Реферат: Функциональные разновидности юридической речи

--PAGE_BREAK--
 Значение слова

Основной значимой единицей речи является слово. Точность и ясность юридической речи в первую очередь зависит от точного словоупотребления. Для того чтобы в каждом конкретном случае правильно и точно выбрать слово, необходимо знать его значе­ние, смысловые связи с другими словами.

2.2 Лексическое значение слова

В качестве рабочего определения слова возьмем следующее:

это мельчайшая единица речи, выражающая в звуках (буквах) понятие о явлениях действительности и обладающая лексичес­ким и грамматическим значением.

Слово имеет внешнее оформление в звуках или буквах, но не каждое сочетание звуков (букв) является словом.

Основная функция слова — называть предметы, их качест­ва, действия, состояния, различные явления действительности. Как название слово соотносится с явлениями окружающей жиз­ни, конкретными (судья, протокол, обвиняемый) и абстрактны­ми (преступность, преступность, правопорядок;, правосознание). Эта соотнесенность с определенным явлением, исторически за­крепленная в сознании говорящих, называется лексическим зна­чением слова. В нем отражаются отличительные, индивидуаль­ные признаки предмета.

Грамматическое значение слова определяет его принадлеж­ность к определенной части речи, а также особенности его видо­изменения (склонение, спряжение).

Основу лексического значения слова представляет понятие, в котором обобщенно отражаются наиболее существенные при­знаки предметов. Так, употребляя слова прокурор и адвокат, мы различаем эти понятия по основным признакам: прокурор под­держивает государственное обвинение в суде, адвокат защищает права подсудимого; причем представляем их обобщенно, без индивидуальных характеристик. Преступление вызывает в нашем сознании понятие о нем как о негативном, противоправном явле­нии вообще, без конкретизации его видов. Понятие — категория не языковая, а логическая, категория мышления, но между сло­вом и понятием существует неразрывная связь: понятие форми­руется и реализуется только в слове. Именно способность слов называть обобщенные признаки явлений, давать понятия делает язык средством общения.

Не называют понятий служебные части речи (предлоги, со­юзы, частицы), междометия. Не называют явлений действитель­ности и местоимения, они только указывают на них, ср.: он (кто конкретно?), свой (чей?), такой (какой?), тот (который?). Одна­ко, заменяя полнозначные слова в тексте, они приобретают кон­кретный смысл: Адвокат ознакомился с материалами дела, и от него поступило ходатайство...

Толкованию лексического значения слов служат толковые словари русского языка. Значению каждого слова посвящена сло­варная статья.

В речи юриста точность выбора слов играет важную роль при выражении норм права, при обозначении действий обвиняемого или подсудимого, при обосновании квалификации преступления.

Вспомните слова А. А. Ушакова о том, что неточное слово в праве создает почву для произвола и беззакония. Поэтому многие русские юристы придавали и придают большое значение точному выбору слов в судебной речи. Н. П. Карабчевский в речи по делу Ольги Палем путем точного выбора слова определил особенности и значение данного процесса: «Прокурор, ссылаясь на то, что это дело «большое», просил у вас напряжения всей вашей памяти;

он рассчитывал, что в восполнении допущенных им фактических пробелов вы придете ему на помощь. Я вынужден рассчитывать на нечто большее. Это не только «большое дело» по обилию мате­риала, подлежащего вашей оценке, оно вместе с тем очень слож­ное, очень тонкое и спорное дело». Н. И. Холев, анализируя в речи по делу Максименко результаты химической экспертизы, сказал: «Что такое «значительное количество» — для нас непо­нятно. Понятия «мало», «много», «значительное количество» весьма относительны, и ими нередко злоупотребляют; подобные выра­жения неуместны в науке, требующей цифр, определений коли­чественных».

Я. С. Киселев, давая характеристику личности подсудимой Лесиной, сказал о том, что одинокая Ева Лесина нашла в коллек­тиве семью. Преднамеренно употребляя часто встречающееся в речи выражение найти семью, оратор объяснил его использова­ние: «Прошу прощения за то, что я невольно скажу несвежим словом, но все другое будет неточно». Этот пример показывает, какую огромную работу проделывал адвокат по выбору средств выражения.

Неточный выбор слов может привести к неточным выводам. Это отметил И. М. Кисенишский: «Мне бы хотелось в заключе­ние показать Вам несостоятельность, не научность и нелепость экспертизы по этому эпизоду еще и на другом. По этой пробе, где эксперт констатирует разбавление коньяка «перцовкой», он, однако, утверждает это в такой форме: «коньяк, по-видимому, разбавлен перцовкой». Вот уже совсем непонятно: в распо­ряжении эксперта целая бутылка коньяка, он производит ее химический анализ, он делает вывод о разбавлении ее на 60— 65% «перцовкой». Почему же и здесь вывод предположитель­ный, вероятный? Это было бы понятно, если б было незначи­тельное разбавление, ничтожное количество исследуемого образца и связанные с этим трудности органолептического или дегуста­ционного анализа. Но здесь, когда в распоряжении экспертов целая бутылка, когда она, по утверждению эксперта, столь зна­чительно разбавлена, — какие здесь трудности, почему здесь

 2.3 Сочетаемость слов

С лексическим значением связана сочетаемость — способность слова соединяться с другими словами. Лексическая сочетаемость многих слов определяется присущим им значением: учинить (сделать что-либо противоправное) сочетается со словами раз­бой, драку, хулиганские действия, пьянку, скандал, надругатель­ство; причинить (послужить причиной чего-либо) сочетается со словами ущерб, вред, телесные повреждения; заведомо (несом­ненно) — со словами ложные, краденые. Для слов, нередко упо­требляющихся в составе юридических терминов, характерна огра­ниченная лексическая сочетаемость: удар — нанести, на поруки— передать, взяты наказание — определить, назначить, отбывать;

от общества — изолировать, определение — вынести, приго­вор — постановить, провозгласить; обвинение — предъявить, поддерживать; бездействие — преступное, сговор — преступ­ныйwдр.

К сожалению, в актах судебно-медицинской экспертизы до­вольно часто приходится наблюдать такие сочетания слов:

ушибленно-рассеченноя рана, сочетанная травма. Сочетае­мость слов можно проверить по Учебному словарю сочетае­мости слов русского языка / Под ред. П. Н. Денисова, В. В. Морковкина (М., 1978), каждая словарная статья которого включает в себя:

1) заголовочное слово и его грамматическую характеристику,

2) определение значения (значений) заголо­вочного слова,

3) сочетания слов,

4) иллюстративные предло­жения,

5) устойчивые словосочетания с заголовочным сло­вом.
Необходимость, сила, наличие, отсутствие, недостаток- доказательств.

Собрать, представить, привести, изучить, привить во внимание, иметь-, до­казательства [чего-л.]. Требовать доказательств [чего-л.]. Служить, являться доказательством [чего-л.]: располагать- доказательствами [чего-л.].

В доказательство [чего-л.] (сделать что-л., предъявить что-л.--). Для дока­зательства чего-л. (сделать что-л.", предъявить что-л.". привести что-л.--). На каких доказательствах (основываться--). С доказательствами [чего-л.] (позна­комиться -, [не] считаться--).

У кого-чего-л. есть доказательства [чего-л.], нет доказательств [чего-л.]. О Ом привел столько неоспоримых доказательств в пользу своей точки

зрения, что не согласиться с ним было нельзя. Почему выweхотите считаться с такими вескими доказательствами?

А вещественные доказательства — предметы, которые помогают раскрыть или подтвердить виновность обвиняемого.

2.4 Речевые ошибки, связанные с веточным выбором слова

Слово эффективно воздействует в том случае, когда употреб­ляется в соответствии с присущим ему значением. Употребле­ние слова без учета его семантики делает речь неточной: Ранее Прохоров был уже оштрафован за неграмотность выражений. На скамье подсудимых — подросток за совершение неприятно­го преступления. Подобные ошибки возникают вследствие непо­нимания значения слова, чаще — в результате небрежности. Сле­дователь пишет: Драка косила взаимный характер со стороны всех указанных лиц, хотя драка — это «ссора, стычка, сопро­вождаемая взаимными побоями». В итоге образовалось много­словие. Адвокат говорит: В суде тщательно анализировалась фразеология беседы экипажа между собой и землей, однако ни одно из зафиксированных в словаре значений слова фразеоло­гия —

1) устойчивое сочетание слов;

 2) совокупность приемов словесного выражения;

3) красивые, напыщенные фразы — не вписывается в данный текст.

Прокурор, выражая мнение о мере наказания подсудимому, говорит: Я пологою назначить Стрелову меру наказания в виде 4 лет лишения свободы, а следовало сказать считаю необходимым назначить, так как назначать меру наказания будет суд, а не прокурор.

Крупный ученый-юрист, анализируя композицию судебной речи, пишет: «Именно здесь-, имеется широкое поле для прояв­ления способности к логическому мышлению, созданию убеди­тельных психологических догадок». Но догадка — эти «предположение, допущение, гипотеза, домысел, подозрение». На суде же нужны не предположения и подозрения, а выводы, убеди­тельные мнения, решения, доказательства. Значит, в данном слу­чае правильнее употребить вывод, заключение, обоснование.

Довольно часто без учета семантики используется юристами сло­во пояснить. Пояснить — значит «ввести ясность, сделать что-либо ясным», а в обвинительном заключении читаем: Давая заве­домо ложные показания, Рыбинцев пояснил, что он на машине не выезжал и преступления не совершал (наиболее удачным здесь будет заявил). Есть юридический термин показать, который сле­дует употреблять в сочетании со словами обвиняемый, подсуди­мый Значит, в примере Обвиняемый пояснил допущена та же ошибка (надо: показал). Здесь вовремя будет привести слова адво­ката Н. П. Кана. Вдумаемся в то, что он сказал в речи по делу Далмацкого: «Под давлением фактов Еременко впоследствии при­знал фальшивость первоначального показания» Нет, Еременко верить опасно, тем более, что и процессуально он не свидетель, а обвиняемый, чьи показания требуют особо тщательной проверки».

Нередко используются в несвойственном им значении слова обратно, занимать, достаточно. Обратно — значит «назад, в об­ратную сторону» (не опять.'). Занимать — «брать на время, взай­мы»; одолжить — «дать в долг». Поэтому в высказывании Семина занимала ей вот такие большие суммы денег следовало употре­бить одалживала или давала в долг. В примерах Достаточно бед­ные родители и достаточно плохое качество неточно употреб­лено слово достаточно, так как невозможно определить доста­точность бедности или плохого качества; в примере достаточно жесткого создается многословие: или достаточно, или много.

Очень часто в процессуальных актах неуместно, без учета семантики используются термины труп и умерший. Труп г-на Борина Вячеслава Михайловича проживает в Красноярске по ул. Щорса, № 18, кв. 42; или: Труп летел несколько метров, а потом упал и скончался; или: Суд не может удовлетворить просьбу умершего о взыскании средств на погребение (в послед­нем примере пропущено родственников после слова просьбу). Как видно из последних трех примеров, употребление слов без учета их семантики нередко ведет к логическим ошибкам.

Нечеткая дифференциация понятий, подмена понятий также является причиной логических ошибок:

2.5  Профессиональная юридическая лексика

Профессиональная лексика не является общеупотребительной, она используется лицами, объединенными профессией.

Основу профессиональной лексики составляют термины — сло­ва или словосочетания, дающие официальные научные наимено­вания специальным понятиям или предметам какой-либо облас­ти науки, техники, искусства, сельского хозяйства и т. д. Термины в пределах определенной науки всегда однозначны. Наряду с терминами существуют профессионализмы, которые называют производственные процессы (заруливать — из речи летчиков, шкеритъ — чистить рыбу, пошиватъ — из речи швей, расколоть — из речи юристов), получаемую продукцию (двухчастёвый фильм — из речи актеров) и др. Это полуофициальные слова, не имеющие научного характера. Широкого распространения в ли­тературном языке профессионализмы не имеют, сфера их упот­ребления ограничена.

2.6 Юристы о терминологии уголовного закона

В ряду многих терминосистемы терминология Уголовного ко­декса РСФСР представляет довольно своеобразное явление. Выбор и функционирование терминов определяются здесь эк­стралингвистическими факторами, в результате чего нередко обнаруживаются семантическая и терминологическая «двойствен­ность» лексических единиц, наличие разговорных и эмоциональ­но окрашенных элементов.

Терминология Уголовного кодекса неоднократно рассматрива­лась юристами. А. С. Пиголкин выражает мнение, что в тексте закона не употребляются эмоционально окрашенные и много­значные слова, так как «многозначное слово может привести к ошибкам при применении законов». Некоторые авторы видят в Кодексе отдельные речевые недочеты. Справедливо указывает­ся, что важной задачей уголовного права является улучшение текста кодифицируемого законодательства, исключение неточных и устаревших терминов. Однако терминология закона в рабо­тах юристов не получила системного исследования. Наша цель — проверить справедливость выводов, сделанных юристами.

2.7Понятие термина. Его характеристики

Законодательный язык, выполняющий функцию долженство­вания, представляет собой подстиль официально-делового стиля, для которого характерны точность, логичность, краткость, офи­циальность. Для языка уголовного закона недопустимо инотолковавие, на что указывал Л.В. Щерба: «… язык законов не допус­кает каких-либо кривотолков»2. Эта же мысль была выражена юристами.

Предельная точность обусловлена назначением Уголовного ко­декса, который призван охранять общественный строй государ­ства, его политическую и экономическую систему, личность, пра­ва и свободы граждан и весь правопорядок от преступных посягательств. Точность достигается в первую очередь использо­ванием терминов. Лексика уголовного закона терминирована, по нашим наблюдениям, на 42,14%. Термин применительно к языку права понимается как слово или словосочетание (образованное на основе подчинительных связей), имеющее юридическое зна­чение, выражающее правовое понятие, применяемое в процессе познания и освоения явлений действительности с точки зрения права.

Одной из характеристик «идеального» термина лингвисты при­знают его однозначность. К этому стремится и законодатель при формулировании уголовно-правовых норм. Значение термина УК РСФСР должно быть равным его понятийному содержанию, т. е. прямому и однозначному соотношению с обозначаемым явлением.

Требованием точности обусловлен выбор понятийных и сти­листических синонимов терминов, когда из всех возможных лексических вариантов выбирается один, который на основе своей адекватности соответствующему значению становится постоян­ным средством выражения. Так, слово воровство понимается линг­вистами как «хищение чьей-либо собственности, кража». В уголовном же праве различаются понятия кража, хищение, для обозначения которых в законе имеются соответствующие терми­ны кража, хищение, похищение.

Терминами являются понятийные синонимы исполнитель, организатор, пособник, подстрекатель, отражающие точность языка закона.

С требованием точности наименования преступления связано использование разговорных элементов в функции терминов: ого­вор, приискание, попрошайничество, промотание. Так, термин промогание, который обозначает воинское преступление, наиболее точно, в сравнении с терминами кража, хищение, недостача, определяет данное преступление — «нерасчетливое израсходование, неразумная, пустая растрата чего-либо». Данные наблюдения позволяют сказать, что термины су­ществуют как термины только в пределах одной терминосистемы.

Наличие дублетов в функции терминов рассматривает­ся многими юристами как негативное явление. По мнению авто­ра, первые слова в приведенных парах более точно и конкретно называют юридические понятия; вторые, как правило, нуждают­ся в уточнении. Термины ответственность — наказание разли­чаются значением. Ответственность — это «обязанность, необ­ходимость давать отчет в своих действиях, поступках и Отвечать за их возможные последствия». Наказание — «мера воздействия, применяемая за какую-либо вину, проступок, преступление».

Терминология современного закона, защищающего интересы граждан, должна быть доступной, понятной для всех классов и слоев, социальных групп, наций и народностей государства, по­этому степень специализации терминов закона незначительна, примерно 10,3% от общего числа терминов.

Источником формирования терминов, обозначающих особые юридические понятия, было римское право, рецептировавшееся в страны Европы. В российском уголовном законе это латинизмы

1) заимствованные прямо из латинского языка: диверсия, кодекс, колония, конфискация, претензия, рецидивист, симуляция, эк­сперт или

 2) пришедшие к нам через посредство французского итальянского языков. Отдельные термины заимствованы из не­мецкого, арабского, древнегреческого языков. Значение большин­ства терминов иноязычного происхождения разъясняется в стать­ях УК РСФСР (см. ст.' 24', 30, 35, 77, 78, 162, 247 и др.).

Терминология уголовного закона системно организована, ее коммуникативно-тематическое задание определяется назначением закона, который предусматривает виды преступлений, их кон­струирующие признаки, вред, причиняемый преступлениями, и определяет наказание за них.

В зависимости от соотнесенности и связанности выраженных терминами понятий их можно условно разделить на несколько рядов (семантических групп), наиболее многочисленные из кото­рых называют:

1) виды преступлений, их конструирующие при­знаки (эти термины находятся в диспозиции нормы);

2) вред, причиняемый преступлениями (они находятся в гипотезе);

3) виды наказания (они в санкции). Следует также назвать группы тер­минов, обозначающих правоохранительные органы, органы пра­восудия, процессуальные действия, физических лиц (обозначен­ных по их профессии, полу и возрасту, по отношению к граждан­ству, по участию в судебном разбирательстве и т. д.).

2.8 Грамматическое оформление терминов

Назначением Кодекса определяется и специфика граммати­ческого оформления его терминов. Простые термины, обозначаю­щие виды преступлений и наказания» выражаются, как правило, отглагольными существительными, напр.: оговор, хулиганство, клевета, убийство, шпионаж… Значительная часть терминов уго­ловного закона сформирована на базе общелитературного языка. Однако нередко в функции терминов отмечаются такие отгла­гольные существительные, которые не переходят границу спе­циальной замкнутости, не характерны для общего употребления:

доведение, дознание, наказуемость, недонесение, неоказание, ото­брание, отчуждение, понуждение, поставление, промотание, учи­нить, приискание, угон.

Процесс дифференциации понятий уголовного права является объективной предпосылкой использования многословных терминов, стремящихся к предельно точному, однозначному обозначе­нию понятия. Поэтому в УК РСФСР широко представлены со­ставные термины, которые образуются по следующим моделям:

1) прилагательное + существительное: необходимая оборона, крайняя необходимость, материальный ущерб;

2) им. падеж сущ.+ + существительное в косвенном падеже: организатор соверше­ния преступления, мера наказания, передача на поруки, изоля­ция от общества;

3) наречие + прилагательное + существитель­ное: особо опасный рецидивист, заведомо ложный донос,

4) при­частие + существительное: проникающее ранение, позорящие сведения; 5) прилагательное + существительное + (прилагатель­ное + существительное в косвенном падеже): принудительные меры воспитательного характера,

6) существительное + причаст­ный оборот: действия, грубо нарушающие общественный поря­док, обстоятельства, смягчающие ответственность.

Спецификой оформления терминов Уголовного кодекса являет­ся:

1) употребление в составе термина сравнительной степени при­лагательного без сравнения с другим предметом: менее тяжкие телесные повреждения;

2) использование причастия настоящего времени в значении прошедшего: лицо, ранее судимое,

 3) замена страдательного причастия сужденным действительным: лицом, ранее СУДИВШИМСЯ, что придает фразе разговорную окраску.

2.9 Оценочная лексика в составе терминов

Термины уголовного закона, образованные по 1, 3, 4, 6 моде­лям, как правило, прямо связаны с выражением оценки: актив­ное участие в групповых действиях, вредные последствия, дур­ное обращение с военнопленными, мягкое наказание, особо крупные размеры, особо опасный рецидивист, хулиганские послед­ствия и др. Но они лишены экспрессивности, так как в них пре­жде всего проявляется логическое начало, правовая оценка. Юрис­тами подобные термины понимаются как оценочные поня­тия, представляющие собой специфическую форму отражения правовых явлений, посредством которой в ряде случаев создают­ся оптимальные условия для реализации воли законодателя.

Отмечена в УК и экспрессивно окрашенная лексика, употребляемая в качестве терминов. Кара, возложение, посяга­тельство, сокрытие — слова высокой лексики, придающие тек­сту закона оттенок официальности. Подстрекатели, пособники, халатность эмоционально окрашены, они выражают неодобри­тельное отношение к явлениям; слово сводничество дано в сло­варе с пометой презрит.

В юридической литературе неоднократно поднимался вопрос о многозначности терминов уголовного закона. Это связано в пер­вую очередь с наличием в нем терминов оценочного характера, в состав которых входит многозначная оценочная лексика, требу­ющая уточнения.

Использование многозначных слов в функции терминов уголов­ного закона представляет особый интерес. Примечательным явля­ется то, что немногие из них используются в первом значении, например, наказание, закон, приговор,, заключение, кодекс, опьянение, производство, разврат, рознь и некоторые другие. У большей же части многозначных слов, входящих в состав терми­нов, модифицируются прежние связи и отношения и развиваются новые, в соответствии с этим большинство многозначных слов упо­треблено в одном из производных значений. Однако производное значение этих слов является основным в языке уго­ловного закона, что позволяет им выполнять функции терминов.

Отдельные многозначные слова используются в составе терми­нов не в одном, а в нескольких значениях. Так, в термине оставле­ние противнику… средств ведения войны слово оставле­ние употреблено в первом значении: «уходя, оставить что-либо».

2,10 Типы полисемии

Перенос значения слова происходит на основе сходства предме­тов и их функций и на основе смежности предметов. Переносное наименование, возникшее на основе сходства признаков предме­тов (формы, цвета, места расположения), их характера, функ­ций, называется метафорой. Ср.: золото — драгоценный металл желтого цвета; золото волос — перенос наименования по сходст­ву цвета; золото — сердце народное — перенос по сходству внут­ренних качеств, ценности. Расколоть — рассечь на части ударом что-либо; расколоть группу — перенос по сходству функций. Дворник— человек, следящий за чистотой двора, и дворник (очистительное устройство у машины) — перенос по сходству функ­ций. Мягкий— легко уступающий при надавливании, прикоснове­нии и мягкое наказание — перенос по сходству качеств. Лицо — передняя часть головы человека; лицо дома было веселое — пе­ренос по сходству места расположения.

Метафоры, подобные последней (лицо дома), отличаются но­визной, оригинальностью и являются образным средством: дра­гоценный свидетель.

Следующим типом полисемии является метонимия. Это пере­носное значение слова, возникшее на основе связи, смежности. Смежность предметов может быть 1) временной, когда называ­ется а) действие и его результат: подозреваемый дает подписку (действие) — подписка приобщена к делу; пропажа денег (дейст­вие) — пропажа не обнаружена; б) материал и изделие из него:

серебро (металл) — похищено серебро: чайный сервиз, столовые

ложки; и 2) пространственной: может быть названо а) место, где происходит действие, и люди, находящиеся в этом месте: прокурора — здание, в котором находится орган, осуществляющий надзор за соблюдением законности, и прокуратура — работники этого органа; б) место, где происходит действие, и само действие:

вход открыт, но посторонним вход воспрещен; в) действие и человек, производящий его: защита обвиняемого на суде и защи­та в лице адвоката.

Разновидностью метонимии является синекдоха — перенос на­именования по признаку количественного отношения между пред­метами, когда целое называется по его части: Приметы пре­ступника: волос черный, вьющийся (разг.). Лицо, совершившее преступление, несет уголовную ответственность. Подсудимая Отиева показала, что ее сожитель Яковлев часто говорил о ее сыне: «Мне не нужен лишний рот».

2.11 Многозначные слова в речи юриста

Многозначные слова широко распространены в языке права. В производном значении они используются в тексте уголовного за­кона, в процессуальных актах, в беседе адвоката с клиентом, в вопросах, которые следователь и судья задают допрашиваемому. Но наиболее часто они употребляются судебными ораторами.

Из всех типов полисемии чаще других в речи встречается ме­тафора. В письменной речи юриста и в вопросах следователя и судьи во время допроса используются только привычные мета­форы, ставшие единственно возможным наименованием пред­мета, типа грубое нарушение общественного порядка, строгое (или мягкое) наказание, холодное оружие, вредные последствия и др. Образные метафоры здесь недопустимы вследствие офици­альности юридической речи.

В судебных прениях, с психологическим и эмоциональным на­пряжением ораторов, наоборот, не только необходимы, но и неиз­бежны яркие, оригинальные метафоры, создающие зрительный образ, убеждающие судей в правильности мысли, высказанной оратором. Отношения супругов Максименко Н. И. Холев исследу­ет с помощью метафоры: «Но, быть может, чувства эти отцвели и поблекли и для молодых супругов наступила затем- «осень люб­ви»? Так ли это?» В. Д. Спасович использует метафору для ха­рактеристики особенностей судебного исследования: «Но, госпо­да судьи, судебное исследование имеет свои громкие прерогати­вы, оно входит с заднего крыльца и наблюдает

Использование метафор помогло С. А. Андреевскому показать роль защиты в процессе по запутанному делу Мироновича: «Мы  желали бы предложить вам честное пособие нашего опыта, дать ' вам в руки ясный светильник, в котором бы вы вместе с нами, обошли все дебри следственного производства и вышли бы из него путем правды». О жизни Прасковьи Качки, совершившей убийство, Ф.ТИ. Плевако рассказал также с помощью метафор:

<...семя жизни Прасковьи Качки было брошено не в плодоносный тук, а в гнилую почву. Каким-то чудом оно дало — и зачем дало? —. росток, но к этому ростку не было приложено забот и любви: его вскормили и взлелеяли ветры буйные, суровые вьюги и беспоря­дочные смены стихий». Потерпевшего Максименко в речи Ф. Н. Плевако характеризуют такие метафоры: Он пал и уронил, но он умел встать и поднять свою жертву.

«Не следует скупиться на метафоры, — советовал П. С. Пороховщиков, — но надо употреблять или настолько привычные для всех, что они уже стали незаметными, как, например: рассудок говорит, закон требует, под давлением нужды, строгость наказа­ния и т.п., или новые, своеобразные, неожиданные- Удачная ме­тафора вызывает восторг у слушателей». Посмотрите, как талантливо В. И. Жуковский использовал «сухую» метафору, и она ;

дала объективную оценку действиям подсудимой, обвиняемой в подлоге векселей на крупную сумму: адвокат «живописал» клиентку «среди майского аромата и весенних фиалок». «Фиалки?.. фиалки?.. — с своеобразною своею «комичною» манерой произнес несколько раз Владимир Иванович, как бы что-то нюхая в. воздухе. — Да, милостивые государи, тут действительно пахнет.»

Только не фиалками, тут- подлогом пахнет». Однако надо пом­нить, что даже образные метафоры от частого употребления пре­вращаются в речевые штампы.

2.12 Сочетаемость многозначных слов

Многозначное слово может иметь различную лексическую со­четаемость в зависимости от его значения. Так, погашенная в значении «прекратившая свечение» сочетается со словами лам­па, лампочка, свеча, звезда, искра, лампада (а также погашенный свет, костер и т. д.), это же слово в значении «потерявший силу» сочетается со словами судимость, облигация, марка (а также погашенный долг, заем}.

Подписка обозначает «взнос денег на право получения чего-либо» и сочетается со словоформами газеты, на журналы, на книги и др., если же обозначает «письменное обязательство», то сочетается с падежной формой о невыезде.

Слово меры как «средство для осуществления чего-либо» со­четается с падежными формами, наказания, взыскания, воздействия, поощрения; по улучшению, по предот­вращению, по уничтожению, по наведению порядка; против нарушения..; с глаголами применять, принимать, изыскивать, одобрять. Кроме того, слово мера входит в составные юридичес­кие термины мера воздействия, мера пресечения, мера наказа­ния, имеющие ограниченную сочетаемость: применить меры воз­действия, избрать меру пресечения {меру пресечения оставить прежней), определить меру наказания (применить, назначить), в результате принятых мер.

Незнание сочетаемости ведет к речевым ошибкам. Так, слово приговор в именительном падеже сочетается с прилагательными строгий, справедливый, оправдательный; в родительном паде­же сочетается с существительными текст, вынесение, обжало­вание, справедливость; в винительном падеже сочетается с гла­голами вынести, постановить, провозгласить, обжаловать. 

2. 13 Ошибки, связанные с употреблением многозначных слов

Смысловая точность — одно из главных условий, обеспечива­ющих практическую ценность процессуальных актов. Например многозначное слово объяснение в процессуальных актах, как правило, уточняется определением алкогольное. Однако случается что, излагая действия обвиняемого или подсудимого, следова­тель или судья не учитывает многозначности слов, что создает комизм: Лашуков с не установленным лицом, совершил ограбле­ние

 г-на Юшко (варианты правки: Лашуков и неустановленно лицо или Лашуков совместно с неустановленным лицом). В при-1 мере По дороге мы растерялись. Я вышла на Сурикова, а они м | вышли и поехали дальше многозначное слово растерялись вносит в текст двусмысленность (надо: потеряли друг друга). В предложении Принятыми мерами преступник был задержан в результате пропуска слова нарушена сочетаемость многозначного слова меры. Исправим: В результате принятых мер...

Нежелательно повторение многозначных слов, так как они со­здают многословие, путаницу, неуместный комизм: Потерпевшая Рюмина показала, что различные прохожие лица закрывали сво­ими головами лица виновных лиц, а потому она почти ничего разглядеть не могла (следует убрать первое слово лица и форму лип).

2.14 Омонимы

От многозначных слов следует отличать о м о н и мы, кото­рые внешне напоминают многозначные слова по произношению и написанию, но не имеют ничего общего в значении. Ср.: следст­вие — «то, что следует из чего-либо, вывод или результат» и следствие — «собирание и проверка доказательств по уголовно­му делу».

Пост— «место, пункт, откуда можно наблюдать за чем-либо» и пост — «предписываемое церковными правилами воздержа­ние от мясной и молочной пищи». Значит, омонимы — это слова, одинаково звучащие, но совершенно разные по смыслу. Омонимы могут быть полными, если выражены одной частью речи и совпадают между собой во всех грамматических формах, напр.: привод— «принудительное доставление кого-либо в орга­ны расследования» и привод — «устройство для приведения в действие какого-либо механизма». Оба омонима — имена сущест­вительные мужского рода, изменяются по числам, склоняются.

Если же слова совпадают в некоторых формах, то это неполные омонимы. Среди них различаются омоформы и омофоны.

Омоформы выражаются чаще всего разными частями речи и совпадают в звучании лишь в отдельных формах: простой — «несложный, нетрудный» (имя прилагательное) и простой— «не­предвиденная остановка в работе» (имя существительное). Попу­гай — «тропическая лесная птица» и попугаи— «немного попу­гать» (глагол повелительного наклонения). Омофоны — это фонетические омонимы, которые произносятся одинаково, но пи­шутся по-разному: изморозь — «похожий на иней снегообразный осадок» и изморось — «очень мелкий дождь». Гриб — «низшее растение, размножающееся спорами» и грипп — «острое вирус­ное заболевание». Код — «система условных знаков» и кот — «домашнее животное».

Особо стоят омографы — слова, одинаково изображаемые на письме, но разные по значению и произношению (различаются местом ударения): проволочка— проволочка, рожки — рожки, мою — мою, атлас — атлас и многие другие.

С чем связано появление омонимов в языке? В первую оче­редь — с результатом расщепления многозначных слов, с обра­зованием новых слов на базе уже существующих: городище — «место древнего поселения» и городище —-«большой город». От слова завод (крупное промышленное предприятие) образовался омоним завод — «приспособление в механизме для приведения его в действие».

И второй основной причиной появления омонимов являются заимствования из других языков: русское клуб (большой клубок) и английскоеclub— клуб— «общественная организация, объеди­няющая людей». Латинскоеnota— нота — «условный графичес­кий знак музыкального звука» и латинское жеnota —«официаль­ное дипломатическое письменное обращение правительства одного государства к другому». Персидскоеsah mat(шах умер) — мат— «проигрышное положение в шахматной игре» и английскоеmat — мат — «плетеная подстилка из какого-либо грубого материала». Французскоеmotif— мотив — «побудительная причина, основа­ние к какому-либо поступку» и французское жеmotif —«напев, мелодия». Кроме сказанного, омонимы возникают в результате об­разования большого количества аббревиатур: КГУ— Красноярс­кий (Казанский) госуниверситет; КП— «командный пункт», «кон­сультационный пункт», «контрольный пункт» и др.

В толковых словарях омонимы представлены разными словар­ными статьями каждый из омонимов может оказаться много­значным словом.

3. Чем отличается судебная речь от юридической.
    продолжение
--PAGE_BREAK--
3.1 Искусство речи на суде.

Четыре вопроса возникают обыкновенно пред каждым из таких лиц: что такое искусство речи на суде? какими «свойствами надо обладать, чтобы стать судеб­ным оратором? какими средствами и способами может располагать последний? в чем должно состоять содер­жание речи и ее подготовка? Судебная речь, по его мнению, есть про­дукт творчества, такой же его продукт, как всякое лите­ратурное или поэтическое произведение. В основе по­следних лежит всегда действительность, преломившаяся, так сказать, в призме творческого воображения. Но та­кая же действительность лежит и в основе судебной ре­чи, действительность по большей части грубая, резкая. Разница между юридической и судебного оратора состоит главным образом в том, что они смотрят на дей­ствительность с разных точек зрения и сообразно этому черпают из нее соответствующие краски, положения и впечатления, перерабатывая их затем в доводы обвине­ния или защиты или в рамки закона образы. «Молодая помещица,—говорит оратор,—дала пощечину слишком смелому поклоннику. Для сухих законников это—статья Устава о наказаниях,—преследование в частном порядке,—три месяца ареста; мысль быстро пробежала по привычному пути юридической оценки и остановилась… Ночью на улице ограбили прохожего, сорвали с него шубу… Опять все просто, грубо, бессодержательно: гра­беж с насилием,—арестантские отделения или каторга до шести лет.

Человек образованный и впечатлительный не мог бы найти основы для художественной речи. Исходная точность искусства заключается в умении уловить частное, отметить то, что выделяет известный предмет из ряда подобных. Для внимательного и чуткого человека Каждом незначительном деле найдется несколько тихих характерных черт, в них всегда есть готовый мате­риал для литературной обработки, а судебная речь, по удачному выражению оратора, «есть литература на лету». Отсюда, собственно, вытекает и ответив второй вопрос:

что нужно для того, чтобы быть судебным оратором? Наличие прирожденного таланта, как думают многие, вовсе не есть непременное условие, без которого нельзя сделаться оратором. Это признано еще в старой аксио­ме, говорящей, чтоoratores hunt.Талант облегчает за­дачу оратора, но его одного мало: нужны умственное развитие и умение владеть словом, что достигается вдум­чивым упражнением. Кроме того, другие личные свойст­ва оратора, несомненно, отражаются на его речи. Меж­ду ними, конечно, одно из главных мест занимает его темперамент. Блестящая характеристика темпераментов, сделанная Кантом, различавшим два темперамен­та чувств (сангвинический и меланхолический) и два темперамента деятельности (холерический и флегмати­ческий), нашла себе физиологическую основу в труде Фулье «О темпераменте и характере». Она применима ко всем говорящим публично. Разность темпераментов и вызываемых ими настроений говорящего обнаружи­вается иногда даже помимо его воли в жесте, в тоне го­лоса, в манере говорить и способе держать себя на суде. Типическое настроение, свойственное тому или другому темпераменту оратора, неминуемо отражается на его отношении к обстоятельствам, о которых он говорит, и на форме его выводов. Трудно представить себе мелан­холика и флегматика, действующими на слушателей исполненною равнодушия, медлительной речью или без­надежной грустью, «уныние на фронт наводящею», по образному выражению одного из приказов императора Павла. Точно так же не может не сказываться в речи

оратора его возраст. Человек, «слово» и слова которого были проникнуты молодой горячностью, яркостью и сме­лостью, с годами становится менее впечатлительным и приобретает больший житейский опыт. Жизнь приучает его, с одной стороны, чаще, чем в молодости, припоми­нать и понимать слова Екклесиаста о «суете сует», а с другой стороны, развивает в нем гораздо большую уве­ренность в себе от сознания, что ему—старому испытан­ному бойцу—внимание и доверие оказываются очень часто авансом и в кредит, прежде даже чем он начнет свою речь, состоящую нередко в бессознательном повто­рении самого себя. Судебная речь должна заключать в себе нравственную оценку преступления, соответствую­щую высшему мировоззрению современного общества. Но нравственные воззрения общества не так устойчивы и консервативны, как писаные законы. На них влияет про­цесс то медленной и постепенной, то резкой и неожидан­ной переоценки ценностей. Поэтому оратор имеет выбор между двумя ролями: он может быть послушным и уве­ренным выразителем господствующих воззрений, соли­дарным с большинством общества; он может, наоборот, выступить в качестве изобличителя распространенных заблуждений, предрассудков, косности или слепоты об­щества и идти против течения, отстаивая свои собствен­ные новые взгляды и убеждения. В избирании одного из этих путей, намеченных, неминуемо должны сказываться возраст оратора и свойственные ему на­строения.

Содержание судебной речи играет не меньшую роль, чем искусство в ее построении. У каждого, кому пред­стоит говорить публично и особливо на суде, возникает мысль: о чем говорить, что говорить и как говорить? На первый вопрос отвечает простой здравый рассудок и ло­гика вещей, определяющая последовательность и связь между собою отдельных действий. Что говорить — ука­жет та же логика, на основе точного знания предмета, о котором приходится повествовать. Там, где придется говорить о людях, их страстях, слабостях и свойствах,

 Название ветхозаветной библейской книги, приписывае­мой Соломону-

 житейская психология и знание свойств челове­ческой природы помогут осветить внутреннюю сторону рассматриваемых отношений и побуждений. При этом надо заметить, что психологический элемент в речи не должен выражаться в так называемой «глубине Психологического анализа», в разворачивании человече­ской души и в копанье в ней для отыскания очень часто совершенно произвольно предполагаемых в ней движе­ний и побуждений. Фонарь для освещения этих глубин уместен лишь в руках великого художника-мыслителя, оперирующего над им же самим созданным образом. Уж если подражать, то не Достоевскому, который бура­вит душу, как почву для артезианского колодца, а уди­вительной наблюдательности Толстого, которую ошибоч­но называют психологическим анализом. Наконец, со­весть должна указать судебному оратору, насколько нравственно пользоваться тем или другим освещением обстоятельств дела и возможным из их сопоставления выводом. Здесь главная роль в избрании оратором того или другого пути принадлежит сознанию им своего дол­га перед обществом и перед законом, сознанию, руково­дящемуся заветом Гоголя: «Со словом надо обращаться честно». Фундаментом всего этого, конечно, должно слу­жить знакомство с делом во всех его мельчайших под­робностях, причем трудно заранее определить, какая из этих подробностей приобретет особую силу и значение для характеристики события, лиц, отношений… Для при­обретения этого знакомства не нужно останавливаться ни перед каким трудом, никогда не считая его бесплод­ным, «Те речи которые кажутся сказанными просто, в самом деле составляют плод широкого общего образования, давнишних частых дум о сущности вещей долгого опыта и — кроме всего этого — напряженной работы над каж­дым отдельным делом». Все эти виды лжи могут находить себе место в судебной ре­чи, внутренне искажая ее и ослабляя ее силу, ибо неиск­ренность чувствуется уже тогда, когда не стала еще, так сказать, осязательной… Приводим ряд слов и оборо­тов, вошедших в последнее время в практику судогово­рения без всякого основания и оправдания и совершен­но уничтожающих чистоту слога. Таковы, например, сло­ва—фиктивный (мнимый), инспирировать (внушать), доминирующий, симуляция, травма, прекарность, бази­ровать, варьировать, таксировать (вместо наказывать), корректив, дефект, анкета, деталь, досье (производст­во), адекватно, аннулировать, ингредиент, инсцениро­вать и т. д. Конечно, есть иностранные выражения, кото­рых нельзя с точностью перевести по-русски. Таковы приводимые оратором — абсентеизм, лояльность, ском­прометировать; но у нас употребляются термины, смысл которых легко передаваем на русском языке. В моей су­дебной практике я старался заменить словоalibi,совер­шенно непонятное огромному большинству присяжных, словом инобытность, вполне соответствующим понятию alibi,—и название заключительного слова председателя к присяжным—резюме — названием «руководящее на­путствие», характеризующим цель и содержание речи председателя. Эта замена французского словаresume, как мне казалось, встречена была многими сочувствен-

 но. Вообще привычка некоторых из наших ораторов из­бегать существующее русское выражение и заменять его иностранным или новым обличает малую вдумчивость в то, как следует говорить. Новое слово в сложившемся уже языке только тогда извинительно, когда оно безус­ловно необходимо, понятно и звучно. В одной не слишком длинной обвини­тельной речи о крайне сомнительном истязании приемы­ша-девочки женщиной, взявшей ее на воспитание, судьи и присяжные слышали, такие отрыв­ки: «Показания свидетелей в главном, в существенном, в основном совпадают; развернутая перед вами картина во всей своей силе, во всем объеме, во всей полноте изо­бражает такое обращение с ребенком, которое нельзя не признать издевательством во всех формах, во всех смыслах, во всех отношениях; то, что вы слыхали, это ужасно, это трагично, это превосходит всякие пределы, это содрогает все нервы, это поднимает волосы дыбом»… К недостаткам судебной речи оратора, в свою очередь, от­носит «сорные мысли», то есть общие места, избитые (и не всегда верно приводимые) афоризмы, рассужде­ния о пустяках и вообще всякую не идущую к делу «от­себятину», как называли в журнальном мире заполне­ние пустых мест в книге или газете. Он указывает, за­тем, на необходимость пристойности. «По свойственно­му каждому из нас чувству изящного,— пишет он,— мы бываем впечатлительны к различию приличного и не­уместного в чужих словах; было бы хорошо, если бы мы развивали эту восприимчивость и по отношению к самим себе». Но этого, к великому сожалению тех, которые помнят лучшие нравы в судебном ведомстве, нет. Совре­менные молодые ораторы, по свидетельству автора, без

стеснения говорят о свидетельницах: содержанка, любовница, проститутка, забывая, что произнесение этих слов составляет уголовный проступок и что свобода су­дебной речи не есть право безнаказанного оскорбления женщины: В прежнее время этого не было. Жизнь постоянно показы­вает, как последовательность ума уничтожается или ви­доизменяется под влиянием голоса сердца. Но что же такое этот голос, как не результат испуга, умиления, него­дования или восторга перед тем или другим образом? Вот почему искусство речи на суде заключает в себе уменье мыслить, а следовательно, и говорить образами. Разби­рая все другие риторические обороты и указывая, как небрегут некоторыми из них наши ораторы, например вступление в речь знаменито­гоChaix-d'Est-Angeпо громкому делу Ла-Ронсиера, об­винявшегося в покушении на целомудрие девушки, от­мечая в отдельной графе, рядом с текстом, постепенное употребление защитником самых разнообразных оборо­тов речи.

Особенно слабо разработана пси­хология свидетельских показаний и те условия, которые влияют на достоверность, характер, объем и форму этих показаний… Несом­ненно, что перед юристом-практиком они возникают не­редко, и необходимо, чтобы неизбежность того или друго­го их решения не заставала его врасплох. Решение это не может основываться на бесстрастной букве закона;

в нем должны найти себе место и соображения уголов­ной политики, и повелительный голос судебной этики, этот попscripta, sed nata lexical.Выставляя эти вопросы, усложняет задачу оратора, но вместе с тем обла­гораживает ее.

 3.2 Сравнительная речь двух юристов

Обращаясь к некоторым специальным советам, да­ваемым автором адвокатам и прокурорам, приходится прежде всего заметить, что, говоря об искусстве речи на суде, он напрасно ограничивается речами сторон. В первые годы по введе­нии судебной реформы в петербургском и московском су­дебных округах, блестяще опровергая унылые предсказа­ния, что для нового дела у нас не найдется людей, вы­двинулись на первый план четыре выдающихся судебных оратора. Это были, Плевако и Урусов в Москве. Несмотря на отсутствие предварительной технической подготовки, они проявили на собственном примере всю даровитость славянской натуры и сразу стали в уровень с лучшими представителями за­падноевропейской адвокатуры.

Они -не походили друг на друга ни внешностью, ни душевным складом, ни характерными особенностями и свойствами своих способностей у Урусова

 спокойная речь его с тонкими модуляциями. В его движениях и жестах сквозило, прежде всего, изысканное воспи­тание европейски образованного человека. Даже ирония его, иногда жестокая и беспощадная, всегда облекалась в форму особенной вежливости. В самом разгаре судебные прений казалось, что он снисходит к своему противнику и с некоторой брезгливость» разворачивает и освещает по-своему скорбные или отталкивающие страницы дела.

Иным представлялся Плевако. Его движения были неровны и подчас неловки; неладно сидел на нем адвокатский фрак, а при шепетывающий голос шел, казалось, вразрез с его при' званием оратора. Но в голосе звучали ноты  силы к страсти, что он захватывал слушателя и покоряв его себе. Противоположность барину Урусову, Онне «удостаивал» дела своим «просвеияным вниманием» подобно Урусову, а вторгался» в него, как на арену борьбы, расточая удары направо и налево, волнуясь, увлекаясь) в вкладывая в него чаяния своей мятежной души. И сел) в Урусове чувствовался прежде всего талантливый адвокат, точно определивший и измеривший поле су дебют битвы, то в Плевако, сквозь внешнее обличие защитника выступал трибун, и которому мешала ограда конкретного случая, стесняв его взмах его крыльев со всей присущею им силой.

Различно было и проявление особенностей их ораторского труда. Особенным свойством судебных речей Урусова была выдающаяся рассудочность. Отсюда чрезвычайная логичность всех его построений, тщательный авали данного случая с тонкою проверкой удельного веса  улики или доказательства, во вместе с тем отсутствие общих начал и отвлеченных положений. Но зато на этой поч­ве он был искусный мастер блестящих характеристик дей­ствующих лиц я породившей их общественной среды. Наряду с таким характеристиками блистал его живой и подчас ядовитый юмор, благодаря которому пред слушателями, как на экране волшебного фо­наря, трагические и мрачные образы сменялись картинками, заставлявшими невольно улыбнуться над человеческой глупостью и непоследовательностью. Остроумные:

выходки Урусова иногда кололи очень больно, хотя он всегда знал в этом отношении чувстве меры. Он был поэтому иногда очень горяч своих возражениях, хотя всегда умел соблюсти вкус и по­рядочность в приемах. Я помню, как- в роли обвинителя, возражая защитнику, усиленно напиравшему на безвыход­ность денежного положения подсудимого, внушавшую, ему мысль зарезать своего спутника, Урусов вдруг, в раз­гаре речи, остановился, оборвав свои соображения, замолк, в каком-то колебании — и перешел к другой стороне дела. Во время перерыва заседания, на мой вопрос о том, что значила эта внезапная пауза? не почувствовал ли он себя, дурно? — он отвечал: «Нет! не то,— но мне вдруг чрезвычайно захотелось сказать, что я совершенно согласен С за­щитником в том, что подсудимому деньги были нужны. до зарезу,—и я не сразу справился с собою, чтобы не, допустить себя до этой неуместной игры слов»...

Но: если речь Урусова пленяла своей выработанной, стройностью, то зато ярко художественных. образов в ней  было мало: он слишком тщательно анатомировал действу­ющих лиц и самое событие, подавшее повод к процессу, и заботился о том, чтобы точно следовать начертанному им заранее фарватеру. Из этого вытекала некоторая схема­тичность, проглядывавшая почти во всех его речах и поч­ти не оставлявшая места для ярких картин, остающихся в памяти еще долго после того, как красивая логическая постройка выводов и заключений уже позабыта.

И совсем другим дышала речь Плевако. В ней,  всегда над житейской обстановкой дела, с его уликами и доказательствами, возвышались, как маяк, общие начала, то освещая путь, то помогая его отыски­вать. Стремление указать внутренний смысл того или ино­го явления или житейского положения заставляло Плева­ко брать краски из существующих поэтических образов или картин или рисовать их самому с тонким художествен­ным чутьем и, одушевляясь ими, доходить до своеобраз­ного лиризма, производившего не только сильное, но иногда неотразимое впечатление. В его речах не было мес­та юмору или иронии, но часто, в особенности, где дело шло об общественном явлении, слышался с трудом сдер­живаемый гнев или страстный призыв к негодованию. Вот одно из таких мест в речи по делу игумений Митрофании:

«Путник, идущий мимо высоких стен Владычного мона­стыря, вверенного нравственному руководительству этой женщины, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идет мимо дома Божьего, а в этом доме утренний звон. подымает настоятельницу и ее слуг не на молитву, а на темные дела! Вместо храма — биржа, вместо молящегося люда — аферисты и скупщики поддельных документов, вместо молитвы — упражнение в составлении вексельных текстов, вместо подвигов добра — приготовле­ние к лживым показаниям — вот что скрывалось за сте­нами. Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру было не видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители!» Некоторые из его речей блис­тают не фейерверком остроумия, а трещат и пылают, как разгоревшийся костер. «Подсудимая скажет вам,— кон­чается та же речь:—да, я о многом не знала, что оно противозаконно. Я женщина.— Верим, что многое, что написано в книгах закона, вам неведомо. Но ведь в этом же законе есть и такие правила, которые давным-давно приняты человечеством как основы нравственного и Правового порядка. С вершины дымящегося Синая сказано человечеству: «Не укради»… вы не могли не знать этого, а что вы творите? — Вы обираете до нищеты прибегнув­ших к вашей помощи. С вершины Синая сказано: «Не лжесвидетельствуй»,— а вы посылаете вверивших вам свое спасение инокинь говорить неправду и губите их совесть и доброе имя. Оттуда же запрещено всуе призы­вать имя Господне, а вы, призывая Его благословение на ваши подлоги и обманы, дерзаете хотеть обмануть пра­восудие и свалить с себя вину на неповинных. Нет, этого вам не удастся: наше правосудие молодо и сильно, и чут­ка судейская совесть!»

Из этих свойств двух выдающихся московских орато­ров вытекало и отношение их к изучению дела. Урусов изучал дело во всех подробностях, систематически разла­гая его обстоятельства на отдельные группы по их значению и важности. Он любил составлять для себя особые таблицы, на которых в концентрических кругах бывали изображены улики и доказательства. Тому, кто видел та­кие таблицы пред заседанием, было ясно, при слушании речи Урусова, как он переходит в своем анализе и опро­вержениях постепенно от периферии к центру обвинения, как он накладывает на свое полотно сначала фон, потом легкие контуры и затем постепенно усиливает краски. Наоборот, напрасно было бы искать такой систематично­сти в речах Плевако. В построении их никогда не чувство­валось предварительной подготовки и соразмерности час­тей. Видно было, что живой материал дела, развертывав­шийся передним в судебном заседании, влиял на его впечатлительность и заставлял лепить речь дрожащими от волнения руками скульптора, которому хочется сразу передать свою мысль, пренебрегая отделкою частей и по нескольку раз возвращаясь к тому, что ему кажется са­мым важным в его произведении. Не раз приходилось замечать, что и в ознакомление с делами он вносил ту же неравномерность и, отдавшись овладевшей им идее защиты, недостаточно внимательно изучал, а иногда, и вовсе не изучал подробностей. Его речи по большей части носили на себе след неподдельного вдохновения. Оно овладевало им, вероятно, иногда совершенно неожиданно и для него самого. В эти минуты он был похож на тех русских сектантов мистических вероучений, которые во время своих радений вдруг приходят в экстаз и объясняют то тем, что на них «дух накатил». Так «накатывала»  и на Плевако. Фактическая сторона речи Плевако была, как и пологая ожидать, по перекрестному допросу, доводы слабы, но зато картина родней, благоухала, благодаря творениям легкомысленной доверчивостью -так часто переходит в преступное пособничестве, была превосходна. Заключая свою загадку.

Различно было и отношение каждого из них к великим благам судебной реформы. Для Урусова — эападноевропейца в душе — Судебные уставы были сколком и про­явлением одной из сторон дорогой его мечтам и еще не испытанной нами западной политической жизни, а суд присяжных являлся учреждением, пред которым, за неимением лучшего, можно было проявить свой ораторский талант и блеск своего общего образования. Для Плева­ко—Судебные уставы были священными вратами, чрез которые в общественную жизнь входила пробужденная русская мысль и народное правосознание. Для него суд присяжных являлся не только чем-то, напоминавшим ста­рину, но и исходом для народного духа, призванного про­явить себя.в вопросах совести и в защите народного мировоззрения на коренные начала общественного уклада, Поэтому он гораздо больше, чем Урусов, изучал.Судеб­ные уставы, вникая в нравственное и историческое содер­жание их, отдельных частей и рассыпая в своих судебных речах и кассационных аргументах глубокие по, мысли, прекрасные по форме, определения значения и внутреннего смысла.наших процессуальных институтов. Его взгляды и теории не всегда можно было разделить: проза буквы закона иногда лишала возможности согласиться с увле­кательностью его положений и с его восторженными над­стройками над Судебными уставами. Не думаю, однако, чтобы ему можно было когда-либо сделать упрек,, обра­щенный мною однажды в шутливой форме к Урусову, и который он впоследствии добродушно вспоминал в своих письмах ко мне. «Поменьше бы таблиц, побольше бы уставов»,— сказал я, ему, председательствуя в одном боль­шом деле и рассматривая в перерыв заседания его из­любленные таблицы, концентрических кругов. Теоретиче­ски ставя суд присяжных очень высоко, Урусов не верил ни в их непогрешимость, ни в свойственный им здравый смысл… Он допускал это лишь постольку, поскольку был согласен с приговором; в противном случае в речах и кас­сационных жалобах своих он не особенно скупился на  ироническую критику не всегда удачных по форме ответов присяжных на поставленные им вопросы. Да и в речах  его довольно часто и не без пользы для дела звучало поучение присяжным, конечно, более талантливое, чем то, которое давалось обыкновенно в бесцветных «руководящих напутствиях» председателей. В его речах к присяжным :

всегда сквозило широкое образование человека, знакомого в главных чертах с правовыми вопросами, который популяризировал свой взгляд на дело в целях влияния на собравшихся пред ним случайных людей, к низшей степени разнообразного развития которых он искусно приноровлял изложение хода своего мышления.

Иным было отношение к присяжным Плевако — отно­шение, если можно так выразиться, проникновенное и подчас умиленное. Для него они были указанные судьбою носители народной мудрости и правды. Он был далек от поучения их и руководства ими. Не отделяя себя от них, он входил своим могучим словом в их среду и сливался с ними в одном, им возбужденном, чувстве, а иногда и в вековом миросозерцании.

Не похоже было у них и начало их судебной карьеры. Плевако сразу пошел на адвокатскую деятельность и приобретал известность понемногу. Урусов вначале искал службы, готов был стать судебным следователем, и лишь счастливая судьба, в лице прокурора судебной палаты, убоявшегося его молодости и неопытности, не дала заглох­нуть его силам в провинциальной глуши и толкнула его в адвокатуру. Но зато здесь его с первых же шагов ждал огромный, неслыханный дотоле, успех. Войдя в залу судебного заседания Московского окружного суда по делу Мавры Волоховой, обвиняемой в убийстве мужа, как скромный кандидат на судебные должности, назначенный защищать, он вышел из нее сопровождаемый слезами и вос­торгом слушателей и сразу повитый славой, которая затем, в течение многих лет, ему ни разу не изменила. Я был в за­седании по этому делу и видел, как лямка кандидатской службы, которую был обречен тянуть Урусов, сразу пре­образилась в победный лавровый венок. Несмотря на сильное обвинение, на искусно сопоставленные улики и на трудность иного объяснения убийства, чем то, которое давалось в обвинительном акте, Урусов восторжествовал на всех пунктах. Нет сомнения, что ему приходилось во время его долгой адвокатской карьеры говорить речи, не менее удачные и, быть может, гораздо более обработан­ные. Но. конечно, никогда не производил он своим ча­рующим голосом, изящной простотою речи, искренностью тона и силою критического анализа улик более сильного впечатления. Им овладело вдохновение судебной борьбы, развитое и обостренное глубоким убеждением в правоте дела. Это слышалось, это чувствовалось. Умное, но не­красивое лицо его, с широким носом, засветилось внутрен­нею красотою, а сознание своей силы и влияния на слу­шателей окрылило Урусова, и речь его летела, ширясь, развиваясь и блистая яркими вспышками находчивости и остроумия. Когда он кончил и суд объявил перерыв, пуб­лика довольно долго сидела тихо и молчаливо, как будто зачарованная. Прокурор не возражал, председательское слово было кратко, и присяжные недолго совещались, что­бы произнести оправдательный приговор. Когда подсуди­мая была объявлена свободной, публика дала волю сво­ему восторгу. Волохову окружили, давали ей деньги, поздравляли. На Урусова сыпались ласковые слова, при­веты, к нему протягивались руки, искавшие его рукопо­жатия, и я сам видел простых людей, целовавших его руку. Вчерашний скромный аспирант на должность сле­дователя где-нибудь в медвежьем уголке с ее разъездами. ночевками в волостных правлениях или у станового, с ее невидимой кропотливой работой и однообразием, со вскрытиями и осмотрами, не глядя ни на какую погоду,— сразу занял выдающееся —. и надолго первое в Москве — место в передовых рядах русской адвокатуры, которая праздно­вала тогда свой медовый месяц. Речь Урусова по делу Волоховой уподобилась звукам индийского гонга, которые растут и усиливаются по мере того, как расширяется объем их волнообразного движения. Впечатление от нее, вызываемые ею мысли о невиновности подсудимой и страстное желание ее оправдания нарастали все более и более во время судебной процедуры, следовавшей за речью, и накоплялись, как электрический заряд в огромной лейден­ской банке. Слова: «Нет, не виновна!»—разрядили эту банку в одном общем взрыве восторга и умиления. На другой день весь город говорил об успехе Урусова, дела одно другого интереснее посыпались как из рога изоби­лия — и он стал часто выезжать в провинцию для уго­ловных защит. Из московских его дел в первые месяцы его деятельности многим осталось памятным дело о со противлении и Противодействии властям, по которому обвинялся кондитер Морозкин, не хотевший допустить полицейских чинов к- осмотру торгового помещения, который он считал несогласным с законом. Дело в сущности сводилось к оскорблению на словах, но ему почему-то была придана суровая окраска и значение «признака времени», будто бы состоявшего в колебании авторитета власти. Урусов необыкновенно искусно воспользовался присущим ему юмором,— под мягким по форме прикосновением ко­торого иногда чувствовалось острое жало,—-чтобы обра­тить в шутку грозные очертания обвинения против Морозкина. Сказав в самом приступе в своей речи: «Госпо­да присяжные! Такого-то числа в Москве случилось не­обыкновенное- происшествие: кондитер Морозкин аресто­вал почти всю московскую полицию!» и т. д., он продол­жал все в том же строго выдержанном тоне. В большинстве случаев судьи относились с особым.внима­нием к речам Урусова и признавали, что талант имеет право иногда расправить свои крылья    продолжение
--PAGE_BREAK--