Реферат: Война 1812 года в русской поэзии

--PAGE_BREAK--     На этот необъятный вселенский фон поэт и проецирует кон­кретные исторические события, прозревая в них некий высший смысл, некое предуказание мировой Судьбы. Аллегории, олицетво­рения, библейские и мифологические ассоциации, к которым он обращается на протяжении всего своего повествования, порой из­лишне сложны, неясны, а то и просто темны; громоздок, тяжел, архаичен во многих местах и стиль его описаний и рассуждений. Но это — Державин. Мощь творческого воображения, блеск и смелость живописи, величественная красота старинного поэтического «глагола» — все это делает его «Гимн» одним из самых значи­тельных произведений того времени. Есть в этом произведении и такое, в чем Державин превзошел всех писавших одновременно с ним о событиях 1812 года. Никто из них не показал роль народа в Отечественной войне так, как это сделал Державин.
Патриарх русских поэтов дал в «Гимне лироэпическом» непревзойденную и непреходящую характеристику русского народа. Он увидел и прославил те качества рус­ского национального характера, которые с такой силой, с такой бесспорностью были подтверждены на протяжении последующих эпох:
О росс! о добльственный народ,
Единственный, великодушный,
Великий, сильный, славой звучный,
Изящностью своих доброт!
По мышцам ты неутомимый,
По духу ты непобедимый,
По сердцу прост, по чувству добр,
Ты в счастьи тих, в несчастьи бодр,
Царю радушен, благороден,
В терпеньи лишь себе подобен.
1.4 Современные реалии в баснях И.А. Крылова
     На фоне высокоторжественной патетической лирики двенадца­того года весьма резко выделяются басни И. А. Крылова.
     Басня, как известно, не принадлежит к жанрам, в которых решаются большие исторические проблемы. Басни Крылова — удивительное исключение. Ибо не будет преувеличением сказать, что, по­жалуй, никто из русских писателей того времени не подошел к пониманию подлинно народного характера Отечественной войны так близко, никто не выразил именно народного взгляда на нее с такою отчетливостью, с какою это сделал великий русский баснописец.
     Один из красноречивейших примеров в этом отношении — зна­менитая басня «Ворона и Курица».
     Уже в экспозиции басни Крылов проводит мысль, отчетливо противостоящую точке зрения правительственных кругов,— мысль об исторической правоте М. И. Кутузова, который, «противу дерзо­сти искусством воружась, вандалам новым сеть поставил и на по­гибель им Москву оставил». Народ верит Кутузову, понимает его в этом нелегком, но единственно верном решении — оставить древ­нюю русскую столицу.
Тогда все жители, и малый, и большой,
Часа не тратя, собралися
И  вон из стен московских поднялися,
Как из улья пчелиный рой.
И вот какой знаменательный разговор происходит между двумя обитательницами московских подворий — Вороной и Курицей:
Ворона с кровли тут на всю эту тревогу Спокойно, чистя нос, глядит.
«А ты что ж, кумушка, в дорогу? —
Ей с возу Курица кричит.—
Ведь говорят, что у порогу
Наш супостат».— «Мне что до этого за дело? — Вещунья ей в ответ. — Я здесь останусь смело.
Вот ваши сестры — как хотят;
А ведь ворон ни жарят, ни варят:
Так мне с гостьми не мудрено ужиться,
А может быть, еще удастся поживиться
Сырком, иль косточкой...»
     Разговор и в самом деле знаменательный. Ибо в этом просто­душном диалоге двух «простодушных птиц» с предельной, поисти­не притчевой ясностью обнажается суть одной из сложных и весь­ма болезненных нравственно-социальных ситуаций того времени, ситуации, в которой проявляется поразительное несовпадение инте­ресов различных слоев русского общества в их отношении к вели­кому общенациональному делу — защите Отечества. В беззаботных речах Вороны — не просто беспечность существа, привыкшего жить «как бог на душу положит». Смысл их гораздо глубже, определен­нее, коварнее. За их внешним легкомыслием — лукавый умысел, тайная надежда на дружбу с врагом, с которым ей нечего делить, — словом, все то, что достаточно определенно проявилось в социаль­ной психологии известной части высшего общества того времени.
     Тонкая и острая эпиграмма скрыта в басне «Щука и Кот», эпи­грамма на адмирала Чичагова, неумелые действия которого позволили Наполеону выскользнуть из окружения на Березине. Басню же «Волк на псарне» хочется назвать эпической — настолько отчетливо и полно выразил в ней Крылов самый «сюжет» народ­ной войны. Не случайно, как свидетельствует один из современни­ков, она так нравилась самому Кутузову. «И. А. Крылов, собствен­ною рукою переписав басню «Волк на псарне», отдал ее княгине Катерине Ильиничне, а она при письме своем отправила ее к свет­лейшему своему супругу. Однажды, после сражений под Красным, объехав с трофеями всю армию, полководец наш сел на открытом воздухе, посреди приближенных к нему генералов и многих офице­ров, вынул из кармана рукописную басню И. А. Крылова и прочел ее вслух… При словах: «Ты сер, а я, приятель, сед», произнесенных им с особою выразительностью, он снял фуражку и указал на свои седины. Все присутствующие восхищены были этим зрелищем, и радостные восклицания раздавались повсюду».
     Различные «реалии» эпохи прочитываются в подтексте и мно­гих других басен великого русского баснописца, и проницательные современники всегда умели их прочитать.
2. Осмысление событий войны
     В первый день нового, 1813 года русская армия, преследуя остатки разгромленных наполеоновских войск, перешла Неман. Театр военных действий переносился на территорию Западной Европы. Впереди был еще долгий и трудный путь, тяжелые, крово­пролитные сражения, но самый главный, самый драматический период борьбы с наполеоновским нашествием был завершен: здесь, на берегах Немана, для России закончилась Отечественная война.    
     По окончании Отечественной войны в «военной литературе» наступает некоторое затишье, в общем-то вполне естественное и объяснимое: великая национальная эпопея требовала глубокого осмысления.
     В самом изображении войны довольно долго продолжает гос­подствовать прежняя традиция. И это тоже понятно: о войне пи­шут ее современники, и неудивительно, что они лишь как бы про­должают свою прежнюю, давно определившуюся тему.
2.1 Поэзия Ф.Н. Глинки
     Современник и участник войны Фёдор Николаевич Глинка писал четверть века спустя, что «события исполинские, прикосновенные к судьбе рода человеческого, зреют, созревают и дозревают в постепенном и непреодолимом ходе времени. Мы, — утверждал он, — может быть, видели первые буквы того, что вполне прочитает потомство на скрижалях истории человечества».
     Величайшему в новой истории России событию — Отечествен­ной войне 1812 года — тоже предстояло «дозревать в постепенном и непреодолимом ходе времени». Ибо истинные масштабы того, что совершил русский народ в 1812 году, были столь огромны, а влияние, которое народная война оказала на исторические судьбы России, столь исключительно, что все это и в самом деле могло быть в достаточно полной мере осознано лишь со временем, через годы и годы.
     Так, например, Ф. Глинка, написавший свою первую военную песню в июле 1812 г. у стен Смоленска, после войны создает целую «сюиту», отразившую (вернее, предназначенную отразить) наибо­лее значительные события Отечественной войны — битву под Смо­ленском («Прощальная песнь русского воина»), Бородинское сра­жение («Песнь сторожевого воина» и «Раненый воин после Бородинского сражения рассказывает мирным поселянам о наше­ствии неприятеля и возбуждает в них бодрость сразиться за спасе­ние Отечества»), пожар Москвы («Песнь русского воина при виде горящей Москвы»), наступление под Тарутином («Авангардная песнь») и др. Как и вся поэзия той поры, они лишены исторической конкретности — события угадываются лишь по именам действую­щих в них лиц да по географическим наименованиям. Некоторое исключение составляют, пожалуй, только стихотворения, посвященные Д. Давыдову, А. Сеславину и А. Фигнеру, особенно по­следнему, гибель которого описана весьма проникновенно и ярко.
     Примечательной особенностью этих стихотворений является и достаточно оригинальная, по тем временам, ориентация Ф. Глин­ки на народную поэзию, на стиль солдатских песен, о чем он спе­циально говорит в послесловии к сборнику «Подарок русскому солдату». Но, как справедливо замечает исследователь творчества Глинки В. Г. Базанов, «народность военных песен Глинки условна, они не идут прямым образом от фольклора. Рассчитанные в конеч­ном итоге не столько на песенное исполнение, сколько на декламационное произношение, военные песни звучат местами необыкновенно торжественно, как гражданские оды и „думы"».
2.2 Поэзия Н.М. Карамзина
     Заметным явлением поэзии той поры стала ода Н. Карамзина «Освобождение Европы и слава Александра I » (1814). Известно, что уже за десять лет до того, как оно было написано, Карамзин отошел от литературы, цели­ком посвятив себя созданию труда, который считал глав­ным делом своей жизни, — «Истории государства  Россий­ского». Он поставил перед собой утопическую, но великую в своем гуманизме цель — воссоздать прошлое ради исце­ления пороков настоящего, на опыте принесенных жертв, испытанных   заблуждений,   помочь  людям   стать   людьми, просветить  их  разум,  объяснить,  в  чем состоит их долг, указать им путь ко благу и справедливости. Именно поэтому Пушкин   говорил,   что   труд   Карамзина   «есть   не   только произведение великого писателя, но и подвиг честного че­ловека».
     Ничто сделанное Карамзиным в XIX веке не может быть правильно понято вне «Истории государства Российского». Но ничто в его художественном творчестве последних деся­тилетий не переплетено в такой мере с его историческим трудом, как «Освобождение Европы». Это произведение историка в не меньшей, а может быть, и в большей степени, чем поэта. Дело не только в примечаниях, которыми автор подтверждал достоверность упоминаемых им фактов, не только в масштабности исторических аналогий. Дело в са­мой цели, которую ставил Карамзин перед своим поэтиче­ским творением.
Минувших зол воспоминанье
Уже есть благо для сердец, —
говорит он. И далее:
Забудем зло, но рассуждая.
Нас опыт к Мудрости ведет…
Мудрость просвещает умы царей и народов, убеждает их в необходимости беречь главное благо — мир. Прошли вре­мена торжества Аттил и Чингисханов. Наш век — век про­свещения. И не может восторжествовать тот, кто
Воссел на трон — людей карать И землю претворять в могилу,
Слезами, кровью утучнять, В закон одну поставить силу... … Владетель Отцом людей обязан быть, Любить не власть, но добродетель...      Пусть судьба Наполеона послужит грозным предостереже­нием тем, кто пойдет «путем насилия, обмана», кто будет стремиться к «умножению областей», а не к «мирному счастию людей».
     Оставаясь в общем-то в пределах традиционного изложения «истории Напо­леона» и традиционных его характеристик («злодей», «тиран», «лютый тигр, не человек» и т. п.), Карамзин, однако, последова­тельно проводит весьма знаменательную мысль о том, что фигуры, подобные Наполеону, тем более одиозны, что находятся в вопию­щем противоречии с духом времени, что
Сей лютый тигр, не человек,
Явился в просвещенный век.
Он явился в то время, когда
Уже гордились мы Наукой,
Ума плодом, добра порукой
И славились искусством жить;
Уже мы знали, что владетель
Отцом людей обязан быть,
Любить не власть, но добродетель;
И что победами славна
Лишь справедливая война.
     Преступление Наполеона, таким образом, тем тяжелее, что оно на­правлено против абсолютных завоеваний человечества, на которые не имеет права покушаться никакое самовластье. В этом-то и за­ключалась самая суть мысли Карамзина — в предостережении всем царям, в том числе и Александру I, хотя как раз он и представлен здесь как орудие Провидения, просвещенный властитель, спо­собный оградить незыблемые права человека. Утверждая должное как уже достигнутое, поэт, по существу, обязывает царя блюсти эти права.
     Пусть судьба Наполеона послужит грозным предостереже­нием тем, кто пойдет «путем насилия, обмана», кто будет стремиться к «умножению областей», а не к «мирному счастию людей».
Не для войны живет властитель:
Он мира, целости хранитель…
У диких кровь рекою льется:
Там воин — первый человек;
Но век ума — гражданский век.
     В спокойных строфах Карамзина — поучения, предосте­режения, прозрения, звучащие актуально и в наши дни. Они сохранят это звучание, пока на земле будут появлять­ся «властители», которых не привел к мудрости опыт ни На­полеона, ни его неудачливых последователей.
     Окончилась Отечественная война, а в истории темы 1812 года была написана лишь первая страница. «Осво­бождение Европы» предваряет ее дальнейшее развитие. Здесь еще налицо непосредственное изображение событий и уже осмысление их значения, их места в истории. Произ­ведение Карамзина еще в них, но уже над ними.
2.3 Поэзия А.С. Пушкина
     Обновление темы Отечественной войны, новый ее поворот на­чинается с Пушкина.
     В юношеских своих стихотворениях Пушкин еще во многом следует традиции, своим знаменитым предшественникам — в осо­бенности Державину, чья тяжелая лира слышится и в «Воспомина­ниях в Царском Селе», и в стихотворениях тех же лицейских лет: «На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году» и «Наполеон на Эльбе».
В 1815 году Пушкин написал стихотворение «Наполеон на Эльбе», где свергнутый император был представлен та­ким же исчадием ада, коварным и безжалостным злодеем, каким рисовали его и многие верноподданные стихотворцы. А спустя шесть лет в оде «Наполеон» он создал такой многогранный и проникновенный образ, дал такой анализ проти­воречий в личности и деятельности французского императо­ра, что и по сей день историки находят в ее строфах самые глубокие и точные из всех написанных о нем слов.
     В стихотворении «Наполеон» (1821) поэт выходит далеко за пределы традиции как чисто поэтической, так и той, что существовала в осмыслении исторического опыта, связанного с Отечественной войной. Решительно отойдя от привычных предста­влений об Отечественной войне как о явлении только националь­ном, Пушкин впервые в русской поэзии поднимается до осмысле­ния ее в контексте реальной истории Европы, в контексте тех грандиозных политических потрясений, начало которым положила Великая французская революция.
     Принципиальным художественным открытием Пушкина в этом стихотворении стал образ Наполеона. Низринутый с вер­шин, на которые его вознес его гений, и завершивший свой земной путь в мрачном изгнании, Наполеон видится теперь поэту не толь­ко в ослепительном блеске былой славы, не только как «грозный бич вселенной», но как великая и в сущности своей глубоко траги­ческая фигура, чья трагедия состоит прежде всего в том, что он предал лучшие идеалы человечества, лучшие его надежды, исполне­ние которых зависело именно от него, гения, рожденного и возне­сенного революцией.
Когда на площади мятежной Во прахе царский труп лежал
И день великий, неизбежный — Свободы яркий день вставал,—
Тогда в волненье бурь народных
Предвидя чудный свой удел,
В его надеждах благородных
Ты человечество презрел.
И обновленного народа Ты буйность юную смирил,
Новорожденная свобода,
Вдруг онемев, лишилась сил…
     Именно в этом видит поэт самое тяжкое и самое роковое пре­ступление Наполеона, преступление, с которого и началось пусть еще не близкое, но уже предопределенное и неотвратимое падение узурпатора. Это был очень важный акцент, важный поворот темы, потому что сама победа русского народа над Наполеоном при­обретала теперь и совершенно иной масштаб, и совершенно новый исторический смысл, представая не только как победа над завоева­телем, но и как победа над тираном, «похитителем свободы». По­этому, клеймя тирана, Пушкин воздает ему и хвалу за то, что
… он русскому народу
Высокий жребий указал,
И миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал.
     В словах «высокий жребий» заключался не только тот оче­видный смысл, что русский народ был главной силой, сокрушив­шей всеевропейское владычество Наполеона, но и — в особенно­сти — тот, что в ходе титанической борьбы с вражеским наше­ствием русский народ впервые осознал свое право на социальную свободу. Пять лет спустя об этом со всею определенностью заявит Николаю I декабрист А. А. Бестужев. «Наполеон вторгся в Рос­сию, и тогда-то народ русский впервые ощутил свою силу, — напи­шет он в своем письме к царю из Петропавловской крепости,— тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало сво­бодомыслия в России… Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа. „Мы проли­вали кровь, — говорили они, — а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят гос­пода"… Тогда-то стали говорить военные: „Для того ль освободи­ли мы Европу, чтобы наложить ее цепи на себя? Для того ль дали конституцию Франции, чтобы не сметь говорить о ней, и купили кровью первенство между народами, чтобы нас унижали дома?"»
    продолжение
--PAGE_BREAK--