Реферат: Авторитарный режим и его отличие от тоталитарного режима

--PAGE_BREAK--
Система права в тоталитаризме.

Ярким примером извращенной правовой системы тоталитаризма является фашистская правовая система 19 века.

Функционеры аппарата фашистской партии и правосудия занимали позицию, характеризующуюся следующим: отрицанием либерального политико-правовогопорядка б) признанием концепции расово очищенной нации упрощением ее правопорядка; в) признанием политической гегемонии фашистской партии; г) экспонированием роли «вождя». Из политической концепции единства в немецкой нации, выраженной в триединой формуле -  «государство, движение и нация», были выведены основные понятия права, принцип «вождизма»  и принцип равенства.

Буржуазное гражданское право должнобыло бы заменено «народным кодексом». По концепции Г. Франка, в нем нужно было отказаться от наследия римского права и наслоений других правовых систем и выводить  его истоки из германского права. В нем предполагалось определить понятие «семьи», «свободы заключения соглашений», «права собственности», «брака», «права наследования» и т. д. Согласно Гедеманну, кодекс должен касаться всех «принадлежащих к великогерманскому рейху» в духе нюрнбергских законов1935 г., но не распространялся на лиц «чуждой крови» и иностранцев Проект кодекса предполагал неравенство передзаконом санкционированное ранее «арийскими» статьями нюрнбергских законов. Приговором уголовного суда гражданин мог быть лишен своего правового статуса, если оказался «недостойным принимать полное участие в правовой жизни», иначе говоря, он низводился доположения врага. «Народный кодекс» не был оглашен до конца существования третьего рейха, однако множество предложений, поступивших в ходе редакционной работы свидетельствует о направлении, по которому следовало фашистское законодательство, и показывает, как оно должно было отойти от буржуазной правовой системы, являющейся наследием французской и английской революций. Фашистские концепции личного права нашли полное отражение в так называемом нюрнбергском законодательстве третьего рейха (значительно меньше— в законодательстве фашистской Италии), далее — в законе о гражданстве рейха, а также в законе об охране немецкой крови (15 сентября1935 г.). Закон о гражданстве делил граждан на две категории, причем гражданамиsensu stricto были  лица «немецкой крови или родственной ей»,  которые своим поведением доказывают, что «сознательно  будут служить нации и рейху». Законодательство о защи­те немецкой крови подтвердило основы политики дискриминации  расово чуждых элементов. Правовая норма и сопутствующее ей принуждение привели к полному отстранению от нормальной жизни еврейского населения. Подобные дискриминационные нормы были введены по отношению к польскому населению(25 сентября1941 г.). Нюрнбергские законы создавали фундамент права о браке. Некоторые его предпосылки нашли свое отражение в законе о стерилизации(14 июля1933г.) и в судебной практике,  а также в законодательных нормах об охране потомства немецкой нации(18 октября1936 г.). Право о браке(6 июля1938 г.), по официальному обоснованию, «было первым шагом на пути создания единого великогерманского права о браке и семье». В нем содержалось утверждение, что брачное право перестает бьпь контрактом, что оно является правовым устройством, созданным для поддержания биологической непрерывности немецкой нации. Понятия крови и расы  легли в основу ограничений при вступлении в брак, причем постановления параграфа 4 закона ссылались на нюрнбергский закон. Чистота расы была условием, вступления в брак. Несколько последующих  нормативных актов исключали и даже предусматривали наказание за вступление в брак лиц «немецкой крови» или родственной ей с лицами «чуждой крови". Такие постановления касались не только евреев, но и всех национальностей, признанных принадлежащими к низшей расе, прежде всего славян (во время войны). Наследственное право(31 августа1938 г.) содержало концепцию «здорового национального чувства». Его предписания считали недействительным изъявление последней воли, если при этом нарушались интересы семьи и национального единства, понятые в духе «здорового национального чувства». Случаи нарушения «здорового национального чувства» были подробно перечислены в обосновании закона и в интерпретационном распоряжении министра юстиции. Ни в каком случае наследство не могло переходить от «арийцев» к евреям. Предписания закона о наследовании согласно гитлеровской политике явно ограничивали, право распоряжаться собственным имуществом. Примечательно, что в особых распоряжениях административных властей вопросы наследования уевреев регулировались таким образом, что все имущество евреев после их смерти поступало в государственную казну. Во время войны на «территориях, присоединенных к рейху» польское население, не принявшее «немецкой национальной карты», лишалось имущества и по отношению к нему постановления наследственного права были беспредметны.

Представляется, что из концепции личного прававытекали некоторые аналогии для формирования фашисткого права наций (международного права), также законов касающихся национальных меньшинств. Правовая доктрина третьего рейха приняла новый термин— «право о национальных группах»(Vоlksgruppenгесht), отказавшись от традиционного понятия «меньшинство». Гитлеровской политике агрессии должно было служить положение о «международно-правовом упорядочении большого пространства при одновременном невмешательстве других держав». Утверждалось, что международное право как право наций(ius gentium)является «конкретным порядком», персонально установленным принадлежностью к  нации и государству. Одновременно каждый порядок оседлых народов, сосуществующих и уважающих, друг друга, составляет также территориально конкретный порядок пространства».[20]                      

Правовая доктрина гитлеровской Германии выдвигала тезис, исключавший ассимиляцию, денационализацию немецких национальных групп, проживающих в других странах. В соответствии с принятым принципом приоритета политики над правом это положение подкреплялось заявлением Гитлера, сделанным20 февраля1938 г. в парламенте, и нацистской «национальной идеей», из торой вытекало якобы «немецкое право опеки над немецкими национальными группами иной государственнойпринадлежности». Эта политическая концепция была возведена в ранг нового международно-правового принципа, исключающего возможость ассимиляции инонациональных групп. Из этого следовала претензия распространить опеку на немецкие «национальные группы», проживающие в Семиградье, на Волге, в Балтийских странах и т. д. Этим также правовая доктрина оправдывала гитлеровскую агрессию против Чехословакии и Польши. В связи с политическими решениями об «упорядочении пространства»  уже в 1939 г. Германская академия права отказалась от намерения кодифицировать «право о национальных группах».

Фашистская теория государства и права выдвинула на первое место расизм, и им вскоре было пропитано все законодательство третьего рейха. При соблюдении видимости  законности монополистический капитал отнимал при помощи ряда нормативных актов имущество у целых  групп населения, признанных объективными врагами, в первую очередь у евреев. В годы второй мировой войны крупные монополии в своей практике «ариизации» уже полностью отказались от создания видимости законности (в частности, по отношению к полякам). Дискриминационные акты «ариизации» до1939 г. имели целью установить контроль государства над имуществом евреев, изъять у них средства производства, хотя «отчуждение» не употреблялось. Этой цели служили экономические сделки, при которых использовалось положение евреев, ограничения в торговле и правах, опирающиеся на административные распоряжения, а также акты о ликвидации имущественного состояния «неарийцев». Варварское распоряжение от12 ноября1938 г., налагавшее на все еврейское население вГермании  контрибуцию размером в1 млрд. марок, положило начало волне дискриминационных актов. Затем"неарийцам" было запрещенoзаниматься розничной торговлей, занимать руководящие должности, покупать недвижимое имущество, иметь дело с обращением драгоценностей и т. д. «Ариизационное» законодательство было введено на территории Австрии и Чехии немедленно после нападения и захвата этих земель. На территории Польши секретное распоряжение Гитлера от7 октября1939 г. положило начало акции экспроприации поляков.

»Ариизация" должна была начаться во имя «немецкого национального единства», с целью устранения объективного врага. Фактически, однако, процесс «ариизации» происходил в интересах крупного частного и государственно-монополистического капитала. «Благо нации», во имя которого проводилась «ариизация», фактически было благом верхушки фашистских главарей, ибо промышленно-финансовая олигархия в фашистских государствах срасталась с руководящей верхушкой фашистской партии.                                            

Особая роль в фашистском праве принадлежала уголовному праву. Исходя из расистских установок, уголовное право безусловно должно было применяться и в таких вопросах, которые раньше относились только к сфере морали. Для определения роли уголовного права существенным было признание: существования «национальной общности», якобы связанной узами крови и расы, а также субъективным чувством принадлежности к этой общности принципа вождизма и тем самым указаний «вождя», которые таким образом становились нормой поведения. Законодатель исходил из того, что на члена «национальной общности» следует налагать обязанности, а права последнего недействительны. Основной обязанностью считалось повиновение, а уголовное право должно былоoсуществлять функцию регулятора общественной морали. С первых месяцев после прихода к власти фашистов, расширялись общие принципы уголовной ответственности и так называемые судейские меры наказания, ужесточались принципы специальных превентивных мер и увеличивалось количество фактических состояний, ведущих к небывалой пенализации жизни.        

Началом в системе фашистской репрессивно-превентивной политики было распоряжение о защите нации и рейха28 февраля1933 г. (так называемыйLex van Lubbe),вводившее смертную казнь за преступления, которые в момент их совершения карались меньшей мерой наказания. Следующие законодательные акты от20 декабря1934 г. должны были обеспечить особую защиту государственных учреждений и фашистской партии. Новелла к уголовному кодексу от28 июня1935 г. допустила возможность уголовного преследования за деяния предусмотренные нормативными актами, т. е. применение аналогии. Аналогия преступности деяния выходила за рамки правовой системы, обращаясь «к здоровому национальному чувству». Судья должен был установить, было ли  в составе преступления нарушение основ политической доктрины фашистов.    

Новеллизация нескольких фактических положений кодекса свидетельствует о непосредственном вмешательстве «вождя» в правосудие. На это указывают предписания об охране немецкой крови и чести(15 сентября 1935) а также законы о борьбе с экономическим саботажем и т. д.

В  ходе подготовительных работ к изданию нового уголовного кодекса были сформулированы положения, которые легли в основу «уголовного права военного времени». Еще до войны строгость уголовного законодательства не оставляла сомнений, что дело идет к применению таких средств, которые полностью устранят преступность. Уже проекты «уголовного права военного времени» были направлены на создание системы эффективной защиты «внутреннего фронта»— системы, охраняющей «единство национальной общности». Усиление уголовных санкции, расширение перечня деяний, за которые угрожало уголовное наказание, и, наконец, упрощение карательной процедуры— это лишь некоторые важнейшие средства борьбы деструктивными» действиями или «предательством».

Распоряжение об особом уголовном праве в период войны от17 августа1938 г. свидетельствовало о том, фашистское государство закончило этап подготовки к войне и приспособило всю правовую систему к военным условиям. Смертной казнью каралось так называемое «разлагающее влияние на обороноспособность». Это должно обеспечить мобилизацию и ликвидировать проявления пораженческих настроений. Очередные акты о чрезвычайных мерах в области радиовещания, о военной экономике и, прежде всего, о врагах нации(5 сентября 1939 г.)составляли ядро уголовного права военного времени. В них допускалось применение наказаний, выходящих за границы законности, если этого требовало „здоровое национальное чувство“. Среди прочих выделялось своими исключительно суровыми наказаниями распоряжение об обеспечении обороноспособности немецкой нации от25 сентября1939 г. Несколько позже(6 мая 1940 г.) было разрешено распространить действие уголовных законов на оккупированные страны, на преследование граждан покоренных стран через суд оккупантов и на подавление таким образом движения сопротивления (хотя этим занимались и другие оккупационные органы). В годы войны фашистские законодатели не были стеснены требованиями законности. Примечательным является факт, что даже суды, которые должны творчески развивать законодателя, также перестали считаться с требованиями законности.
Глава 2. Авторитарный режим и его отличие от тоталитарного режима.
Одним из наиболее распрастранённых в истории типов политических систем является авторитаризм. По своим характерным чертам он занимает как бы промежуточное положение между тоталитаризмом и демократией. С тоталитаризмом его роднит обычно автократический, не ограниченный законами характер власти, с демократией — наличие автономных, не регулируемых государством общественных сфер, особенно экономики и частной жизни, сохранение элементов гражданского общества. В целом же авторитарной политической системе присущи следующие черты:

    Автократизм (самовластие) или небольшое число носителей власти. Ими могут быть один человек (монарх, тиран) или группа лиц (военная хунта, олигархическая группа и т.д.)

    Неограниченность власти, её неподконтрольность гражданам. При этом власть может править  с помощью законов, но она их принимает по своему усмотрению.

    Опора (реальная или потенциальная) на силу. Авторитарный режим может не прибегать к массовым репрессиям и пользоваться популярностью среди широких слоёв населения. Однако он обладает достаточной силой чтобы в случае необходимости по своему усмотрению использовать силу и принудить граждан к повиновению.

    Монополизация власти и политики, недопущение политической оппозиции и конкуренции. Присущее этому режиму определённое политико-институциональное однообразие не всегда результат законодательных запретов и противодействия со стороны властей. Нередко оно объясняется неготовностью общества к созданию политических организаций, отсутствием у населения потребности к этому, как это было, например, в течение многих веков в монархических государствах. При авторитаризме возможно существование ограниченного числа партий, профсоюзов и других организаций, но при условии их подконтрольности властям.

    Отказ от тотального контроля над обществом, невмешательство или ограниченное вмешательство во внеполитические сферы и прежде всего в экономику. Власть занимается главным образом вопросами собственной безопасности, общественного порядка, обороны, внешней политикой, хотя она может влиять и на стратегию развития, проводить достаточно активную социальную политику, не разрушая при этом механизмы рыночного саморегулирования.

    Рекрутирование политической элиты путём кооптации, назначения сверху, а не конкурентной электоральной борьбы.[21]

К числу общих черт всех авторитарных режимов относят также следующие:

—для нее характерно слияние законодательной, исполнительной и судебной властей, либо их формальное, показное разделение;

—в социальном плане авторитаризм пытается стать выше классовых различий, выразить общенациональный интерес, что сопровождается социальной демагогией, популизмом;

—во внешней политике для него характерны агрессивные имперские установки.

Все эти характеристики дают в сумме явление авторитаризма только в том случае, если наличествует его духовный и практический стержень— авторитет. Под авторитетом понимается общепризнанное неформальное влияние отдельной личности или какой-то организации в различных сферах жизни общества. В более узком смысле авторитет— одна из форм осуществления власти, стоящей выше права. М. Бебер выделял три типа авторитета: 1) основанный на рациональном знании, 2) на традиции, 3) на харизме вождя. В первом случае носителем авторитета является учитель-пророк, во втором — проповедник, в третьем — вождь. Без личности такого рода авторитаризм невозможен. Она является знаком, символизирующим единство нации, ее суверенитет, ее великое прошлое, настоящее и будущее.[22]

Учитывая эти признаки авторитаризма, его можно определить как неограниченную власть одного лица или группы лиц, не допускающих политическую оппозицию, но сохраняющую автономию личности и общества во внеполитических сферах. При авторитарной политической системе запрещаются лишь определённые, главным образом политические формы деятельности, в остальном же граждане обычно свободны. Авторитаризм вполне совместим с уважением всех других, кроме политических, прав личности. В то же время в условиях авторитаризма граждане не имеют каких-либо институциональных гарантий своей безопасности и автономии (независимый суд, оппозиционные партии и т.д.).
Способы легитимизации власти.

Авторитарные политические системы очень разнообразны. Это монархии, деспотические диктаторские режимы, военные хунты, популистские системы правления и др. Авторитарные правительства могут добиваться признания не только силой, с помощью массового истребления но и более гуманными средствами. На протяжении тысячелетий они опирались главным образом на традиционный и харизматический способы легитимации. В XX в. в целях легитимации широко используется националистическая идеология. Большинство авторитарных режимов в Азии, Африке и Латинской Америке оправдывали своё существование необходимостью национального освобождения и возрождения.

В последние десятилетия авторитарные политические системы очень часто используют некоторые демократические институты — выборы, плебисциты и т.п. — для предания себе респектабельности в глазах международного сообщества и собственных граждан, уклонения от международных санкций. Так, например, неконкурентные или полуконкурентные выборы использовались авторитарными или полуавторитарными режимами в Мексике, Бразилии, Южной Корее, Казахстане, России и многих других государствах. Отличительной чертой таких выборов является ограниченная или лишь видимая конкурентность (когда все кандидаты угодны властям) конкурентность, полная или частичная контролируемость властями их официальных итогов. При этом у властей существует много способов обеспечить себе формальную победу: монополия на средства массовой информации, отсеивание неугодных лиц ещё на стадии выдвижения кандидатов, прямая фальсификация бюллетеней или результатов голосования и т.п.

В период после второй мировой войны и, особенно, в последние десятилетия авторитарный политический строй чаще всего носит переходный характер и ориентируется, хотя бы формально на переход к демократии.
Сильные и слабые стороны авторитаризма.

В конце 80 — начале 90-х гг. значительно возрос научный и политический интерес к авторитаризму в связи с крахом преимущественно тоталитарных политических систем в большинстве коммунистических государств мира. Попытки многих из них, в том числе и России, быстро, в духе большевистских “кавалерийских атак” ввести демократию без наличия необходимых для неё общественных предпосылок не увенчались успехом и повлекли за собой многочисленные разрушительные последствия.

В то же время целый ряд авторитарных государств (Южная Корея, Чили, Китай, Вьетнам и др.) практически продемонстрировали свою экономическую и социальную эффективность, доказали способность сочетать экономическое процветание с политической стабильностью, сильную власть — со свободной экономикой, личной безопасностью и сравнительно развитым социальным плюрализмом.

Авторитаризм иногда определяют как способ правления с ограниченным плюрализмом. Он вполне совместим с экономическим, социальным, культурным, религиозным, а частично и с идеологическим плюрализмом. Его воздействие на общественное развитие имеет как слабые, так и сильные стороны. К числу слабых относится полная зависимость политики от позиции главы государства или группы высших руководителей, отсутствие у граждан возможностей предотвращения политических авантюр или произвола, ограниченность институтов артикуляции, политического выражения общественных интересов.

В то же время авторитарная политическая система имеет и свои достоинства, которые особенно ощутимы в экстремальных ситуациях. Авторитарная власть обладает сравнительно высокой способностью обеспечивать политическую стабильность и общественный порядок, мобилизировать общественные ресурсы на решение определённых задач, преодолевать сопротивление политических противников. Всё это делает её достаточно эффективным средством проведения радикальных общественных реформ.[23]
Природа авторитаризма и условия его возникновения.

Авторитаризм— политический режим власти, не ограниченной правом, опирающейся на прямое насилие и осуществляемой единоличным правителем или правящей элитой. В истории общества можно выделить различные его формы: древневосточные деспотии, тиранические режимы античности, абсолютистские монархии позднего средневековья и Нового времени, западноевропейские империиXIX века, военно-полицейские, фашистские и коммунистические режимы вXX в. Историческое многообразие форм авторитаризма показывает, что этот политический режим совместим с различными по природе общественными и политическими системами— рабовладением, феодализмом, капитализмом, социализмом, демократией и монархией. Отсюда— трудности, связанные с попытками определения общей природы авторитаризма, вычленения его сущностных, устойчиво повторяющихся характеристик.

Каковы условия возникновения режима авторитарной власти?

1. Социальный и политический кризис общества, выражающий переходный характер переживаемого времени. Для такого кризиса характерна ломка устоявшихся традиций, образа жизни, исторического уклада, которая связана с резкой модернизацией

основных сфер общественной жизни и совершается в течение одного-двух поколений.

2. С ломкой исторического уклада жизни общества связано размывание наличной социально-классовой структуры, происходит маргинализация основной массы населения. Появление больших масс людей, <выбитых> из традиционных <гнезд> существования, лишенных собственности и видящих в государстве и олицетворяющей его фигуре вождя единственный шанс на выживание, в значительной мере радикализирует социальное и политическое поведение маргинальных переходных слоев, повышает степень их активности, заряженной отрицательной энергией разрушительства.

3. В сфере социальной психологии и идеологии нарастают

настроения заброшенности и отчаяния, стремление к <восстановлению> социальной справедливости путем установления поголовного равенства, потребительское отношение к жизни берет верх над этикой производительного труда. Рождается образ врага народа, персонифицируемого в лице какого-либо общественного института, социальной группы или нации. Возникает культ личности вождя, с которым связываются последние надежды на преодоление кризиса.

4. В большой степени возрастает роль исполнительных органов государственной власти и основной военной силы — армии, обращаемой внутрь общества. Особое значение приобретает бюрократия, без которой невозможно функционирование — более или менее успешное — исполнительной власти в условиях нарастающего кризиса и которая становится источником и хранителем власти, стоящей над обществом.

5. Наконец, решающим условием возникновения авторитаризма является лидер, обладающий авторитетом, признаваемый большинством нации, что обеспечивает возможность бескровного, мирного захвата власти определенной политической группировкой. В ином случае неизбежна гражданская война, решающая спор между партиями и вождями.

Поскольку режим авторитарной власти появляется не стольков результате случайного стечения обстоятельств, но всегда в той или иной мере выражает историческую необходимость, постольку он не может оцениваться однозначно. Наряду с авторитарными режимами консервативного (Сулла в Древнем Риме) или откровенно реакционного толка (Гитлер, например), были и такие, которые играли прогрессивную роль в историческом развитии своей страны, например Наполеон Бонапарт, Бисмарк, Петр 1.

 

Авторитаризм и социализм: командно-административная система

Иллюстрацией вышеприведенного тезиса может быть командно-административная система, установившаяся в нашейстране после Октябрьской революции и победы большевиков в гражданской войне. Эта система — результат предшествующего исторического развития России, а не злонамеренной воли одной партии или группы лиц (Ленина, Троцкого, Свердлова и др.). Она не была создана Сталиным, как утверждают многие ученые и публицисты, но только была доведена им до образцового состояния. Анализ природы командно-административной системы необходим по двум причинам. Во-первых, отождествление командно-административной системы и сталинизма выводит из-под критического анализа политическую практику послеоктябрьского периода и не дает возможности объективно осмыслить характер Октябрьской революции, а также оценить деятельность Ленина и партии большевиков в 1917 году. И во-вторых, потому, что теоретически и политически непродуманная, хаотически суетливая и непоследовательная десталинизация нашего общества таит в себе угрозу возникновения новых авторитарных режимов как в стране в целом, так и в ряде республик, в первую очередь в тех, где десталинизация проводится наиболее радикально (Грузия, Россия). Либо возможна консервация прежнего типа авторитаризма — коммунистического (Азербайджан, Казахстан, республики Средней Азии).

Каковы основные черты послеоктябрьской политической системы, позволяющие охарактеризовать ее как авторитаризм?

Начиная с 1861 г., Россия переживала процесс индустриализации, сопровождаемый реформированием многих сторон жизни общества, резкой ломкой традиционного исторического уклада. Поскольку этот процесс шел зигзагообразно, то муки модернизации не находили соответствующего разрешения, что вело  к накоплению кризисных явлений, приведших к первой русской революции. Мировая война усугубила кризис общества, доведя его до высшей точки, точки антагонистического противостояния самодержавного государства и общества.

В этот период в России происходило становление новой социально-классовой структуры общества, но становление затянутое. Новые индустриальные классы составляли малую часть населения, большая часть которого все более подвергалась пауперизации, включая и дворянство. Это обеспечивало господство маргинальных слоев в городе и деревне, размытый характер социальных отношений, резко повышало степень социальной и политической активности этих слоев. Последнее, в свою очередь, оказывало разрушительное давление на формирующуюся социально-классовую структуру, тормозило ее становление.[24]

Война в высшей степени усилила роль государства, его вмешательство в жизнь общества и контроль за нею, возросло значение бюрократии для успешного функционирования исполнительной власти, усилилась роль армии во внутренней жизни страны. Страна вставала на грань выживания, что способствовало укреплению в массовом сознании национальной идеи и поиску сильной личности, способной воплотить эту идею в жизнь, спасти страну от военного, экономического и политического краха. Предоктябрьская Россия искала в авторитаризме выхода из кризиса, и вероятность демократической альтернативы была крайне мала. Керенский или Корнилов— два вождя, за которыми стояли различные варианты авторитарного режима. Составившие третью силу большевики были обречены на авторитаризм, ибо иной вариант выхода из кризиса был невозможен в той ситуации. Разразившаяся после революции гражданская война была только спором между различными вариантами авторитаризма.

Таковы исторические предпосылки, обусловившие авторитарный характер послеоктябрьской политической системы. Ее основные черты:1) монополия компартии на политическую власть (диктатура партии), превратившаяся после Х съезда партии в монополию на власть правящей верхушки, внутри которой шла ожесточенная борьба за лидерство, обострившаяся после болезни и смерти Ленина;2) слияние законодательной, исполнительной и судебной власти;3) сверхцентрализация управления экономической, политической и духовной жизнью общества;4) роль бюрократии и военно-полицейского аппарата (ВЧК—ОГПУ) становится решающей;5) прямое использование насилия по отношению к оппозиции и инакомыслящим и государственный терроризм;6) агрессивные внешнеполитические установки, выражавшиеся то в стремлении разжечь пожар мировой революции, то в создании образа страны— «осажденной крепости»;

7)идеология особого— советского и социалистического— национализма, которая внутри страны проявлялась в унификации национально-культурных черт различных народов, в стремлении создать единый советский народ, а вовне— в попытке навязать советский образ жизни другим странам;

8)создание харизмы Ленина, под прикрытием которой и от имени которой действовали его преемники, освящая этой харизмой («верность заветам Ленина», «верность принципам марксизма-ленинизма») свое правопреемство, объявляя ее источником легитимности собственной власти.

Какова общая оценка советского авторитаризма? Он был выражением и продолжением политики, направленной на индустриализацию страны, и в этом отношении отвечал исторической необходимости. Но в то же время он был детищем непоследовательности этой политики и ее альтернативой. Продолжая политику царского правительства на централизацию управления экономикой, советский авторитаризм разрушил слабую еще систему институтов гражданского общества, несомненно способствовавших индустриализации и цивилизации русского общества, как якобы главного их противника. Считая, как и Столыпин, патриархальность деревни тормозом экономического развития, большевики пошли в прямо противоположном направлении. Тем самым политика авторитарного государства вошла в резкое противоречие с потребностями исторического развития, вызвав необходимость перерастания советского авторитаризма в какую-то новую форму.
Отличия тоталитарных и авторитарных режимов.

Режим тоталитарной власти в отличие от авторитаризма оказывается внеполитическим образованием— в эпоху тоталитаризма политические отношения и институты в обществе, по существу, исчезают или становятся формально-декоративными. Организация тоталитарной власти имеет иерархический характер: вверху пирамиды находится вождь, обладающий абсолютной, ничем не ограниченной властью; внизу— массы, столь же абсолютно ему подвластные. Такая организация власти формально сходна с авторитаризмом. В действительности же тоталитарная власть неделима на уровни: на любом уровне социальной иерархии индивид, обладая властью, обладал тем самым абсолютной властью над вверенным ему «объектом». Различие было именно в объекте приложения власти, но не в ее характере. Например, любой начальник районного масштаба обладал всеми атрибутами власти— партийной, хозяйственной, судебной, карательной и т.п. Поэтому для функционирования тоталитарной власти не нужно было принуждения, идущего сверху вниз: тоталитарный индивид добровольно подчинялся вышестоящему, получая в обмен на покорность возможность абсолютной власти «на своем месте». Можно сказать, что ограничения в структуре тоталитарной власти вытекали из пересечения индивидуальных властей, что создавало непрерывное и постоянное напряжение во всех узлах системы и было источником энергии, питавшей существование этой системы.

Основные моменты различия тоталитарного и авторитарного режимов в следующем:

1. Наиболее серьезный момент связан с пониманием цели, «исторической миссии» данного режима, будь то доктрина «расового превосходства», специфические национально-имперские идеи или какие-то другие. Можно сказать, что тоталитаризмом на первых порах двигала та или иная утопическая мечта, направленная против либеральной демократии, капиталистической экономической системы и в какой то мере отвечавшая чаяниями большинства населения страны. Подвижники тоталитарного идеала рассматривали его как прообраз будущего миропорядка. Поэтому тоталитаризм не только ориентирован «вовнутрь», т.е. на создание совершенного общества в какой-либо отдельной стране, но и пытается реализовать свои потенции «вовне», т.е. распостранить аналогичный своему общественный строй на другие страны, и в этом он, пожалуй, мало чем отличается от некоторых нынешних демократий.[25]            

Авторитарные государства в подавляющем большинстве случаев не ставят перед собой задачу полного преодоления предшествующего социального строя. Военные хунты в Латинской Америке обычно приходили к власти под лозунгами сохранения утвердившегося порядка, избавления от реальной или мнимой угрозы его изменения. Авторитаризм склоняется к идее органичного развития, под которым часто скрывается желание воспрепятствовать вообще всяким заметным изменениям.

2.Другой признак, по которому различаются тоталитарные и авторитарные системы, заключается в неодинаковой степени регламентации различных аспектов общественной жизни в них. Тоталитаризм стремится реализовать утопический идеал во всех сферах общественной жиизни. В результате предполагается не только создание и пропаганда новой системы ценностей, но и формирование такого политизированного человека, индивидуальность которого должна быть подчинена коллективности, растворена в ней. Для авторитаризма, напротив, характерна намеренная деполитизация масс, их довольно слабая политическая информированность.

3. Зачастую при авторитаризме формально существуют парламент, партии, разделение властей и другие атрибуты демократии: гражданское общество не полностью поглощено государством, и возможно даже «дозированное инакомыслие».[26] Диктатура может признавать или терпеть  определенные социальные конфликты. При ней продолжает существовать целый ряд влиятельных в политическом отношении групп давления (государственная бюрократия, военные, крупная буржуазия и т.д.), которые, защищая свои интересы, прежде всего экономические, могут блокировать принятие неугодных им решений.

4. Авторитарные диктатуры предпочитают сохранять традиционные классовые, сословные или племенные перегородки, которые тоталитаризму чужды. Тоталитаризм в период становления в соответствии со своим утопическим идеалом разрушает прежнюю социальную структуру, разрывает традиционные социальные связи, ликвидирует сложившуюся прежде социальную дифференциацию, т.е. «превращает классы в массы».[27]

Это одновременно порождает огромный слой людей, утративших свои социальные корни и готовых следовать за новыми вождями, которым они безоговорочно доверяют. Тоталитарные режимы активно вторгаются в экономическую сферу либо устанавливая над ней строгий контроль, либо подвергая её полному или почти полному огосударствлению.

5. Многие авторитарные режимы стремились сохранить прежний социально-экономический уклад. Латиноамериканские хунты, например, подходили к делу довольно прагматично. Военные академии в Бразилии и в Перу давали своим выпускникам не только военные знания; они включали в программу обучения и курсы экономической науки, управления, основы социологии и т.д. Это позволяло им трезво оценивать преимущества той или иной системы хозяйствования. И, захватывая власть, военные оставались скорее контролерами, чем специалистами. Они весьма осторожно относились к экономическим процессам, а непосредственное управление ими, как правило, поручали специалистам из гражданских лиц. В противоположность тоталитарным диктатурам такие авторитарные режимы, как например, в Южной Корее, на Тайване, оказались достаточно эффективными в экономическом отношении.

6. Еще одно различие между тоталитаризмом и авторитаризмом заключается в самой структуре власти. В тоталитарной системе центром власти является одна партия, и партийные органы пронизывают весь государственный аппарат, общественные организации и производственные структуры. Решения партийных органов служат руководством к деятельности для всех остальных центров власти, а также для армии и службы внутренней безопасности.

            В авторитарных диктатурах государство обладает высшей ценностью, являясь средоточием властных функций. Само государство подчиняется в своей деятельности своду норм, зафиксированных в законодательных кодексах их стран, и по своей сути призвано осуществлять не рпрессивную, а управленческую функцию.[28] Безусловно, факты коррупции и прямого здоупотребления законом в авторитарных государствах более чем часты, но идея государства как надклассового верховного арбитра, которое в случае необходимости может силой прекращать социальное противостояние, очень живуча.

             Еще одно из отличий авторитаризма от тоталитаризма заключается в том, какую роль играют в обоих режимах репресии. В период зарождения, становления и господства тоталитарная диктатура осуществляет системаический террор по отношению к своим противникам легально и организованно. Он проводится секретной службой безопасности, значение которой со временем возрастает настолько, что она пытается соперничать с правящей партией за власть.

            Авторитарный режим также имеет тайную полицию, которая часто попирает закон и терроризирует противников режима. Но массовые узаконенные репрессии с созданием специальных лагерей авторитаризму, как правило не свойственны. Авторитарные диктаторы обычно применяют тактику избирательного террора, направленного на устранение или запугивание оппозиционных депутатов, видных общественных деятелей, несогласных с политикой режима, и т.д.[29] Чаще всего с ослаблением репрессий начинают расти и набирать вес в обществе, в политической борьбе оппозиционные силы, и тоталитаризм постепенно перерастает в авторитаризм.

Конечно, отмеченные различия между диктатурами тоталитарного и авторитарного типов не следует абсолютизировать. Многие режимы являются как бы промежуточными между ними и объединяют признаки разных типов в силу особенностей своего политического опыта. Целый ряд стран в наши дни совершает переход от диктатуры к демократии и с трудом поддается однозначному определению согласно принятой в современной политологии классификации.
Глава 3. Современные авторитарные режимы.
 Наш век так и не стал эпохой полного торжества демократии. По-прежнему больше половины населения земного шара живет в условиях авторитарных или тоталитарных диктатур. Последних становится все меньше, практически оставшиеся диктаторские режимы относятся к авторитарным и существуют в странах «третьего мира».

 После 1945 года десятки стран освободились от европейского колониализма, и их руководители были полны оптимистических планов быстрого экономического развития и социального прогресса. Некоторые наблюдатели полагали, что иным метрополиям придется кое-чему поучиться у своих бывших колоний. Но вторая половина ХХ в. обернулась скорее трагедией, чем триумфом освободившихся стран. Лишь многим из них удалось достичь политической демократии и экономического процветания. За последние тридцать лет десятки стран «третьего мира» переживали бесконечные серии переворотов и революций, которые подчас бывает трудно отличить друг от друга. На смену одному авторитаризму приходил другой, как это было, например, в Иране, когда в 1979 году вместо шахского режима утвердилась власть Хомейни. В странах «третьего мира» диктатуры доминируют и часто находят там поддержку у большинства населения. Этому способствуют некоторые особенности развития восточных обществ.

К ним относится, во-первых, специфическая роль общины.[30] Политический и культурный опыт стран Азии, Африки и в меньшей степени Латинской Америки не пронизан идеей самостоятельной ценности человеческой жизни, не содержит в себе представления о позитивном значении индивидуальности. Человек мыслится как часть целого, как член определенного общества, нормам которого  он должен подчиняться и в мыслях, и в поведении, т.е. коллективное довлеет над личным. Велика и роль разного рода лидеров, которые берут на себя право толкования норм и воплощают в своем лице единство общины, клана и т.п.

Здесь господствуют такие отношения, когда глава общины «опекает» её членов, а за это они обязаны «служить» ему верой и правдой. В таких обществах ориентирами политического поведения служит не мировоззрение, а поведение руководителей общины, клана и т.д. В большинстве стран «третьего мира» политические противники и разделяются в основном по признаку клановости.

Во-вторых, «в третьем мире» значительным весом обладает государство, поскольку гражданское общество еще не развито. Отсутствует мощный средний слой, способный стать опорой демократии и сильной гражданской власти. Возрастает роль исполнительной власти, являющейся консолидирующей силой общества, поскольку оно разделено многочисленными религиозными, этническими, сословными и иными перегородками и ни одна политическая сила в нем не может стать гегемоном.[31] При таком положении дел только государство может мобилизовать все средства для  модернизации и ускоренного развития.

Указанные моменты создают предпосылки для авторитарной власти. Почти все попытки приобщения стран «третьего мира», например стран Африки, к демократии путем копирования конституций и политических систем стран-метрополий оказались неудачными. Установившиеся там непрочные «демократии» не были результатом долгой и упорной борьбы самих народных масс за свои права, как это было в Европе.

В конце 50-х-начале 60-х годов,  авторитарные режимы, прежде всего военные диктатуры, находили своих сторонников не только в развивающихся странах, но и среди некоторых представителей академической общественности Запада. Ряд политологов и  политиков считали,  что эти режимы являются наиболее подходящим типом власти для стран, совершающих переход от традиционного к индустриальному обществу. Возлагались надежды на то, что армия как наиболее организованная сила сможет провести все необходимые преобразования «сверху», что она в состоянии противостоять коррумпированным элементам в государственном аппарате    и является символом национального единства, поскольку набирается из различных  социальных слоев,  национальностей и регионов. Некоторые наблюдатели  из США и Западной Европы предполагали, что при помощи военных можно легче всего внедрить в освободившихся странах  западные экономические и политические принципы.[32]

Действительность оказалась иной. В большинстве африканских и азиатских стран в условиях господства военных авторитарных диктатур армия обнаружила чрезмерную склонность к бюрократизации и организационной рутине. Среди военных процветали коррупция и кумовство. Военные расходы резко увеличивались за счет столь же резкого сокращения средств для проведения необходимых реформ. Военные чаще всего оказывались неспособными создать такие политические институты, в деятельности которых могли бы участвовать представители различных политических течений и сил. Наоборот, они стремились поставить все сферы общественной жизни под собственный контроль. В большинстве случаев не подтвердилась и вера в способность армии стать объединяющим центром разных социальных групп.

Армии не смогли противостоять этническому и конфессиональному расколу, племенным разногласиям и сепаратистскому движению. Во многих армиях «третьего мира» существует несколько различных группировок, организующих заговоры и контр заговоры. Это нередко приводит к затяжным кровавым конфликтам (Пакистан, Чал, Уганда и т.д.).

Режимы с частыми военными переворотами получили название преторианских по аналогии с Древним Римом, где преторианская гвардия часто возводила на престол угодного ей претендента или свергала его, если он не устраивал её своим правлением. Поэтому для большинства современных «императоров и спасителей отечества» поддержка армии остается основным источником сохранения власти и предметом главных забот. «Солдаты, могу ли я рассчитывать на вас?» — так сформулировал Наполеон, пожалуй, главный для всех авторитарных  руководителей вопрос.

Преторианские режимы отличаются крайней неустойчивостью власти.[33] Иногда борьба за власть превращается в гражданские войны, но бывают случаи, когда переворот осуществляются, как в некоторых африканских странах, лишь при помощи роты солдат.

Современный авторитаризм имеет различные формы и во многом отличается от прошлых вариантов. Например, в Латинской Америке в ХХ – начале ХХ в. авторитарными лидерами были каудильно-самозванные хозяева отдельных территорий, которые зачастую имели собственные вооруженные отряды. Это было возможно при слабом национальном правительстве, которому каудильо не подчинялись, а нередко прибирали его к рукам. Позднее авторитарные лидеры стали обладателями по преимуществу национальной, а не локальной власти, использовавшими в своих целях армию.[34]

Однако возникает вполне законный вопрос: если авторитарный режим нарушает конституцию и права человека, то как он добивается массовой поддержки и оправдывает свое существование в глазах сограждан? Ведь не везде и не всегда для этого используется террор, чаще, пожалуй, авторитарная система пытается словом или как-то иначе, но убедить, а не заставить силой поверить в правильность своих методов и мер. Поскольку ссылки на закон и традицию подчас выглядят кощунственно, постольку диктаторы, как правило, мотивируют свои действия, проводимую ими политику «суровой необходимостью навести порядок», «национальными интересами» и т.п. Харизматический элемент всегда был главным фактором в стремлении оправдать диктатуру.

Диктатору помогает, и определенная популярность его в народных массах, поэтому и сами диктаторы, и их сподвижники стараются убедить общественное мнение в том, что их интересы совпадают с интересами широких народных масс и что они действуют от имени здоровых сил общества. Нередко социально-политические амбиции лидера, а иногда и его искренняя уверенность в своих силе и правоте заставляют его апеллировать к общественному мнению и ради этого уделять особое внимание созданию собственного позитивного образа (имиджа) в глазах сограждан.

Очень часто авторитаризм оправдывает свою политику служением национальной идее, чем привлекает массу сторонников. Такой прием лучше всего срабатывает тогда, когда всем становится ясно, что ни практически беспрерывные заседания парламента и партийных клубов, ни пакеты принимаемых законов, ни на шаг не продвигают дело вперед. Если власть бессильна и в её коридорах царит полная апатия, если система неэффективна и вызывает раздражение граждан, то опасность диктатуры повышается многократно. Диктатор приходит к власти под лозунгами забвения партийных распрей во имя высшего дома перед Родиной.

Во второй половине ХХ в. диктаторы стремятся  приобрести и определенную идеологическую окраску.

Подобно тоталитаризму, западные исследователи различают авторитаризм левого и правого толка[35],  хотя здесь это различие проявляется менее четко. Левые  авторитарные диктатуры основываются на различных версиях социализма (арабского, африканского и т.д.).

К ним можно отнести многие прежние и нынешние режимы, такие, например, как диктатора Дж. Ньерере в Тазании, Х. Асада в Сирии и многие другие. Они возникли в 60-70-х годах, когда привлекательность социализма в мире была довольно высока, поскольку советская система демонстрировала тогда высокие темпы развития и щедро помогала своим последователям в освободившихся  странах.[36]

Лидеры освободившихся государств стремились перенять общую схему: одна партия, руководство всеми политическими организациями из  единого центра, государственная собственность в экономике, доступная широким массам населения пропаганда и т.п. Большое впечатление производили на них быстрая индустриализация СССР при помощи командных методов руководства и подъем его военный мощи. К тому же социализму, ценности которого эти лидеры решительно отвергали.

Многие левые диктатуры, как, например, во Вьетнаме, утвердились в развивающихся странах, взяв в свои руки  руководство национально-освободительным движением. Однако, даже подчас некритически воспринимая опыт СССР, эти страны по существу оставались верными своим многовековым традициям: нередко за гуманизмом слов скрывалась и скрывается борьба за власть или племенные антагонизмы, оппозиционные кланы объявляются «враждебному режиму» и против них начинается борьба. То отрицательное, что несла в себе копируемая политическая система, многократно усиливалось в авторитарных режимах левого толка: культ лидера, раздутый бюрократический аппарат, административно-командный стиль руководства жизнью страны, практика постоянных рывков вперед и т.п. Например, в Танзании в 1973году было принято официальное решение о том, что все 12 млн. крестьян должны объединиться в коллективные хозяйства в течение трех лет, но это привело почти к полной деградации сельскохозяйственного производства и к острой угрозе голода. [37]

В условиях однопартийной системы партия подменяет собой все другие общественные организации и движения, и хотя Конституция, законы существуют, все-таки правовое государство не складывается. Не может сформироваться и гражданское общество, поскольку возможностей для ущемления индивидуальных свобод граждан, прав человека остается чрезвычайно много. По существу такая политическая система имеет авторитарный характер. Со временем преимущества системы экономических отношений, основанных на примате государственной собственности, постепенно сходили на нет. Отказ от такого средства стимулирования производства, как рынок, создавал почву для волюнтаризма      и субъектизма в принятии хозяйственных решений, вел к снижению заинтересованности работников в результатах труда. С помощью подобной экономической системы трудно было эффективно, адекватно реагировать на новые глобальные явления в мировом хозяйстве. Отсутствие гибкости, мобильности не позволяло ей быстро перестраиваться, переналаживаясь на изменявшиеся внешне и внутриполитические условия тех стран, где она господствовала. Характерны для раннего периода, трудовой энтузиазм постепенно иссякал, наблюдалось все больше расслоения населения.

Эти и многие другие факторы обуславливали появление социальных групп с разными экономическими, политическими и т.д. интересами. Такой плюрализм интересов требовал реформы политической и экономической систем. Началась пора преобразований.

Однако в скоре выяснялось, что просто заменить прежнюю модель другой, предлагаемой Западом невозможно. Недостаточно высокий уровень социально-экономического развития и включенность человека в определенную традиционную общность ограничивают формирование индивидуального начала и заставляют его доверяться авторитету определенного лидера. И хотя руководители стран, переживающих полосу реформирования, говорят о переориентации своей политике и кое-что там действительно меняется, тем не менее, целый ряд примеров свидетельствуют о том, что суть авторитарных режимов остается прежней: отсутствует легальная сменяемость лидеров, доминирует одна партия с вертикально-иерархической структуры, что сказывается на принципах формирования всех других структур в государстве, многие демократические нормы по-прежнему декларируются, но не реализуются на практике и т.д..

К правым авторитарным режимам относятся арабские монархии Ближнего Востока (Иордания, Саудовская Аравия, Кувейт и некоторые другие), ряд азиатских государств (Сингапур, Индонезия и т.д.), бывшие латиноамериканские страны в период господства хунт, отдельные африканские государства.[38]

Классический пример военного авторитаризма, существовавшие  в 60-80х годах в Латинской Америке хунты. Приходя к власти, они стремились исключить всякую возможность политического радикализма и революции, надеясь обеспечить себе поддержку большинства населения не только путем прямого подавления инакомыслия, но и за счет «пропаганды делом»- формирования эффективной экономической политики, развитие отечественной промышленности, создания рабочих мест и т.п.

Такая политика не всегда означает переход к экономическому либерализму, поскольку любой военный режим пытается выбрать свой способ реализации поставленных целей. Например, различной была степень вмешательства государства в экономику и участия иностранного капитала: в  Бразилии осуществлялось государственное планирование, в Аргентине был создан большой общественный сектор экономики, в Чили же Пиночет, напротив, приватизировал существовавший там до него аналогичный сектор.

Таковы противоречивые основные звенья экономической политики хунт.

Чилийский опыт свидетельствует о том, что демократия в «третьем мире»- вещь довольно хрупкая. Поспешно проводимые реформы просоциалистической направленности способствуют политической нестабильности и установлению авторитарных режимов известную роль сыграл внешний фактор- влияние и помощь США или СССР. Конечно, никакая сверхдержава не может контролировать все процессы в «третьем мире», но всегда пытается использовать в своих  интересах внутренние конфликты в этих странах. До сих пор многое в развитии стран «третьего мира», в судьбе того или иного авторитарного режима определялось их позицией в конфликте между Востоком и Западом, тем, чью страну они занимали в нем, чью модель развития брали на вооружение и т.д.[39] США, как и прежде СССР, всегда опекали своих экономически менее развитых союзников, предоставляли им военную и финансовую помощь. Особенности политической системы и моральные качества руководства при этом никогда решающего значения не имели.

В целом сегодня можно констатировать, что новая ситуация в мире благоприятствует переходу от диктаторских режимов к демократическим.
 
Глава 4. Переход от диктатуры к демократии.  Проблемы и особенности перехода к демократии в России.        


    продолжение
--PAGE_BREAK--Мировой опыт.
Историческая закономерность такова, что тоталитарно-авторитарные режимы устанавливаются в тех странах, которые задержались с социально-экономической модернизацией и которым приходится проводить её крайними, чрезвычайными методами. Эти режимы характерны для стран среднего уровня развития, вступивших в индустриальную цивилизацию тогда, когда страны «первого эшелона» капитализма переживали уже стадию расцвета.

Характер политического режима (буржуазно-демократический, авторитарный) зависит прежде всего от масштабов капиталистического пространства и степени развития демократии. Если это пространство большое, стабильное, как в развитых индустриальных странах, то буржуазно- демократический режим сильный, стабильный, а у  оппозиционных ему сил нет повода устанавливать альтернативную систему власти, ибо базовая система функционирует в основном эффективно. В странах развитого капитализма крайне оппозиционные силы маргинальны, находятся на обочине политической системы и не могут претендовать на ведущую роль в ней. В этих странах в принципе невозможно установление тоталитарно-авторитарных режимов, хотя иногда в кризисные моменты могут появляться харизматические личности вождистского типа, выводящие страну из кризиса, но их появление не разрушает существующую систему и структуру власти, а наоборот, укрепляет её.

Установление тоталитарно-авторитарных режимов означало отказ от ценностей либерально-демократической системы, но эта система не могла эффективно функционировать в странах запоздалого развития капитализма из-за отсутствия необходимой социально-экономической базы и принимала здесь рахитичные, неразвитые псевдопарламентские формы.[40]

В конце XIXв. на Западе повсеместно появились признаки либерализма, вызванного дальнейшим развитием индустриального общества, которое потребовало соответствующих преобразований в политической сфере. Кризисные явления усилились на рубеже веков, а в 30-е годы ХХ века разродился глобальный кризис капиталитализма, который развитые страны успешно преодолели, укрепив и стабилизировав капиталистическую систему, не выходя за пределы либеральной доктрины, но произведя необходимую корректировку её. Страны же запоздалого развития, для того чтобы выжить в условиях катастрофического кризиса, вынуждены были на переходный период установить тоталитарно-авторитарные режимы, имевшие определенные различия в зависимости от внутренней ситуации в каждой стране. Эти режимы полностью отрицали либеральную доктрину и созданные на её основе буржуазно-демократические режимы.

Страны запоздалого развития попытались прежде всего преодолеть индивидуализм – сердцевину либерально – демократического мировоззрения, заменив его коллективизмом (в Италии, Испании, Португалии), основанным на неограниченной, по сути диктаторской власти вождя,[41] которому отныне подчинялся и репрессивный аппарат.

Индивидуализм не соответствовал внутреннему состоянию большинства населения Италии, Испании, Португалии, Германии, а также России на рубеже веков. В этих странах, отстававших в социально-экономическом развитии, сохранялась своя, отличная от передовых западных стран фидлософская традиция, согласно которой человек не существовал отдельно, независимо как личность, как субъект, а находился в гармоничном единстве и равновесии со всей Вселенной, был связан органическими родственными узами и с Богом, и с миром, и с ближним. В России эта вертикально-иерархическая традиция, связывавшая земной и небесный миры, воплотилась в православном вероучении, в Италии, Испании, Португалии – в католической доктрине.

Протестантская доктрина, которая в новое время легла в основу мировоззренческих устоев жизни в передовых индустриально развитых странах Запада, в корне противоречила этой традиции: они низводила небесное на уровень земного, в горизонтальную плоскость неорганической традиции, разрывающей первичные связи человека с Богом, с миром и себе подобными и делающей центром Вселенной обособленного атомизированного индивида. Предполагалось, что такой обособленный индивид может по своему произволу устанавливать отношения «общественного договора».[42]

Психологические основы тоталитаризма-авторитаризма заложены в самой либеральной доктрине, в которой существуют как бы два внутренних течения: одно направлено вперед, в будущее, а другое – назад, в прошлое.

В развитых странах первое получает возможность полного и беспрепятственного развития, а в странах, отставших от «первого эшелона», оно не смогло набрать силу и стать ведущим. Возобладало второе течение, в результате чего большинство населения в кризисный переломный период устремилось назад – в прошлое, в средневековье, чтобы восстановить утраченное органическое единство мира, разрушенное с наступлением «железного»XX в. Но к тому времени первичные узы были уже разрушены, и на основе органической традиции были насильственно воссозданы вторичные вертикальные-иерархические структуры тоталитарно-авторитарных режимов.[43]

В разных странах этот процесс проходил неодинаково. Причем в странах Южной Европы и Германии разрушение либеральной диктрины и временный отказ от буржуазно-либеральной доктрины и временный отказ от буржуазно-демократического варианта развития не означали отказа от рыночной экономики, основанной на плюрализме форм собственности. Там сложилась парадоксальная ситуация: антилиберальные по своей сути тоталитарно-авторитарные режимы, провозгласив отказ от либерализма, провозгласив отказ от либерализме, тем не менее создали условия и предпосылки для его произрастания на местной почве, из местных реальностей, а не благодаря занесенным, заимствованным идеям. Авторитетные режимы южноевропейских стран отсекли нежизнеспособные и хилые парламентские режимы и на основе воскрешения органической традиции, а впоследствии с помощью Запада создали материальные условия для возникновения либерализма «изнутри».[44]

В Испании именно франкистский авторитарно-диктаторский режим осуществил социально-экономическую модернизацию страны – задачу, с которой в предшествующий период не могла справиться ни одна политическая сила. В Португалии Салазар оказался более «дальновидным» политиком: он всячески затягивал процесс модернизации, как бы предчуствуя, что в итоге она покончит с его режимом. Сама практика предсказывала ему, что следствием социально-экономической модернизации является модернизация политическая, которая предполагает смену органической традиции на неорганическую с её приоритетом земных ценностей перед небесными.[45]

Придя к власти в 30-е годы, тоталитарно-авторитарные режимы в Германии, Италии, Португалии и испании начали искуственно наращивать капиталистическое пространство, используя для этого уже имевшийся плацдарм. Они не разрушали существовашую в их странах рыночную экономику, а излечивали и укрепляли её защитными  мерами, полностью изолировав от внешнего мира. Такая замкнутая самодостаточная система называется автаркической (греч: autarkeia – самоудовлетворение) и формируется в условиях хозяйственного обособления страны.

Автаркической системе в экономической сфере соответствовала в политической сфере вертикально-иерархическая структура власти, которая подчинялась единоличной воле диктатора. В противоположной ей горизонтально-атомистической структуре либеральной демократии, в политической сфере, основанной на независимости, формальном равенстве и партнерстве всех элементов, в экономической области соответствуют состязательные рыночные отношения.[46]

Тоталитарно-авторитарные режимы в Германии и южноевропейских странах, стремясь сохранить и оградить от внешних воздействий наличное капиталистическое пространство, выдвигали лозунги, аппелировавшие, как в условиях демократии к Нации, Истории, Традиции, но придавали им гипертрофированную форму. В России либеральное политическое и социально-экономическое (капиталистическое) пространство было по существу полностью ликвидировано, и социализм принял вид антикапиталистической модели. Сейчас капиталистическое пространство (рыночная экономика) и адекватная ей политическая система создаются заново.

Процесс становления демократии длителен и достаточно сложен. Известно, что к современному демократическому государственному устройству западные страны шли очень долгое время. В Англии, например, борьба в защиту индивидуальных прав граждан и общества от произвольного вмешательства королевской власти просматривается еще с XII в.
Переход к демократии наиболее вероятен в условиях мирных перемен. Одну из форм трансформации можно назвать реформой сверху, что происхо-дит тогда, когда авторитарные правители по своей воле, обусловленной не давлением со стороны оппозиции, а осознанной необходимостью, решают изменить систему. При этом они обладают достаточной мудростью и целеустремленностью, чтобы воплотить в жизнь программу демократических перемен. Политическая активность масс в этом случае должна ограничиваться институциональными формами, т.е. осуществляться не в форме спонтанных выступлений, бунта, а через существующие политические институты и должна контролироваться властями. Взрывы же стихийной политической активности масс сопровож-даются анархией, разрушительными последствиями и приводят к ужесточению власти вплоть до установления диктатуры под предлогом восстановления об-щественного порядка и безопасности. Как реформы сверху, осуществлялось движение к демократии в Турции, Бразилии, бывшем СССР, Венгрии и др. странах.

Однако реформы сверху далеко не всегда заканчиваются успехом. Тому есть ряд причин. Например, недостаточная последовательность реформаторов. Они обычно хотят, чтобы система была более демократической, но также и того, чтобы сами они оставались у власти достаточно долго. Стремясь уничтожить систему, порождающую преступления, они сами могут совершать преступления, если появляется угроза их власти. Например, М.С.Горбачев стремился демонтировать тоталитарно-бюрократическую систему, основанную на силовых репрессивных методах. Но сам он так и не смог отказаться от таких методов, о чем свидетельствуют события в Тбилиси, Вильнюсе, Риге и Баку в 1991 гг. Бывает и так, что реформаторы оказываются как бы между двух огней, т.е. на них воздействуют две силы. С одной стороны, это люди, имеющие власть. Как правило, это консервативно настроенные руководители, контролирующие значительную часть государственной машины, армию, полицию и т.п. И реформатор должен быть очень осторожен в своих действиях, иначе его отстранят от власти свои же коллеги. С другой стороны, его реформы порождают надежды, воодушевляют людей, вызывают массовые народные движения, которых еще недавно не было. При этом разгоряченные люди требуют демократии немедленно. Размах политической активности народа может испугать консерваторов у власти. Такая ситуация может завершиться переворотом и установлением жесткой авторитарной власти. Поэтому реформы сверху нередко заканчиваются провалом.

Начать демократические преобразования нелегко, но еще сложнее завершить их, требуются неизмеримо большие усилия. Уход старого режима еще не даёт автоматической гарантии того, что демократия будет успешно построена. Появляется немало проблем, которые предстоит решать. Важнейшим условием успеха демократизации является политическая стабильность, предполагающая реформирование общества в рамках закона.
Демократизация порождает такое явление, которое Э. Фромм метко назвал «бегством от свободы». Речь идёт о том, что в условиях политической и экономической модернизации происходит ломка традиционных структур, в ко-торые были включены люди ранее; они лишаются привычных «опор», схем политического поведения. Происходит снятие традиционных ограничений, твердо направляющих жизнь человека в прежних условиях. Человек становится свободным, но одновременно на него ложится тяжесть ответственности за решения, касающиеся его собственной судьбы, а также проводимой в обществе полити-ки. В результате растерянный и дезориентированный человек оказывается не в состоянии выносить «бремя свободы». Ему кажется, что обрести прежнюю уверенность в себе и чувство стабильности можно, лишь жертвуя свободой в обмен на ощущение определенности, возникающее в рамках жесткой авторитарной системы, перекладывая всю полноту ответственности за принятие решений на вождя или режим. Разрушение коммунистических мифов, замена их рационализаторским миропониманием остро ставят вопрос о смысле человеческого существования. На человека обрушиваются сомнения; кто он, что он, зачем он живёт? В этих условиях значительная часть массы, предрасположенная авторитарному подчинению, стремится ассоциировать себя с авторитарно-тоталитарными идеологиями и движениями. Они придают растерянному индивиду иллюзорное чувство собственной значимости, а обожание вождя оборачивается символической приобщенностью к власти.[47]

В государствах СНГ явление «бегства от свободы» имеет свою специфику, связанную с особенностями нашего развития в прошлом. Народы этих государств оказались в наиболее сложном положении по сравнению с другими демократизирующимися государствами, поскольку сроки существования тоталитарных структур здесь были особенно велики и произошел почти полный раз-рыв с прошлым, его экономическими и политическими механизмами, традициями и опытом. В результате тоталитарные порядки вошли в плоть и кровь народа. Они нередко определяют, причем на бессознательном уровне, восприятие действительности, сам способ мышления. Отсталая политическая культура большинства населения, отсутствие демократических традиций, засилье бюрократии приводит к тому, что введение демократических институтов приобретает зачастую декларативный характер, в самой же демократии выпячивается лишь её внешняя сторона в ущерб содержанию.В целом же явление «бегства от свободы» связано и с некоторыми особенностями самой демократии. Изначально, как уже было сказано, с ней ассоциируются многие возвышенные идеалы и цели — народовластие, индивидуальные свободы и права человека, плюрализм, всеобщее благосостояние и т.п. Однако в действительности демократия этого не гарантирует. Главное заключается совсем в другом — демократия создаёт лишь условия для достижения этих целей на уровнях и всего общества, и отдельной группы, и гражданина. А вот произойдет это или нет, зависит от того, как будет протекать политический процесс, какие силы в нем будут участвовать, какие — им противостоять, какие способности будут ими проявлены и какие привходящие обстоятельства скажутся на исходе данного процесса.
В демократической системе нет и не может быть органически присущих ей механизмов, полностью предохраняющих от прихода к власти авторитарных сил. Однако демократия — что очень важно — создаёт институциональные механизмы и стимулы для вовлечения потенциальных своих противников в демократическую дискуссию, а тем самым и в демократический процесс, способный, в конце концов, превратить их в демократов.[48]

    продолжение
--PAGE_BREAK-- Реформирование военно-гражданских отношений.


Рассматривая процесс перехода от деспотического режима к демократическому нельзя не упомянуть о трудностях при реформировании военно-гражданских отношений.

За последние два десятилетия в мире произошел грандиозный революционный переворот, в ходе которого почти в сорока странах авторитарный режим сменился демократическим правлением. На самом деле под названием «авторитарный режим» скрывались весьма непохожие друг на друга формы правления, такие как военные хунты в Латинской Америке и в других регионах, однопартийное руководство в коммунистических странах и на Тайване, единоличные диктатуры в Испании, на Филиппинах, в Румынии, расистская олигархия в Южной Африке. Переход к демократии также осуществлялся по-разному. В некоторых случаях реформаторы пришли к власти в рамках авторитарного режима и начали осуществление демократических преобразований. В других случаях переход стал результатом переговоров между властью и оппозицией. В некоторых странах авторитарный режим был свергнут или рухнул сам. Были также случаи, когда падение диктатуры и установление выборной власти осуществлялось при вмешательстве США.

Практически все эти авторитарные режимы, вне зависимости от их типа, имели одну общую черту, а именно: отношения между их гражданской и военной сферами оставляли желать много лучшего. Почти нигде не наблюдалось такого типа отношений, как в развитых демократических государствах. Этот тип отношений предполагает: 1/ высокий уровень военного профессионализма и осознание военными ограниченного характера их военной компетенции; 2/ фактическое подчинение военных гражданскому политическому руководству, которое принимает основные решения в области внешней и военной политики; 3/ признание политическим руководством за военными определенной сферы профессиональной компетенции и автономии; 4/ в результате — минимальное вмешательство военных в политику, а политиков в военную сферу.

В авторитарных государствах военно-гражданские отношения в той или иной степени отличались от данной модели. В государствах, где у власти стояли военные, гражданский контроль полностью отсутствовал, а военное руководство и военные организации зачастую выполняли функции, имеющие лишь отдаленное отношение к собственно военным задачам. Если власть в стране принадлежала единоличному диктатору, он стремился посадить своих людей на все ключевые посты в армии, чтобы обеспечить полный контроль, расколоть армию и поставить ее на службу удержания власти. В однопартийных государствах ситуация была несколько лучше, однако армия рассматривалась как орудие достижения целей партии, офицеры должны были быть членами партии и выполнять функции агитаторов и пропагандистов, партийные ячейки строились по типу военной иерархии /субординации, порядка подчиненности/, а последней инстанцией было не государство, а партия.

Таким образом, перед молодыми демократическими государствами встала грандиозная задача коренного реформирования отношений между гражданским и военным сектором. Конечно, эта задача была лишь одной из многих. Им также приходилось завоевывать авторитет у общества, разрабатывать новую конституцию, создавать многопартийную систему и другие демократические институты, проводить либерализацию, приватизацию и рыночные реформы в экономической области, где прежде действовала командная система или сильный государственный контроль, обеспечивать экономический рост, бороться с инфляцией и безработицей, сокращать бюджетный дефицит, бороться с преступностью и коррупцией, а также сдерживать конфликты и насилие, возникающие между национальными и религиозными группировками.[49]

Удалось ли молодым демократическим государствам справиться с этими проблемами? В лучшем случае — с переменным успехом, что подтверждает доводы противников демократии, таких как бывший премьер Сингапура Ли Куан Ю, которые утверждают, что демократическая форма правления порождает некомпетентность и недисциплинированность. Во многих странах экономические показатели ухудшились. Экономические реформы зашли в тупик, потеряли поддержку общества, старой авторитарной элите удалось поставить их на службу своим интересам. Усугубилась преступность и коррупция. Обыденным явлением стало нарушение декларируемых конституцией прав человека. Пресса либо попала под контроль, либо сама развратилась. Развал партийно-политических систем, субъективно-личностный характер их руководства обусловили невозможность создания эффективного правительства или ответственной оппозиции. Отсутствие авторитарного контроля способствовало обострению общинно-эгалитарных настроений и росту насилия. За немногочисленными исключениями в некоторых областях, новым демократическим правительствам вовсе не удалось обеспечить достойное управление страной.

Недостатки демократии породили ностальгию по авторитаризму. Люди в этих странах с тоской вспоминают свое прошлое и диктаторов, которые по крайней мере обеспечивали удовлетворение основных жизненных потребностей и при которых все худо-бедно работало. Это желание вернуться к авторитаризму было убедительно продемонстрировано в 1993 году в России, когда в ходе опроса общественного мнения 39 процентов жителей Москвы и Санкт-Петербурга заявили, что при коммунистах жить было лучше, и только 27 процентов признали, что лучше при демократии 2. А ведь это два самых богатых города России. Можно с уверенностью предположить, что в остальной России общественное мнение будет продемократическим в еще меньшей степени.

На фоне этой общей ситуации полных неудач и, в лучшем случае, простого удерживания на плаву успехи молодых демократических государств в области отношений между военной и гражданской сферой кажутся особенно впечатляющими. Естественно, в разных странах дела обстоят по-разному, и множество серьезных проблем еще не решено. Однако в целом можно говорить о серьезных успехах. Отношения между гражданской и военной сферами представляют собой яркое исключение по сравнению с весьма посредственными успехами демократических государств в других областях. Происходит сокращение влияния военных в политической области, а также политического вмешательства в дела армии. Кроме того, идет медленное, с остановками, но все же реальное движение в сторону создания таких систем военно-гражданских отношений, какие существуют в развитых демократических государствах. Новые демократические правительства смещают прежнее военное руководство и чуть ли не высылают его за пределы страны. Наложены ограничения на участие военных в политике. В результате создания новых министерств обороны и центральных штабов для осуществления контроля над армией были перестроены организационные отношения. Пока еще не везде пост министра обороны занимает гражданское лицо /Россия и несколько других важных стран остаются исключениями/, однако можно говорить о том, что процесс развивается в этом направлении. Ликвидированы специальные военные органы, осуществлявшие политическую власть, такие как португальский Совет революции. На высшие политические посты на смену военным пришли гражданские лица — например, в Турции и Португалии. В целом стало меньше военных на политических постах. В посткоммунистических странах больше нет контроля над армией со стороны коммунистической партии, а также предпринимаются серьезные усилия в области деполитизации армии.

Наряду с этими изменениями в большинстве молодых демократических государств предпринимаются усилия, направленные на перестройку армии и ее переориентацию на чисто военные задачи.  Почти во всех молодых демократических государствах вооруженные силы были сокращены в количественном отношении. Может быть, не всегда это было мудрым решением, однако, безусловно, является показателем некоторой формы гражданского контроля. В целом наблюдается тенденция к пересмотру военных доктрин и программ военных академий и училищ и смещение акцента в сторону повышения профессионализма. Во вновь образованных государствах была по мере возможности проведена модернизация боевой техники в вооруженных силах, а также предприняты попытки поднять их уровень подготовки до мировых стандартов. Подобные шаги лишь иллюстрируют общую тенденцию к повышению профессионализма армии и уменьшению роли, которую вооруженные силы ранее играли в обществе.[50]

 

 Трудности перехода к демократии в России.

В условиях перехода от тоталитаризма к демократии общество остро нуждается в средствах, предохраняющих его от чрезмерного «перегрева», обеспечивающих надежный и эффективный контроль за регулированием и разрешением возникающих конфликтных ситуаций. Но это уже не могут быть средства, которыми пользовался тоталитаризм, стремясь справиться, а точнее — расправиться с конфликтами: репрессии, устрашение, переключение недовольства вовне или на «врагов народа», идеологическое «промывание мозгов», организация массового воспроизводства послушного и приверженного режиму типа личности и т.п. Они обнаруживают не только свою несостоятельность, принципиально их не разрешая, а лишь подспудно накапливая и усугубляя, но и растущую конфликтогенность, поскольку встречают все более активное сопротивление и моральное осуждение в массовом сознании и поведении.

Единственно надежными и эффективными способами и средствами, совпадающими с задачами демократизации общественных процессов и отношений, становятся внимательное изучение и оценка настроений и поведения населения, устремлений его различных групп и слоев и адекватное их выражение в соответствующих законодательных актах, управленческих решениях и политических действиях, призванных их соотнести и согласовать. Для своей реализации они требуют введения, всемерного распространения и укрепления такого демократического политического режима, включающего в себя элементы как представительного, так и прямого волеизъявления народа, который позволял бы применять эти средства и способы с наибольшей возможной непротиворечивостью и полнотой.

Однако, это теоретически, концептуально очевидное заключение на практике представляется многим политологам и практическим политикам невероятным и прямо не реализуемым, якобы, в силу неразвитости демократических институтов и процедур и, по существу, на этом основании отвергается ими. Вместо этого более действенным и потому допустимым и оправданным в определенных пределах и на определенный период средством «развязывания политической власти рук для наиболее быстрого, широкого и решительного демократического реформирования общества» ими предлагается введение авторитарного режима правления, так называемой «демократической диктатуры» (термин Г.Х. Попова). Наиболее настойчивы в обосновании этой идеи идеологи и политологи, близкие к президентскому лагерю и исполнительным структурам власти (Г. Бурбулис, И. Клямкин, А. Мигранян, Ю. Петров и др.). Некоторые из них, правда, оговариваются, что задействовать авторитарный режим в интересах демократизации общества и нейтрализации лавинообразного нарастания социальных конфликтов на начальной стадии этого процесса можно лишь при непременном условии сознательного и целенаправленного внедрения в складывающуюся систему авторитарных политических взаимоотношений и институтов действенного контролирующего и корректирующего механизма, способного как позитивно влиять на снижение остроты уже возникших социально-политических, экономических и иных конфликтов путем учета позиций всех участвующих в них сторон, так и предупреждать их деструктивное развитие, укрепляя на этой основе общественную стабильность и национальную безопасность.

В этой связи возникает принципиальный вопрос: существуют ли реальные практические подтверждения, а не только отвлеченные концептуальные обоснования того, что авторитарными методами можно содействовать демократическим переменам, формированию демократического гражданского общества, укреплению гражданского мира и согласия.

Разрешить этот вопрос в данной плоскости помогает тот авторитарный сдвиг, который уже произошел у нас в стране в результате событий октября 1993 года и создал перекос в балансе властных отношений и структур в пользу исполнительной власти, получившей исключительное право осуществлять политику, базирующуюся главным образом на ее собственном понимании ситуации и интересах.[51]

Экспертный анализ произошедших с этого момента событий, участниками которого были представители академических и других обществоведческих институтов, вузовской науки, ряда аналитических конфликтологических центров показал, что какого-то существенного содействия демократическим переменам в обществе введение и распространение авторитарного режима правления пока не дало. Больше того, он в немалой степени содействовал реализации худших опасений, что неконтролируемая и ни перед кем не отвечающая за свои действия власть — в данном случае исполнительная ее ветвь — может избрать такой губительный для общества курс, который еще больше дестабилизирует и осложнит общественную ситуацию.

Наиболее явственное выражение этих опасений — чеченские события. Однако они — лишь частный случай общего неблагополучия и разлада, которые характерны для современного российского общества.

Общее неблагополучие проявляется прежде всего в том, что радикальные демократические реформы по-прежнему осуществляются крайне вяло, медленно и противоречиво. К тому же они не обеспечены какой-либо четкой долгосрочной или среднесрочной программой. Ни президентские структуры, ни правительство, ни тем более парламент, попавший в сильную зависимость от них, отчетливо не формулируют и не обосновывают, как и куда мы развиваемся, какие механизмы при этом действуют, какие способы поведения им соответствуют. Все предложенное обществу — это лишь декларации о демократии и рыночной экономике, сильно напоминающие попытку нового мифотворчества. В этой связи складывается стойкое впечатление, что политическая элита намеренно уходит от четкого выражения своих позиций и пытается эксплуатировать ценности демократии, справедливости, свободы, неотъемлемых человеческих прав и т.п., привлекательные для всех слоев населения, чтобы под их прикрытием реализовать свои достаточно узкие корпоративные интересы. Тем самым она содействует парадоксальному и вместе с тем естественному результату: для все более значительной части населения ценности демократических реформ превращаются в негативные символы.

Вследствие этого происходит усиление внутреннего общественного разлада, обусловленное ростом массового недовольства и связанной с ним социальной напряженности.

Таким образом, внимательный конфликтологический анализ показывает, что авторитарный сдвиг, используемый правящей политической элитой для обеспечения своих корпоративных интересов (которые не только не согласуются с интересами остальных социальных групп и слоев российского общества, но и во многом идут вразрез с последними), не предотвращает нарастания нестабильности и раздоров в политической сфере жизни общества, а содействует им. Можно обозначить ряд «конфликтогенных точек», в которых это выражено наиболее отчетливо.

Это прежде всего концентрация и «конфронтализация» власти. События последних лет продемонстрировали стремительную смену различных тенденций, парадигм устройства государственной власти, продиктованную расстановкой сил в текущем политическом противостоянии: от верховенства законодательной власти над исполнительной к их относительному равновесию и, наконец, к концентрации полномочий в руках главы исполнительной власти — президента и его аппарата.

Любая президентская система, как показывает мировой опыт, чревата конфликтами с представительной властью. Особенность же нашей страны заключается к тому же еще и в том, что общество не выработало механизмов смягчения этого противоборства и потому конфликт между ними развивается, как правило, по классическому образцу его эскалации.

Наша конституционная система и прежде была несовершенна. Но в результате ее теперешнего насильственного авторитарного преобразования мы получили (при отсутствии эффективных сдержек и противовесов) такой дисбаланс властей, при котором представительные органы, почти полностью безвластные, не могут контролировать основные социальные процессы. Единственный оставленный в их распоряжении рычаг — контроль за бюджетом (причем в виде его принятия или непринятия) — для этой роли, разумеется, совершенно недостаточен.

Это бессилие особенно проявилось в ситуации с Чечней. Обнаружилось, что парламент, формально предназначенный для выражения воли всего народа, какие бы декларации, заявления, предложения он ни выдвигал, совершенно не в состоянии повлиять на события. Декоративность полномочий Государственной Думы ярче всего выразилась в неспособности депутатского корпуса контролировать формирование внутри- и внешнеполитического курса страны, равно как и действия правительства, этот курс реализующего.

Для конфликтогенного потенциала сложившейся ситуации характерно также то, что доминирование исполнительной власти, «подмявшей» под себя власть представительную не только не ослабило уровень конфронтационности политической борьбы, но и существенно расширило ее. Нынешний этап кризиса государственности отличается тем, что линия противостояния проходит теперь не только через конфронтацию двух основных ветвей власти, но и через все политические и государственные органы и имеет своим содержанием конфликт между всеми социальными институтами и организованными структурами, представляющими определенные социально-экономические интересы в процессе распределения и использования собственности и политического влияния. При отсутствии стремления, навыка и механизмов согласования этих интересов, противостояние все отчетливее приобретает черты «войны всех против всех», развертывающейся в условиях отсутствия институциональной системы, способной взять на себя роль гаранта управляемости, устойчивости и национальной безопасности, и выступает признаком глубокого социального кризиса, постепенно развивающегося в сторону социальной катастрофы.

Особую неудовлетворенность вызывает слабая репрезентация в принимаемых властью политических решениях интересов основных социальных групп, затрудняющая их обратную связь с властными структурами и возможность влиять на политический процесс. По почти единодушному убеждению населения, власть в стране принадлежит весьма обособленной элите, на деятельность которой практически невозможно влиять. Наиболее тревожный момент, свидетельствующий о нарастании негативных тенденций в функционировании государственной власти, состоит в том, что (наряду с усиливающимся у всех социально-профессиональных групп и слоев ощущением беспомощности и малоэффективности институционального и личного влияния на политические процессы) представители чиновничьего аппарата все больше чувствуют свою корпоративную самоценность и начинают доминировать в качестве социальной опоры и проводника осуществляемых политических решений и действий. Одним из наиболее ярких свидетельств этого является широко распространившаяся и продолжающая распространяться практика так называемого «ведомственного управления» посредством в огромном количестве — до 35 тысяч в год — принимаемых президентскими, правительственными, министерскими, ведомственными структурами указов, постановлений и других нормативных документов. Именно растущая сила и власть аппарата, чиновничье-номенклатурного сословия все больше осмысливается как основной результат и одновременно наиболее отчетливый показатель авторитарного перерождения власти, усиливающего отчуждение между нею и обществом.[52]

Усилению отчуждения и связанной с ним социальной напряженности способствуют характерное для авторитаризма предпочтение силовым методам проведения политики и соответствующие действия силовых структур. Эти действия крайне неэффективны, они либо не содействуют улучшению благосостояния и безопасности основной массы населения, либо угрожают самому его существованию.

Неудивительно в свете этого, что по отношению к милиции у населения существует не только устойчивая, но и растущая напряженность и неудовлетворенность ее деятельностью по охране общественной безопасности и порядка. При этом важно отметить, что, люди не удовлетворены деятельностью милиции не только в профессиональном плане, но и в плане ее взаимоотношений с населением: милиция, в их восприятии, не только неэффективно выполняет свою функцию гаранта и защитника безопасности и прав граждан, но и сама часто выступает в качестве нарушителя этих прав (оскорбительное обращение с гражданами, применение мер физического и психологического насилия, вымогательство и т.д.). Существенную роль в углублении и расширении этого взаимного недоверия сыграли и чеченские события. Причем коснулось оно не только органов поддержания общественного порядка и обеспечения безопасности граждан, но и другой структуры, широко используемой формирующимся авторитарным режимом в силовом воздействии на внутренние общественные процессы, — армии.

На этом фоне особенно тревожным выглядит отсутствие, по существу, эффективных механизмов преодоления нестабильности, достижения согласия в обществе. Так, одним из важных механизмов, опосредующих взаимоотношения гражданского общества и государства, наряду с разделением властей, является многопартийная система. Но сегодня у нас большинство партий являются пока что всего лишь группками людей, занятых борьбой за перераспределение власти и не представляющих какого-либо серьезного общественного слоя. В этом смысле наша партийная система находится все еще в зародышевом состоянии и не играет серьезной политической роли.

Не играют такой роли и профсоюзы. Исполнительной властью, президентскими указами существенно ограничена их роль в найме и увольнении, в социальном страховании и других привычных профсоюзных функциях. Поэтому они не могут выступать смягчающим социальные конфронтации инструментом. Неэффективно действует и судебная система, призванная защищать и обеспечивать гражданские права, и потому рядовой человек все еще не чувствует себя гражданином, а по-прежнему выступает, так сказать, подданным. Несмотря на то, что властвующие политики настойчиво его уверяют, что он наконец-то «широко дышит воздухом свободы».

Не появилось также действенной системы местного самоуправления, через которую население могло бы обеспечить реализацию своих насущных повседневных нужд в рамках декларируемых для него прав и свобод.

Чрезвычайно слабо включены в общеполитические процессы и разного рода общественные объединения. Сегодня известно около 33 тысяч таких объединений, в том числе около 2,5 тысяч — зарегистрированных официально. Однако, если Конституция 1977 года, пусть декларативно, но провозглашала их участие в политической жизни, то в нынешней Конституции такого пункта даже формально не содержится.

Одним словом, человек в сложившейся системе общественных отношений оказался перед лицом многих напряжений и неудовлетворенностей, которые, по мере своего нарастания, все больше приобретают форму политических конфронтаций и противоборств.

Изложенное позволяет с конфликтологической точки зрения оценить сложившуюся ситуацию, выявить некоторые наметившиеся общие тенденции дальнейшего развития политической сферы российского социума, определить основное содержание назревших в нем перемен и предложить определенные «технологические» меры по их реализации.

Суть перемен заключается в необходимости перехода от «временного авторитаризма», принесшего уйму деструктивных для общественного развития напряжений и конфронтаций, к «постоянной демократии» с ее последующим реальным углублением.

Чем в большей степени власти будут игнорировать эту необходимость, проявлять стремление к сохранению статуса кво и достижению лишь собственных корпоративных целей, тем более интенсивным станет рост недоверия по отношению к властям. Это недоверие и отчуждение способны привести к потере фактической легитимности властей при формальном юридическом праве, а затем перейти в фазу активного сопротивления им со всеми сопутствующими негативными последствиями.

Особую значимость в предотвращении подобной перспективы имеет отказ от силовых способов урегулирования и разрешения политических конфликтов. Это может быть достигнуто комплексом политических, правовых, организационно-административных, нравственно-воспитательных и собственно военных мер, к числу которых относятся, например, такие как: конституционное провозглашение гражданского мира и согласия в обществе высшей социальной ценностью, закрепление демократического принципа ненасильственного осуществления власти, исключение «армейского аргумента» как средства политической борьбы, запрещение партий, ассоциаций и объединений, равно как и идеологических концепций, ориентирующихся на насильственное изменение конституционного строя, разжигание вражды и ненависти в обществе и т.п.

Способность мирно разрешать противоречия и конфликты в обществе, не допуская кровопролитий, должна стать важнейшим критерием оценки действий политических лидеров, групп и партий, как и всего политического режима в целом.
Заключение.
Подводя итог всему вышесказанному нужно отметить, что изучение проблемы перехода от недемократических режимов к демократии ставит во главу угла задачу четкого уяснения критериев тоталитаризма и авторитаризма. Так, для построения модели тоталитарного режима важно учесть следующие характерные признаки:

1.         Монистическая структура власти, для которой характерны соединение законодательной  и судебной власти в одном лице. При этом важнейшим элементом абсолютной концентрации власти является «вождизм».

2.         Однопартийная политическая система, не допускающая никаких иных политического движения, вобравшего в себя множество организаций: от детских до профсоюзных. Кроме того, происходит сращивание государственного и партийного аппарата.

3.         Чрезвычайно важная роль отводится идеологии, главная задача которой – оправдать необходимость существования данного режима. Этому подчинена вся сила и мощь пропагандистской машины. Ни о каких источниках информации, альтернативных государственным и позволяющим гражданам определить свое мнение о пользе или вреде принимаемых наверху решений, не может быть и речи.

4.         Государственно-организованный террор, в основе которого лежит перманентное насилие. Прежде всего власть озабочена подавлением любых форм оппозиций, вплоть до физического уничтожения. Помимо этого, ликвидируется любое проявление инакомыслия среди всего населения.

5.         Происходит подавление подавление институтов гражданского общества: семьи, церкви, обычаев, традиций, нравов, профессиональных, творческих, этнических и других объединений, т.е всего «комплекса общественных отношений, независимо от государства, но взаимодействующего с ним».

6.         Жестко регламентированная экономика со структурой, замкнутой, на государстве, предполагающая строгую централизацию и отказ от какой бы то ни было конкуренции.

7.         Свертывание элементарных демократических прав и свобод: слова, печати, собраний и т.д.

Являясь несколько более мягким, чем тоталитаризм, авторитарный режим характеризуется тем, что:

1)     он не обладает столь широко развитой идеологией;

2)     не стремится к физическому подавлению оппозиции;

3)     не сводит на нет все демократические права и свободы, а ограничивает некоторые из них.

Однако рано или поздно всё ведет к кризису политической, экономической государственной системы, и в конечном счете обуславливает переход к демократическому режиму.

--PAGE_BREAK--