе Пелла весьма контрастировали с политическим режимом Афин, Милета, Дельф и даже Спарты с их шумными народными собраниями, многолюдными судами, выборными государственными должностями. Македония выглядела значительно мощнее своих соседей экономически и финаисово. Земельные владения македонской знати не шли ни в какое сравнение со скромными наделами в шесть угеров, полагавшимися крестьянину в греческих полисах или новоселу-колонисту. Ряд побед в боевых стычках и сражениях, одержанных “полуазиатской” Македонией, указывал на ее растущую военную силу.
С учетом этого обстоятельства время рождения Аристотеля— 384 год до н. э.—также на первый взгляд не выглядит оптимальным. Взлет античной государственности к этому времени сменился упадком в таких мировых центрах цивилизации, как Афины, где экономика, торговля, хозяйство бедствовали. В храмах Акрополя оскудевал золотой запас, таял общественный оптимизм, накапливались усталость, апатия, но не в смысле бесстрастный и, невредимость, а. в Значении бесчувственная тупость и равнодушие. Обострились противоборство и соперничество партий и группировок внутри страны. Усилилось противостояние на границах.
Но драматизировать обстановку, очевидно, не следует. Да, неравномерность развития выдвигала Фракию и Македонию. Истощенная демократией, премудрая, но одряхлевшая Аттика передавала, хотя и неохотно, руководство в более крепкие руки. Шел процесс смены политических и государственно-правовых форм, политического сознания. Но греческий Олимп оставался Олимпом, Зевс — Зевсом для всех эллинов. Великолепие “золотого века”, сосредоточенное в Афинах при Перикле, стало как бы растекаться вширь при Филиппах и тем более при Александре Македонских. Высочайший внутренний расцвет сменился столь же высочайшим внешним могуществом. Среди причин неприятия Македонии, возможно, главной выступала психологическая: чувства рафинированных афинян задевались тем, что “полуварвары” выходили в гегемона нации. Но, строго говоря, это те же греки, которых благоприятные условия и особенности исторического этапа, собственная доблесть и самоотверженность, военная удача выдвинули на роль объединителя Греции и победителя Персии.
Дальновидное руководство и государственная мудрость македонцев впечатляли. Они перенесли столицу к морю, резко развили мореходство и торговлю, подняли боеспособность войска, ввели золотую валюту, расширили территорию, пуская в ход одинаково успешно и оружие и деньги. Им удавалось ставить себе на службу даже научные и технические достижения в покоренных городах-государствах. Их представители, снабженные полномочиями—дипломами, сновали по всем странам. Дипломатическая деятельность (διπλόος — δвойной, лукавый, коварный), победы на всех фронтах множили число их сторонников, особенно среди зажиточной части населения, крупных землевладельцев, объединившихся во влиятельную македонофильскую партию.
Однако будущего философа и политика все это еще прямо не касалось. В молодые лета его больше занимала роскошная южная природа, ослепительная лазурь обращенного на юг Стримонского залива, белые отроги гор, тенистая прохлада померанцевых рощ, цветы и птицы родных Стагир — поэтического уголка с могилой великого Еврипида и “тихим”, впоследствии святым, Афоном. Дни счастливые летели за днями в царском дворце в обществе друга детства, грядущего объединителя и властелина Эллады царя Филиппа II, досуг чередовался с занятиями, учебой, помощью отцу в медицинской практике и подготовкой к тому, чтобы унаследовать его профессию. Но в 369 г. до н. э., когда будущему философу исполнилось всего пятнадцать лет, умирают его родители. Заботы об отроке принимает опекун Проксен, родом из Атарнеи, заменивший ему и отца и мать. Он приобретает книги, прививает вкус к научным исследованиям, учит наблюдать природу, делать гербарии, собирать коллекции. Аристотель сохранил на всю жизнь теплые чувства благодарности, отплатив той же заботой и рачительностью: после смерти Проксена помогал его вдове, усыновил сына Никанора, выдал за него свою дочь Пифиаду.
Поглощенный естественнонаучными изысканиями в дремотных Стагирах, Аристотель тем не менее слышал рассказы об Афинах— культурной столице страны, о ее мудрецах Сократе, Платоне. Он долго размышлял, росло желание учиться в платоновской Академии, слава о которой гремела по всей Элладе. Наконец в 367 г. до н. э. семнадцатилетний юноша покидает семью Проксена и отправляется в путь.
Расположенная на западе города, на некотором удалении от него, в зеленой роще, окружавшей храм мифологического героя Академа (отсюда ее название), — наполненная пением птиц и журчанием источника, с солнечными бликами на мраморе скульптур и обилием цветов, — Академия оставляла неизгладимое впечатление. Она существовала уже около двадцати лет, и здесь же Аристотелю суждено было оставаться также около двадцати лет, сначала слушателем, а затем и лектором. Но сразу познакомиться с ее схолархом не удалось. Именно в то время он уехал во второй раз на Сицилию. Поездка затянулась на целых три года. Возможно, это пошло на пользу Аристотелю. Он постепенно вошел в учебную обстановку, осмотрелся, попытался вникнуть во все сам, а главное, сохранил самостоятельность суждений и критичность подхода, не подпадая под авторитет мэтра, и спокойно готовился к его приезду.
Глава Академии — Аристокл оказался человеком крепкого сложения, с широким лбом и полностью оправдывал прозвание, данное ему еще Сократом, — Широкий (πλάτων). Ρ небрежно переброшенным через плечо плащом — гематионом (сам Аристотель одевался щегольски), меланхоличный и неулыбчивый, он как бы иллюстрировал бытовавшую поговорку: “Грустен как Платон”. Потом они близко сошлись. Шестидесятилетний учитель, находившийся в зените своей славы, стал другом молодого воспитанника, которому не исполнилось еще и тридцати. Надо знать, как в античности высоко ставили дружбу, чтобы понять значение этого обстоятельства. Платон оценил живой, инициативный характер Аристотеля, его интеллектуальные данные, талант, назвав его “чистым разумом”. Сравнивая его с другим выдающимся, но медлительным учеником, Ксенократом, Учитель говаривал: “Первый нуждается в узде, а второй — в шпорах”.
Аристотель глубоко уважал Платона, но был независимым в своих суждениях и не терпел предписаний. Он усиленно занимался, но имел и досуг. Собственно, σχολη θ означает свободное время, праздность, чтение, беседы. Аристотель любил жизнь во всех ее проявлениях, не бросал медицинскую практику, успевал многое…
В жизнеописании Аристотеля трудно привести какой-то свежий поворот: все факты, которые можно было отыскать за сотни лет, найдены, события рассмотрены, документы изучены. Но комбинации этих фактов, а может, и фактиков, их истолкование зависят от “угла зрения”, от авторской позиции, ее аргументированное™. Мы воспользуемся методологическим советом А. С. Пушкина, данным П. А. Вяземскому в ноябре 1825 г. из Михайловского в Москву: “Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением”. Хотя варианты возможны самые разные: дореволюционный (Б. Ф. Литвинова. Аристотель. СПб., 1892), советский (В. П. Зубов. Аристотель. М., 1963), зарубежный (А. Боннар. Греческая цивилизация. М., 1996).
Семнадцать лет, проведенных рядом с Платоном, пролетели незаметно. Обнаружилось своеобразное родство душ. В “Никомаховой этике” Аристотель сознается в том, как морально тяжело истины ради ему критиковать Учителя. До последних дней жизни Платона он сотрудничал с Академией, преподавал логику, риторику, выступал с диалогами. Появились свои ученики. Один из них, раб аторнейского тирана Гермий, особенно талантливый, благодаря своим способностям и дружбе с тираном стал преемником последнего.
В 348 г. до н. э., в возрасте восьмидесяти лет, умирает Платон. Аристотель тяжело переживает смерть близкого человека, откликается стихами на это трагическое событие. По его мнению, Платон доказал своей жизнью и учением, что быть добродетельным и счастливым — это две стороны одного и того же стремления. Аристотель не может более пребывать в Академии. Причин отъезда, видимо, было несколько: изменение обстановки и климата в Академии, где схолархом утвердился недалекий племянник Платона, наследник его имущества. Возможно, стало психологически трудно находиться там, где все, казалось, проникнуто духом Учителя, где везде слышался его голос. Вероятно, к тому времени Аристотель все больше убеждался в бесплодности научного направления, избранного Академией. А может статься, он воспользовался примером самого Платона, который после смерти Сократа счел за благо отправиться в путешествие для расширения кругозора. Так или иначе, Аристотель вместе с Ксенократом выезжает Из Афин, но не так далеко, как Платон, не в Египет и Палестину, а в город Ассос к Гермию на малоазийский берег того же Эгейского моря.
Гермий, правитель города, в прошлом дважды проданный в рабство, затем вольноотпущенник, затем слушатель платоновской Академии, давно звал Аристотеля к себе. Ассос — не Афины, но для ученого главное тишина и надлежащие условия для плодотворного труда. Почти три года длилось безмятежное бытие, определяемое греческим словом “идиллия”: общение, неспешные беседы на научные, политические темы. Обсуждался вопрос и о желательности освобождения всех греческих городов в Малой Азии от персов. Но горе-стратеги сами оказываются жертвами заговора. Гермий гибнет, захваченный врагами. Аристотель тяжело переживает утрату друга, посвящает ему два прочувствованных стихотворения, позже ставит монумент в Дельфийском храме. Он женится на младшей сестре (по другим версиям, на приемной дочери или племяннице) Гермия, Пифиаде, ибо она оставалась одна. Обстановка сгущается. Гнев персидского владыки Артаксеркса готов обрушиться на оставшихся в живых. Ксенократ возвращается в Афины, Аристотель — погостить к другу и ученику Теофрасту на остров Лесбос, где проводит очередное трехлетие. Жизнь постепенно налаживается, жена дарит Аристотелю дочь, которую он нарекает ее же именем. Однако вскоре поступает новое приглашение от самого Филиппа II.
В письме македонский царь и друг детства призывает Аристотеля стать учителем его тринадцатилетнего сына Александра, которому благодаря богам посчастливилось родиться во время жизни Аристотеля. Поэтому следующий, 343 год застает Аристотеля в столице Македонии городе Пелла, где будущий полководец, затаив дыхание, слушает учителя. Тот, казалось, знает все. Он дает читать своему ученику Пиндара, Геродота, Еврипида, приобщая ею к эллинской культуре и прививая интерес к высоким духовным ценностям, который всю жизнь не покидал Александра.
Послание владыки, личная переписка Александра со своим наставником, заботы македонского царя о сборе богатых коллекций редких заморских растений и животных для исследований, восстановление разрушенной Филиппом родины Аристотеля Стагиры по ходатайству философа, поистине царский гонорар, памятник учителю при жизни и т. п. —это несомненные факты самых дружественных отношений между воспитателем и воспитанником.
Через очередные три года, в 340 г. до н. э., Александр волею судеб (гибель отца Филиппа II накануне битвы при Херонее) становится правителем огромной державы. Занятия прекратились, и о них потомкам напоминала лишь шикарная мраморная скамья, на которой сиживали Учитель и ученик. (Скамья оставалась целой еще много сотен лет спустя.)
Аристотель пробыл еще некоторое время в Пелле, доказывая Александру желательность более спокойной политики союза Македонии и Греции. Но “птенец” возмужал. Он очень скоро дал понять, что уже вполне прочно “встал на крыло”, имеет свой взгляд на стратегические вопросы политической и хозяйственной жизни, собственные ориентиры и замыслы. Он не мог удовлетвориться тесными границами панэллинизма, его занимали мировые масштабы.
Итак, после почти двенадцатилетнего перерыва, в 335 г. до н. э., в возрасте уже пятидесяти лет, Аристотель возвращается в Афины. Он подумывал о продолжении научной и педагогической деятельности. Решение укрепилось после прихода депутации афинских граждан, просивших об открытии школы под его руководством. Нашлось и тенистое, ухоженное место в направлении, диаметрально противоположном от платоновской Академии, на юго-восточной окраине Афин. Школа получила название Ликей (Λύχειον) — по названию гимнасия, расположенного рядом с храмом Аполлона Ликейского. Другое имя в будущем всемирно известной школе дала крытая галерея — “перипатос” (περίπάτος), οриспособленная под лекционный зал. Считается, что ее-то вместе с окружающим садом и приобрел состоятельный ученик, а потом коллега философа Теофраст и завещал (к сожалению, без библиотеки и коллекций Аристотеля, по свидетельству Диогена Лаэртия) школе. Такого рода обыкновение случалось сплошь и рядом. Название еще одной популярной философской школы —стоической дала “стойа” (ςτοα — οортик, колоннада), по существу архитектурная деталь.
Другое распространенное объяснение названия учебного заведения, восходящее к Гермиппу (от περιπατεω — οрогуливаюсь), следует признать верным лишь отчасти, в начальный период работы школы. Популярность ее росла необычайно. В бытность схолархом Теофраста (более тридцати лет — с 323/322 по 288/287 г. до н. э.) занятия посещало более двух тысяч слушателей, которые вряд ли могли, “прогуливаясь”, последовать за лектором.
Но это произошло позднее, а пока все трудности лежат на плечах Аристотеля. Он учреждает Ликей, налаживает дело, подбирает преподавателей, продумывает все от учебных планов до концепции и стратегии, сам читает лекции одиннадцать первых, самых сложных сезонов (335/334—323/322 гг. до н. э.).
На протяжении почти пятисот лет существовал этот рассадник (в первоначальном, положительном смысле слова) просвещения, породив новое европейское понятие лицея, послужив прототипом реального современного образовательного института. Вместе с тем аристотелевский Ликей был задуман его основателем не только как высшая школа афинской молодежи. Очень скоро он стал крупным научным учреждением. Можно сказать, что диалогизм, присущий ороакустической античной культуре, проявился здесь в том, что платоновской школе начала противопоставляться плеяда ученых, критически настроенных к платонизму. Очень скоро аристотелевское направление доказало свою продуктивность по отношению к ведущим в то время национальным школам—платоникам в Академии и киникам в Киносарге (Антисфен и др.). По существу детище Аристотеля, Ликей соединял функции высшего учебного заведения с задачами своего рода академии наук, т. е. систематизировал разработку всех областей знания на основе метода своего основателя и координировал научные исследования отдельных подразделений перипатетической школы (последним крупным систематиком и теоретиком до нашей эры был Стратон из Лампсака. Вершина аристотелизма первых веков нашей эры — Александр Афродисийский).
Когда с трудом налаженное дело стало приносить первые положительные результаты, обстановка резко изменилась. В 323 г. до н. э. из Вавилона, который Александр Великий хотел сделать столицей своей сверхдержавы, приходит известие о его скоропостижной смерти в возрасте тридцати трех лет. Поднимает голову антимакедонская партия Демосфена —Ликурга. Аристотелю грозят неприятности. Верховный жрец Элевсинских таинств обвиняет философа в кощунстве: его стихотворение на смерть Гермия квалифицируется как пеан — гимн в честь бога, что не подобало смертным и считалось святотатством.
Опасность, как подтвердилось впоследствии, оказалась преувеличенной, страхи — преждевременными. Но, не дожидаясь возможного разбирательства, Аристотель передает управление Ликеем Теофрасту и отправляется в Халкиду на острове Эвбея на виллу, оставшуюся еще от покойной матери Фатиды. Он покидает Афины, чтобы “не дать афинянам возможности снова провиниться перед философией”. Фраза, повторенная впоследствии многократно во всех биографиях ученого, может быть, косвенно или “от противного” подтверждает высокую значимость политико-правовых процедур, политического сознания, политической культуры в античном мире. При высокой политической и правовой активности населения никакой государственный деятель, как бы высоко он ни стоял, никакой теоретик или идеолог, каким бы авторитетом он ни пользовался, не чувствовал себя свободным от подотчетности или подконтрольности народу. Это была норма тогдашних политических отношений, форма самоочищения и самоукрепления полисной демократии. Трудно найти кого-то из заметных персонажей античной истории, кто не испытал бы на себе данный аспект существовавшего политического порядка. Перикл, признанный лидер и руководитель Афинского государства, вынужден был публично отчитываться за перерасходованные средства на строительстве Парфенона. Солон, легендарный законодатель, уехал путешествовать, обиженный на афинян. “Досталось” и Аристотелю.
    продолжение
--PAGE_BREAK--