Реферат: В. Ф. Чешко Август 48 Урок

В.И.Глазко, В.Ф.Чешко


Август – 48 Уроки прошлого


(научное киллерство, к истории советской генетики, к феномену распада СССР)


Монография


Москва

Издательство

РГАУ−МСХА им. К.А. Тимирязева

2009


УДК 575(091)

ББК 28.04Г:63.3(2)631-361

Г52

Глазко В.И, Чешко В.Ф.

Август – 48. Уроки прошлого. (научное киллерство, к истории советской генетики, к феномену распада СССР)М.: РГАУ−МСХА им. К.А. Тимирязева, 2009. 441 с.


Монография представляет собой попытку сравнительного систем­ного исследования генезиса феномена политизированной науки, прежде всего, на примере так называемой «мичуринской генетики и советского творческого дарвинизма». Авторы приходят к выводу, что факторы, приведшие к взлету (очевидно, и к падению) Трофима Лысенко носят долговременный характер и отражают специфику конкуренции между школами и группировками научного сообщества в тоталитарной социальной среде. Выявлены особенности функционирования механизма селекции научных гипотез, школ и направлений в условиях советского политического режима. В соответствии с предлагаемой концепцией политизация науки не является, однако, уникальным атрибутом тоталитарных политических режимов. Погром классической генетики в бывшем СССР есть экстремальное проявление процессов взаимодействия между наукой, обществом, политикой, характерных для любого общества и любой политической организации. Используется ряд неизвестных или малоизвестных материалов архивов Саратова, Киева, Харькова.

Для специалистов в области истории и философии науки, генетики и селекции, эволюции.
^

ISBN 978-5-9675-0337-5 © Глазко В.И., Чешко В.Ф. 200 © ФГОУ РГАУ− МСХА им. К.А.Тимирязева © Издательство РГАУ− МСХА им. К.А.Тимирязева Предисловие
Основой жизни современного общества является развитие науки и технологии, и это – основа стратегии выживания человечества. Наука - есть способ приобретения объективных знаний о Природе, Обществе и Человеке, для разработки способов целенаправленной деятельности по их преобразованию, это её главная задача. В жизни современного человека и общества наука и созданные на ее основе технологии играют совершенно особую формообразующую роль. Будущее любого государства определяется, в конечном счете, тенденциями развития современной науки и технологии. Т.е. совокупностью материальных и духовных образований, процессом становления человеческого общества и его результаты. В основе развития лежит непрерывный расширяющийся и углубляющийся процесс преобразования природы, создаваемыми на основе развития науки технологиями. Возможно, это один из альтернативных путей эволюции культуры, реализовавшийся в Европе и Северной Америке и постепенно распространяющийся на остальную часть Ойкумены - области проживания человечества), вытесняя локальные культурные типы.

Обращаясь к ретроспективному анализу XX столетия, можно обнаружить, что противостоявшие друг другу две мировые системы в своих глубинных чертах представляли собой, по существу, разновидности одного и того же индустриального общества. «Слабым звеном» для устойчивости социальной организации в СССР оказался не столько соци­ализм, как общественный строй, сколько сам человек. Крушение социализма и СССР это показало. Наш человек легко отказался от социализма, а перед эти от трехстолетней истории Романовых и христианства. Заодно и от СССР, легко прельстился снова капитализмом, несмотря на то, что в социаль­ной сфере, социалистического было всего больше. Управление в стране было командно-административным, и занимался им особый чиновничий слой. Система управления была построена на прин­ципах единоначалия и неукоснительного исполнения прика­зов сверху, а широкие слои трудящихся часто выступали в роли наемной рабочей силы.

Бесконечные реформы и революции в России, невзирая на гигантские потери для страны, - это исторический факт. Пос­ле каждого социального потрясения большинство вновь задаются вопросом: почему в России всё именно так?

Отечественной науке в социальном и чисто научном плане повезло и не повезло одновременно. С одной стороны, представители «советской» (т.е. российской, украинской и проч.) научной школы имеют международно признанный приоритет в формировании ведущих в настоящее время научных направлений и областей, имеющих воистину судьбоносное значение для будущего техногенной цивилизации. СССР стал сверхдержавой, начиная с первого спутника, и центром притяжения всех сил человечества, которым капитализм не был близок. Советская политическая элита получила воз­можность объявить свою систему единственно правильным социализмом - победившим, реальным, зрелым и т. п. Поражение социализма, как и торжество капитализма, — факт. И очень важно разобраться в происшедшем, в том, почему в данный социа­лизм уступил момент капитализму. Правда, при этом стоит оговориться: не про­сто капитализму, а глобализированному финансовому капи­тализму, располагающему эффективно действующим управ­ляющим центром.

Достижения науки в СССР, например в биологии, определили лицо современного мира: «зеленой революции» и генных технологий (Н.И.Вавилов), молекулярной генетики и генной инженерии (Н.К.Кольцов и Н.В.Тимофеев-Ресовский), синтетической теории эволюции (С.С.Четвериков и Ф.Добржанский), социобиологии и эволюционной психологии (В.П.Эфроимсон и С.Н.Давиденков) и т.д., и т.п.

С другой, находясь в периоде стремительного роста и развития, генетика в СССР стала одной из первых «репрессированных слоев науки», ее адепты  растреляны, репрессированы, лишились возможности заниматься в этой области, покинуть Родину...

Генетика была и первой «реабилитированной наукой», чья трагическая судьба стала достоянием гласности. Но произошло это в условиях, когда публично сказать всю правду о причинах этой трагедии в СССР было невозможно. Когда же такая возможность представилась, новые социальные бури создали впечатление, что все это имеет чисто исторический, локальный интерес, и с падением коммунистического режима полностью потеряло актуальность  как для России, так и всего остального мира.

На наш взгляд это неверно. Именно сейчас пришло время проанализировать не эмоционально-этическую и конкретно-фактографическую, а социально-историческую и социально-философскую стороны процесса политизации современной науки. Этот процесс в начале ХХ века породил доктрину «классовой» (пролетарской) науки и сделал возможной карьеру Трофима Лысенко, которой не должно было быть по определению, но которая, тем не менее, была. Феномен «мичуринской агробиологии» как предмет объективного системного исследования имеет определенные преимущества в сравнении с биополитологическими конфликтами конца прошлого  начала нынешнего веков. Последние еще не исчерпали себя и поэтому вызывают сильную эмоциональную реакцию и исследователя и общественного мнения. К тому же общие тенденции взаимодействия науки, идеологии и политики в современном гражданском обществе дают «смазанную» картину происходящего. Их мониторинг в этом слтучае позволит прогнозировать возрастание степени социального риска до опасного предела только тогда, когда она достигнет зоны бифуркации.

Знакомясь с генезисом так называемой «пролетарской науки» в СССР, сразу же наталкиваешься на несколько парадоксов. Прежде всего, в своих конкретных проявлениях (в том числе, печально известных «мичуринской агробиологии и советском творческом дарвинизме», привлекших в свое время наибольшее внимание и любопытство и на Западе и в СССР) она зачастую не только не могла опереться на высказывания К.Маркса, Ф.Энгельса и В.Ленива по философским вопросам естествознания, но иногда и прямо им противоречила. В ходе «научных дискуссий» (на знаменитой IV сессии ВАСХНИЛ в августе 1948 г., в частности) отдельные смелые представители акдемической науки, такие как Немчинов, И.А.Рапо­порт, И.М.Поляков, Б.М.Завадовский и другие, считавшие себя диалектическими материалистами и ленинцами прямо указывали на эти несоответствия. Современные исследователи в принципе сог­ласны с этим утверждением. Адепты «пролетарской науки» остава­лись глухи к подобного рода логическим неувязкам.

Нельзя, однако, избавиться от ощущения, что активная под­держка партийно-государственным аппаратом Т.Д.Лысенко, В.Р. Вильямса и т.п. «лидеров» советской науки проистекала из последовательного применения некоей философской методологи­ческой концепции, которую идеологи и представители госу­дарственной власти отождествляли с марксизмом-ленинизмом.

С другой стороны, и В.И.Ленин, и другие руководители страны на протяжении десятилетий выдвигали требование единства теоретического научного знания и практических хозяйственных и социальных нужд, признавая одновременно абсолютную необходи­мость фундаментальной науки с точки зрения стратегических по­литических задач строительства социализма и коммунизма. Одна­ко, вместо гармоничного развития «чистых» и прикладных иссле­дований произошло, в конечном счете, нечто противоположное – авторитет теоретической науки, не имеющей очевидного и не­посредственного выхода в практическую жизнь, был скомпрометирован; в системе «теоретические исследования – прикладные раз­работки – технология» появились симптомы антагонизма между от­дельными ее элементами.

И, наконец, согласно официальной доктрине, наиболее от­четливо сформулированной В.И.Лениным, «пролетарская культура» и соответственно науки есть закономерный результат развития мировой культуры, ассими­лирующий из нее все самое ценное. Но, как показало время, со­ветская наука оказалась боковым ответвлением эволюции мировой культуры. И это естественно, потому что партия требовала отпредставителей науки "определиться, за они или против, потому что другого ответа здесь нет и быть не может"

Для неё оказалось очевидное стремление к самоизоляции и неспособ­ностью, несмотря на политическую трескотню, к практическому использованию в технологии опыта, осно­ванного на развитии фундаментальной и прикладной науки за ру­бежом. И самое страшное равно выраженная тенденция к отторжению собственных наиболее опережающих средний уровень достижений. Судьба советской генетической научной школы наибо­лее яркий пример подобного рода (к сожалению, не единствен­ный).

Ка­ковы были основные принципы советской концепции государствен­ного управления наукой и внедрения ее достижений в практику и как они соотносились с исходными представлениями основополож­ников марксизма, с одной стороны, и с привнесенными извне сте­реотипами массового сознания, с другой. Каковы бы ни были мо­тивы, определяющие поведение государственных деятелей послере­волюционных лет. Они, манипулируя сознанием и деятельностью масс, они были вынуждены обращаться к марксистко-ленинской доктрине. В результате, резкое расхождение между ее официально объявленными (по крайней мере, во многих случаях – искренне) целями и конечными практическими результатами, затруднявшими, в частности, внедрение научно-исследовательских разработок в производство.

Капитализм, в в этом отношении, оказался сильнее. Возможно, это и так, но мне думается, что он просто оказался ближе к человеческому фактору в дарвинском смысле, то есть ближе к природе челове­ка. Потому и выиграл. В отличии от социализма, капитализм, ничего особенного от человека по сути, не требует. Это естественно, поскольку сам капитализм не может до конца последовательно опираться на нрав­ственные нормы, для которых, кстати, закон просто и не ну­жен. Капитализм построен на индивидуальном соревновании, борьбе за личное благополучие, что, конечно же, далеко не всегда согласуется с нормами морали — отсюда лишь соблюдение вне­шних норм общежитейского приличия и необходимого для жизни социального порядка.

Сохранилось не так много свидетельств о творчестве ученых в СССР. Судьба оказалась к ним жестокой и несправедливой. Значительная часть документов, касающихся деятельности ученых, была безвозвратно утрачена, а та, что имеется, остается по-прежнему неполной и запутанной. Для уточнения и восстановления исторической правды требуется еще очень большая работа.

Тем не менее, проанализировать и рассмотреть прошедшего – весьма полезно. Работа над ошибками полезна всегда. На этом пути есть шанс сохранения страны, науки, культуры. Можно предположить, что, начиная с XX1 в., единственный путь не превратиться в деградирующее в культурном и научном отно­шении «дополняющее пространство», заключается в том, чтобы найти и защитить приемлемый для собственной науки и культуры про­ект развития. Однако для этого необходимо вернуться назад и попытаться проанализировать работы отечественных ученых, которые жили и предлагали другие пути, отвергнутые государством.


член-кор., проф., д.э.н.

В.М. Баутин


^ Глава 1. Феномен лысенковизма, феномен которого не должно быть

Один из первых (и наиболее последовательных) вариантов концепции «пролетарской науки» как особой ее формы, противопо­ложной буржуазной не только по методологическим основам, но и по своему содержанию, сформулировал А.А.Богданов в 1918 г. Для обоснования классовой природы науки (одного из элементов куль­туры) он вынужден был проигнорировать собственно его духовное, интеллектуальное содержание. Если «наука, – как утверждал А.Богданов, – есть орудие организации общественного труда» [32,Богданов А., 1924], а, следовательно, и «орудие организации сил для победы в социальной (классовой) борьбе» [33,Богданов А., 1924], то пролетарской по его определению является «наука, воспринятая, понятая и изложенная с его (пролетариата) жизненных задач, наука, организующая его с классовой точки зрения, способная руководить вы­полнением его силы для борьбы, победы и осуществления социального идеала» [34,Богданов А., 1924]. Выдвигая идею демократизации и со­циализации науки, А.А.Богданов делал отсюда вывод о необходи­мости пересмотра доставшейся по наследству от буржуазного об­щества науки, как но» содержанию, так и по форме изложения [35,Богданов А., 1924]. Несмотря на то, что взгляды А.А.Богданова резко критиковали В.И.Ленин, Н.И.Бухарин, не говоря уже о представителях послереволюционной, «сталинской» интеллигенции, основные черты этой концепции, прежде всего – инструментально-прагматический подход к науке, научному сообществу и его отдельным членам, достаточно хорошо характеризуют основные черты взаимоотношений науки, как социального института с иными элементами социальной организации СССР. (Любопытна перекличка некоторых постулатов А.А.Богданова и положений разрабатываю­щейся в 70е годы на Западе гипотезы «финализации науки», о ко­торой будет сказано ниже). В дальнейшем мы попытаемся просле­дить, насколько эффективным оказался этот подход с точки зре­ния практического использования результатов развития фундамен­тальной науки.

Историография этого вопроса чрезвычайно обширна, даже если не принимать во внимание огромного числа апологетических советских источников 1929-1965 (отчасти и более поздних) г.г. [474,Поповский А., 1948; 604, Фиш Г., 1946]. (Сам по себе этот материал представляет зна­чительную ценность с точки зрения социальной психологии и истории современного мифотворчества) – Весьма подробно изучена фактографическая сторона истории «биологических дискуссий» в СССР 30-60х годов [671,Ashby E.,1947; 693,Dobzhansky Th., 1952; 533,Сойфер В.Н., 2002; 161,Грэхэм Л.Р., 1991; 323,Левина Е.С., 1999; 404,Колчинский Э.И. (ред.), 1997; 15,Бабков В.В., 1998; 739,Matalova A. et al., 2004], то же самое касается биографий представителей «мичуринского» [383,Медведев Ж., 1993; 721,Joravsky D., 1970] и «формаль­но-генетического течений в советской биологии» [14,Астауров Б.Л. с соавт., 1975; 26,Бахтеев Ф.Х., 1987; 476,Поповский М.А., 1991; 392,Медведев Н.Н., 1978; 17,Бабков В.В. с соавт., 2002; 657,Шноль С., 1997]. Существует обширная мемуарная литература [183,Дубинин Н.П., 1973; 8,Александров В.Я., 1993; 29,Берг Р.Л., 1989; 424,Никоро З.С., 2005]. В глубокой и обстоятельной монографии В.В.Бабкова [16,Бабков В.В., 1985] на широком научном и культурном фоне исследуется история становления внесшей заметный вклад, а развитие мировой науки московской школы эволюционной генетики, у истоков которой сто­яли Н.К.Кольцов и С.С.Четвериков. Подробному анализу подверг­лись [161,Грэхэм Л.Р, 1991; 718,Joravsky D., 1961; 726,Lecourt D, 1977; 761,Regelmann J.-P., 1980; 607,Фролов И.Т., 1988. 416 с.; 28,Беляев Д.К. с соавт., 1977; 267,Колчинский Э.И., 2000] философские аспекты «мичуринской агробиологии» и «пролетарской науки», в целом.

В целом, можно выделить несколько подходов к решению этой задачи. Среди советских авторов по вполне понятным причинам достаточно большой популярностью пользовались два предположе­ния. Первое одной из основных причин успеха «мичуринской агро­биологии», например, считает психологические особенности И.В.Сталина и Т.Д.Лысенко [185,Дубинин Н.П., 1990; 187,Дубинин Н.П,, 1992]. Необходимость учета лич­ностных характеристик советских государственных лидеров и де­ятелей «пролетарской науки» не подлежит сомнению. Достаточно упомянуть о явной перекличке цитат из статьи И.В.Сталина «Анархизм или социализм», опубликованной на грузинском языке в 1906 г. и вошедшей впоследствии в первый том его собрания со­чинении, и позднейших высказываний Т.Д.Лысенко [432, 558]. как заметил еще Т.Добржанский, взгляды Т.Д.Лысенко на наследствен­ность повторяют ламаркистские концепции конца XIX века [693,Dobzhansky Th., 1952]. Очевидно, сведения по биологии были почерпнуты И.В.Сталиным из публикаций того «е периода, когда ламаркистская реакция на дар­винизм достигла своего апогея, в результате чего у него и мог­ло сложиться впечатление, что «теории ламаркизма уступает место неодарвинизм».

Однако по справедливому замечанию Л.Грэхэма делать далекоидущие выводы на основании единственной фразы, написанной И.В.Сталиным в молодости не корректно. Альтернативная точка зрения В.И.Сойфера на наш взгляд аргументируется не совсем убедительно. В высказываниях И.В.Сталина по поводу столкновения «мичуринцев» и «вейсманистов-менделистов-морганистов», как мы увидим, превалируют не теоретические, а прагматические мотивы. Ему казалось, что Т.Лысенко способен решить продовольственную проблему, саботируемую его противниками. Научный багаж, накопленный Сталиным в юности, вряд ли может служить основной причиной подобной убежденности, хотя его, конечно, необходимо учесть.

За­метим, к тому же, что вождь «мроичуринской агробиологии» пользо­вался не меньшей поддержкой Н.С.Хрущева.

Еще одну причину победы Т.Д.Лысенко в советское время связывали с идеологи­ческими ошибками и «уступками идеализму» ведущих «формальных генетиков», что вызвало соответствующую реакцию коммунистического руководства [186,Дубинин Н.П., 1990]. Однако предположение об антагонизме между отдельными высказываниями А.С.Серебровского, Н.К.Кольцо­ва и других менделистов и диалектическим материализмом убеди­тельно опровергается Д.К.Беляевым и П.Ф.Рокицким [28,Беляев Д.К. с соавт., 1977].

Периодически в развитии любой научной дисциплины наступает время, когда новые необъяснимые в рамках существующей теории факты накапливаются значительно быстрее, чем ранее, для их объяснения приходится прибегать к гипотезам, которые логически несовместимы с данной парадигмой, противоречат ее основным исходным постулатам. Возникает своеобразная «кризисная ситуация». Признаками такого кризиса являются:

необходимость теоретического осмысления нового эмпирического материала;

накопление логических противоречий внутри научной теории;

радикальный пересмотр основных представлений о природе.

Разрешение кризиса в науке – научная революция, т.е. смена научной парадигмы. Достаточно часто исходный пункт научной революции – отдельное научное открытие (квантовый характер излучения, постоянство скорости света, выяснение молекулярной структуры ДНК и т.п.), вызвавшее последовательность событий, приводящих к коренным изменениям в научной картине мира. Но, в СССР научнойреволюции не случилось.

В Западной историографии, особенно в публикациях, на­писанных по горячим следам событий 40х – 50х годов [713,Hudson P.S. et al., 1946; 671,Ashby E., 1947; 793,Zirkle C., 1949; 792,Zircle C., 1956], тезис о существовании особой формы науки – пролетарской – излага­ется зачастую без каких либо оговорок, а сам Т.Д.Лысенко объ­является сознательным фальсификатором. (Этой точке зрения противоречит, по мнению Н. Ролл-Хансена интерес, проявленный как советскими, так и западными специалистами к его первым публи­кациям по теории стадийного развития растений [765,Roll-Hansen N., 1985]). Столь же безоговорочно делается вывод о непосредственной связи отрицательных последствий становления «пролетарской науки» с философией марксизма. Концепция «двух наук» не потеряла своих сторонников и позднее. По давнему утверждению Дианы Пол [750,Paul D.B., 1979] тео­рия буржуазной и пролетарской науки присуща российскому вари­анту марксизма, однако, если В.И.Ленин и Л.Д.Троцкий в своей практической деятельности ограничивали сферу его применения гуманитарными дисциплинами, то другие русские марксисты (к их числу она относит А.А.Богданова, Н.И.Бухарина и А.А.Жданова) распространяли принцип партийности науки и на естествознание. При этом, по ее мнения доктрина классовой природы науки не за­висела от веры в объективное отражение законами диалектики закономерностей развития природы, а базировалась на представле­ниях о функциях науки в социальной и культурной инфраструктуре [750,Paul D.B., 1979].

В то же время Д. Джоравски [719,Joravsky D., 1961] Л.Грэхэм [160,Грэхэм Л.Р., 1991], В.Сойфер [533,Сойфер В.Н., 2002] и Н.Ролл-Хансен [765,Roll-Hansen N., 1985] отрицают реальность существова­ния особой формы науки в СССР, выводя закономерности генезиса «пролетарской науки» из взаимодействия науки, как социального института, с иными элементами тоталилитарной социополитической организации. В конечном итоге делается вывод о тоталитарном политическом режиме как основной причине возникновения идеологизированной науки вообще и «мичуринской генетики» в частности. После распада СССР эта точка зрения, получившая хождение в диссидентской среде доминирует и среди отечественных историков [544,Сорокина М.Ю., 1997].

Наиболее близко к позициям, отстаиваемым в настоящем исследовании, приближается концепция Л.Грэхэма, утверждавшего, что сущность «пролетарской науки» заключается в «бракосочетании централизо­ванного политического контроля с системой философии, которая претендовала на универсальность» [158,Грэхэм Л.Р., 1991].

Тенденция рассматривать социальные, эпистемологические и генетико-эволюционные процессы как гомологичные, некие общие закономерности приобрела в последние десятилетия значительную популярность. По крайней мере, сходные в некоторых основополагающих чертах концепции развивают как специалисты в области философии и социологии науки (Д.Кемпбелл, К.Поппер, С.Тулмин), так и известные биологи и генетики (Р.Докинза, К.Ло­ренц) и физики (И.Пригожин). Эвристические возможности такого подхода по нашему мнению наиболее адекватна интересующей нас задаче. Если воспользоваться моделью «концептуальных популя­ций» С.Тулмина [583,Тулмин С., 1984], «научная революция» оказывается эквива­лентной резкому изменению популяционной структуры, ведущего к распаду исходной популяции на две генетически изолированных и последующему вытеснению одной популяции другой. Такой процесс «концептуального видообразования» мог бы осуществляться либо по типу квантового видообразования, когда две парадигмы изна­чально несопоставимы друг с другом (к этому варианту приближа­ются взгляды Т.Куна [320,Кун Т., 1977]), либо в соответствии с механизмами симпатрического видообразования и постепенного нарастания структурных отличий (более соответствующих идеям С.Тудмина). В этом смысле история «мичуринской генетики» представ­ляет собой достаточно редкий пример, когда изменения экологи­ческой обстановки (иными словами, социального контекста) раз­вития науки повлекли за собой локальное вытеснение в целом ку­да более эволюционно прогрессивной концепции прежней, «стреми­тельно приближающейся к полному исчезновению из популяции.

Характер влияния, ведущего к деформациям стандартных верификационных процедур социального контекста на структуру «концептуальных популяций» может быть двоякого рода. В случае относительно мягких форм социального давления и возможности финансовой поддержки многих альтернативных концепций (r-отбор) может наблюдаться резкое возрастание числа гипотез и разрабатывающих их научных группировок. Нечто похожее произошло с экзобиологией в 60-е годы. Случай «мичуринской агробиологии» в СССР описывается иной моделью – жесткий политический и административный контроль (К-отбор), который может привести к быстро прогрессирующему обеднению «концептуального фонда» (по аналогии с генофондом). Соответственно этому адаптивная стратегия Т.Л.Лысенко была рассчитана на эксплуатацию существующей политической среды и оказалась более адекватной в конкретной «экологической обстановке» (социальном контексте) по сравнению со стратегией и исследовательской программой Н.И.Ва­вилова (максимальное использование научного потенциала для оп­тимизации экономической ситуация в стране). Успешной она была пока характеристики существующей государственной машины оставались константными и имелись необходимые для нормального функционирования науки экономические резервы. Однако «Мичу­ринская биология» предлагала только имитацию или эрзац реаль­ного решения технологических и экономических проблем. Резуль­татом стало разрушение благоприятствующей им социальной среды. Таким образом, анализ закономерностей отбора и элиминации научных школ и направлений, составивших ядро «пролетарской на­уки», равно как и социально-психологические последствия ее ут­верждения должен учитывать крайне жесткий контроль науч­но-исследовательской Деятельности. Если продолжить популяционно-генетическую аналогию, то можно сказать, что мы имеем дело с «эволюцией, направляемой волей человека» (Н.И.Вавилов), т.е. с селекцией. Понимание закономерностей развития науки в СССР и постсоветских государствах означает реконструкцию образа предполагаемого результата государственного вмешательства (са­мого по себе также эволюционировавшего), критериев и методов отбора научных группировок и теоретических концепций. (В такой формулировке эта задача становится однотипной с разрабатывае­мыми эволюционной экологией и биоценологией вопросами влияния различных биотических и абиотических факторов на генетическую структуру популяций и филогенез). Иными словами, методологи­ческие аспекты генезиса доктрины «классовой науки» и последствий ее осуществления на практике могут быть раскрыты с помощью системного исторического анализа. Необходимо учесть влияние на прикладное использование фундаментальной науки в технологии и экономике трех комплексов взаимосвязанных социальных факторов – философии марксизма, централизованного государственного контроля над развитием науки и в значительной мере обусловленной ими трансформации менталитета, как самого научного сообщества, так и других слоев населения, касавшейся мифологизации представлений о социальной роли и возможностях науки в решении практи­ческих задач, а также о методологии научно-исследовательской деятельности; динамики развития экономического потенциала и процессов, протекающих внутри собственно науки как социального института. При такой постановке вопроса процессы, приведшие к зарождению и конкретным воплощениям этой доктрины, утрачивают свою уникальность в истории (по крайней мере – качественную), приобретая взамен заметную актуальность.

Отметим, однако, что этот аспект исторического опыта СССР, скорее всего, остался вне поля зрения философов и социо­логов науки на Западе, которые, вслед за С.Тулмином, признают роль «социального контекста» развития науки. Они же, тем не менее, за­частую заявляют, что анализ последствий политического давле­ния, дезинтеграция коммуникаций внутри научного сообщества и тому подобных обстоятельств и процессов, значение которых го­мологично эколого-генетическим и (или) биоценологическим фак­торам в биологической эволюции, «согласно нынешним дисципли­нарным стандартам не имеют никакого отношении» к развитию на­учных дисциплин [321,Кун Т., 1977].

Исключение представляют труды П.Фейерабенда, исходящего из безусловно позитивной роли в развитии науки процесса проли­ферации (увеличения численности) концептуальных популяций, не­зависимо от их совместимости с уже существующими научными тео­риями и эмпирическим базисом. Для стимуляции новообразования концепций «нельзя отвергать даже политического влияния, ибо оно может быть использовано для того, чтобы преодолеть шовинизм науки, стремящийся сохранить «status quo» [598,Фейерабенд П, 1986]. Вытекает этот тезис из отрицания науки как специфической формы мышления, от­личной от религии, мифологии, идеологии и т.п. Примером пози­тивного идеологического вмешательства государства, по его мнению, служит всплеск интереса к восточной медицине, начавшееся после того, как правительство Китая, инициировавшего в 1954 г. борьбу с научной медициной как с одной из разновидностей бур­жуазной культуры. В результате «политически навязанный дуализм [сосуществование научной и нетрадиционной медицины] привел к весьма интересным и даже ошеломляющим открытиям как в самом Китае, так и на Западе и осознанию того обстоятельства, что существуют явления и средства диагностики, которых современ­ная медицина не может воспроизвести и для которых у нее нет объяснения» [598,Фейерабенд П., 1986]. Явный неуспех такого вмешательства в разви­тие генетики в СССР П.Фейерабенд склонен объяснять не самим фактом государственного контроля, а элиминацией одной из двух конкурирующих доктрин.

Куда менее экстремальный и «эпатажный» вариант «решения проблемы социального контекста науки предложил М.Малкей в сво­ей теории «социального конструирования научного знания», в соответствии с которым процесс создания научной парадигмы реально осуществляется с использованием идей и представлений из самых различных источников (языковых, культурных). Вследствие этого эпистемологическое содержание науки оказывается включен­ным в общую систему культуры и открытым для влияния различных социальных и политических факторов [120,Гилберт Дж.Н. с соавт.,1987].

Так или иначе, эти построения служат дополнительным дово­дом необходимости социально-исторического и философского исследования филогенеза «пролетарской науки» в сочетании с анализом параллельной трансформации «экологической среды», в которой он происходил. Тенденция к подчинению науки интересам отдельных социальных групп и необходимость учета разнообразных социальных и политических последствий научных инноваций, рост государственно-правового, экономического и иных форм контроля исследовательской деятельности являются очевидными атрибутами современной цивилизации, и только нормальное функционирование механизмов социального гомеостаза может предотвратить потенци­альные негативные последствия политического вмешательства в эту сферу жизни социума. Отсюда и то значение, которое приоб­ретает методологическое и социально-историческое исследование предпосылок и условий инициации и развертывания деструкции науки и связанных с ней социальных институтов, являющихся, как легко убедиться близкими аналогами процессов экологических ка­тастроф, зачастую с не менее тяжелыми последствиями.

И последнее, глобальные научные революции вызывают не только радикальное расширение наших знаний о мире и о самих себе. Неизбежным следствием их становятся радикальные изменения в способах технологического преобразования мира, духовной и материальной культуре, ментальности, философии, социально-политической организации и т.д. Глобальные научные революции послужили причиной глубокого и масштабного ускорения научно-технического прогресса – научно-технической революции, а последняя – послужила стартовой точкой процессов глобализации и, вероятно, – причиной близящихся наиболее глубоких и радикальных преобразований самих основ цивилизации со времен неолитической революции.

Следует заметиь, что настоящее исследование ни в коей мере не претендует на полноту охвата темы. Ее жанр, можно определить как очерки, в которых анализируются некоторые аспекты этого явления, наиболее актуальные в настоящее время. Если же говорить о дисциплинарной принадлежности, то публикация носит междисциплинарный характер на стыке концептуальных полей эволюционной эпистемологии, социальной философии и социальной истории науки.


^ Глава 2. ПРЕДПОСЫЛКИ ЛЫСЕНКОВЩИНЫ И ФОРМИРОВАНИЯ СОВЕТСКОЙ СИСТЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ НАУКОЙ.
«Организационная творческая дружная работа должна сжать буржуазных специалистов так, чтобы они шли в шеренгах пролетариата, как бы они не сопротивлялись и не боролись на каждом шагу»

Владимир Ленин
^ Истоки создания концепции «классовой (пролетарской) науки».
Анализ проблемы, очевидно, целесообразно начать марксистских взглядов на факторы развития и ее место среди других социальных институтов. В логическом плане центральным пунктом марксисткой гносеологии оказывается цикл взаимных трансформации материаль­ного мира и его идеального отражения в человеческом сознании, причем в отличие от Гегеля акцент делается на материи как пер­воисточнике этой трансформаций [374,Маркс К., Энгельс Ф.]. Если первая ветвь этого цикла (от материи к сознанию) соответствует начальному звену процесса познания, то замыкающая цикл вторая ветвь (от созна­ния к материи) представляет процесс актуализации теоретических представлений об окружающем мире для его преобразования в соот­ветствии с жизненными потребностями человека, т.е. практику [375]. Последовательный ряд оборотов этого цикла приво­дит к постепенному приближению человечества в историческом плане ко все более полному познанию окружающего мира и к его преобразованию в соответствии с собственными интересами. Итак, практика, в философском значении этого термина (деятельность людей по преобразованию существующей вне их материи), позволяет производить проверку их теоретических концепций, моделирующих окружающий мир.

Отсюда сразу же напрашивается несколько следствий. Прежде всего, любая научная теория лишь тогда может считаться обосно­ванной, когда ее положения были реализованы в социальной и производственной деятельности человечества. Судя по некоторым высказываниям К.Маркса (в частности, знаменитом 11-м тезисе о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» [370]), этому положению он придавал совершенно глобальное гносеологи­ческое значение, распространяя его на создание любой научной, философской или идеологической концепции.

Здесь необходимо сделать оговорку. Принцип единства тео­рии и практики оперировал с философским пониманием этих терминов, чго позволяло избежать логической ловушки, связанной с исторической ограниченностью любой научной теории или гипотезы, которая, даже будучи широко используемой в различных областях жизни, впоследствии могла быть заменена другой, позво­ляющей объяснить более широкий круг явлений. Эта коллизия раз­решалась марксизмом путем различения объективной и абсолютной истин. В каждой, проверенной практикой теории скрыты объектив­ные элементы абсолютной истины, число которых постепенно уве­личивается, хотя в целом абсолютная истина так и остается не­достижимым идеалом. Любая наука оказывается продуктом истори­ческого развития и содержит в себе потенциальную возможность дальнейшего преобразования своих теоретических основ [372]. Представление, что изучая историю любого явле­ния, в том числе, науки, становится возможным получить некий ориентир в дальнейших поисках объективной истины пронизывает творчество обоих основоположников диалектического и истори­ческого материализма [371]. Так или иначе, раз­витие естествознания коррелирует с развитием материи.

Другой стороной этого утверждения («практика – критерий истины» – афоризм, став