Реферат: Винер Перевод с английского Е. Замфир краткое

Аналитик в бухгалтерии. Деньги как символ и реальность в анализе.
Джейн Хенс и Джан Винер

Перевод с английского Е.Замфир


КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ.

В статье говорится о том, каким образом многие аналитики пренебрегают тем, что они осознанно и неосознанно чувствуют по поводу денег, ухудшая этим свою индивидуацию в этой области. Авторы раскрывают причины существующей тенденции проецировать на пациентов большую часть патологии, относящейся к деньгам, и подчеркивают, что обучающим институтам не удалось предоставить адекватные условия, в которых их члены могли бы размышлять о своем комплексе денег и интегрировать его. Для иллюстрации полезности понятия тени, введенного К.Г.Юнгом, приведены две клинических зарисовки, где отношения аналитика и пациента вращаются вокруг денег. Исследуется активизация Меркурианских коллективных аспектов тени, способствующая избеганию осознания денежных вопросов.


ВВЕДЕНИЕ.

Из трех главных табуированных тем, секса, смерти и денег, аналитики менее всего затрагивают последнюю, не говорят и не пишут о ней. Теоретические исследования о деньгах в аналитической практике скудны, а слухи и тайны тут существуют в изобилии. Как замечает Джеймс Хиллман (Hillman, 1982): «пациенты охотнее расскажут о том, что у них в штанах, чем о том, что в карманах штанов».

Еще в 1913 г. Фрейд (Freud, 1913) писал: «к деньгам цивилизованные люди относятся как к предметам сексуальным, с такой же непоследовательностью, лицемерием и ханжеством». Статистика по поводу гонораров аналитиков не публикуется, и хотя в каких-то ограниченных пределах мы можем получить сведения о силах финансового рынка, ясно, что хороший рынок требует и лучше работает с хорошей и точной информацией. Британская Медицинская Ассоциация рекомендует структуру оплаты врачей, но аналитик едва ли знает, сколько зарабатывает его коллега.

Пытаясь сформулировать, о чем мы будем писать эту статью, мы поразились удачнейшему определению теории у Геродота в греко-английском словаре Лиделла и Скотта: «теория … созерцание, наблюдение, всматривание…, поездка за границу повидать мир»1. В нашей статье мы хотим отправится за границу повидать мир денег и исследовать, почему же клиницисты так сопротивляются тому, чтобы думать и говорить о деньгах.

Как аналитики мы неизбежно подумали о том, что нас в теме привлекает лично. Наши семьи (родители или предыдущее поколение) были еврейскими беженцами, которым пришлось строить свою судьбу заново, и накопление средств было важным источником безопасности, хотя и не обязательно источником статуса. Общеизвестно, что на евреев идет проекция жадности и страстной любви к деньгам. Одно из самых тошнотворных мест в шекспировском каноне – реакция Шейлока на бегство дочери: «О дочь моя! Червонцы! Дочь моя!/Ушла с христианином! О, червонцы,/У христиан добытые!»2 Эта статья – наша личная попытка индивидуации в области, где личное и коллективное повлияло на комплекс денег у каждой из нас.

За ряд встреч, когда мы обсуждали свой клинический материал, мы пришли к общему пониманию ряда обстоятельств. Во-первых, мы согласились, что у денег исключительный статус в аналитических рамках. Хотя для наших пациентов очень важен смысл денег в переносе, но факт остается фактом: пациенты нам платят, происходит реальная денежная операция. Мы не можем придумать другого примера постоянного конкретного обмена в терапевтических отношениях. В частной практике деньги уникальны, так как их можно рассматривать и как часть рамок аналитической работы, и как часть самого аналитического процесса: без них нет аналитических отношений. Говоря словами Жана Расина: «нет денег – нет и службы, и дверь моя затворена» (Racine 1668).

Во-вторых мы открыли, что обе испытываем неловкость по поводу и своего отношения к деньгам, и поведения, с ними связанного. Сами деньги – техническое средство обмена, которое позволяет произойти определенным взаимодействиям и состояться профессиональным отношениям. В таком качестве деньги нейтральны, у них нет иной природы, они не имеют отношения к власти. Однако, все аналитики знают, что деньги обладают огромной властью, и что мы живем в обществе, где деньги очень важны, как средство обеспечить безопасность, статус и власть. Том Волф описал дух 90-х как «денежную лихорадку», а открытие Национальной Лотереи вновь вызвало к жизни энергию коллективной бредовой фантазии о мучительно притягательном горшке с золотом на конце радуги. В нашей собственной практике мы выделили ситуацию, когда пациент, достигший профессионального и материального успеха продолжает чувствовать себя бедным: горшок с золотом опять исчез. Овидиев миф о Мидасе говорит о царе, который пришел на помощь Силену и заслужил благодарность Диониса, который предложил ему любую награду. Мидас попросил, чтобы все, к чему бы он ни прикоснулся, обращалось в золото. Однако, когда в золото стала превращаться его пища, и он был на краю голодной смерти, он понял, как опасно слишком подчеркивать материальные потребности. Сегодня Мидас уже не Царь, а Обыватель. Фрейд (Freud, 1905) ссылался на этот миф в письме Флиссу от 1897 года, где признавался в старой своей фантазии о себе как «современном Мидасе», который превращает в дерьмо драгоценные вещи. Он также приводил много примеров из сказок и мифов, демонстрирующих связь драгоценных объектов и продуктов выделения.

Хотя на отношение к деньгам у обеих нас повлияли первая профессия и наша личная и семейная история, существуют и мощные коллективные силы в культуре нашей профессии, которые влияют на то, как аналитик чувствует и определяет то, что он делает. Мы согласны с Гуггенбюлем Крейгом (Guggenbuhl Craig, 1982), который находил в дискуссиях по поводу денег три архетипические черты: зачарованность, таинственность и, в третьих, мощь и силу. Ясно, что каждый способен к мощным проекциям на деньги.

В своей книге «Вопрос денег» (^ Money Matters, Heron and Rouslin Welt, 1992) авторы делают важное замечание: «Так как у терапевтов нет специальных знаний о деньгах, и они находятся под теми же многочисленными влияниями, как и их пациенты, велика вероятность обойти в терапии работу с деньгами или проводить ее неадекватно, и необходимо эту вероятность уменьшить. Нельзя ожидать, чтобы терапевт был финансовым экспертом, но можно ожидать, что он будет понимать пациента и себя самого в плане личного смысла, который имеют для них деньги. Это включает осознание внутрипсихических моментов, а также социальных различий, которые могут быть связаны с гендером, культурой, расой и классом».

Исторически сложилось, что аналитики пренебрегают своими сознательными и бессознательными чувствами по поводу денег, предпочитая исследовать патологию пациента. Мы предпочитаем сочетать внутрипсихическую модель с интерактивной моделью, которая принимает во внимание денежные комплексы и опыт и аналитика, и пациента.

В наше время многим обучающим институтам не удалось предоставить условия, в которых их члены могли бы размышлять о своем комплексе денег. В нашей собственной организации не проводится, на данный момент, регулярных семинаров по деньгам. Благотворительный статус многих организаций означает, что некоторые члены не могут получить оплату за преподавание в своих Обществах, и что работа в комитетах, которая вторгается в личную и семейную жизнь, тоже не оплачивается. Отводя должное место долгу и альтруизму, нельзя забывать, что избыток здесь ведет к смещению и отщеплению.

Мы хотим развить идеи Гугенбюля-Крейга, предположив, что за тремя могущественными архетипическими чертами, зачарованностью, таинственностью и мощью стоит еще одна мощная сила. Это вторжение тени. В вопросах денег аналитик может сам оказаться в ловушке тени со всеми ее меркурианскими аспектами.


^ КОНЦЕПЦИЯ ТЕНИ И ДЕНЕГ У ЮНГА.

Классическое психоаналитическое понимание денег включает хорошо документированные работы Фрейда (Freud, 1905, 1908), Ференци (Ferenczi, 1952), Джонса (Jones), Абрахама (Abraham) и Фенихела (Fenichel, 1938). В короткой работе мы не можем воздать должное их вкладу, хотя выделяем взгляды Ференци, синтонные нашей основной теме. Он писал: «Психоанализ часто упрекают в чрезмерной озабоченности вопросами денег. А мое мнение – что мы слишком еще мало этим озабочены» (Ferenczi 1952). Чтобы проиллюстрировать конфликт пациента по поводу оплаты аналитику, он приводит анекдот: «Пациент заключил свои мольбы о помощи, сказав аналитику: ‘Доктор, только помогите мне, я вам все отдам до последнего пенни!’ Доктор ответил: ‘Мне будет достаточно тридцати крон в час’ – ‘Ну, это все-таки чересчур дорого!’ – заметил пациент”. (ibid 1952)

Возвращаясь к Юнгу, скажем, что в Общем индексе Собраний сочинений мы нашли 14 ссылок на деньги, но когда при этом речь действительно заходит о деньгах, Юнг обращается к их роли в культуре и национальной экономике. Современная юнгианская литература проявляет общую апатию к этой теме, и Индекс «Журнала аналитической психологии» (Journal of Analytical Psychology) за 1955-1990 годы не содержит ссылок на деньги. Фордхэм (Fordham, 1978) – единственный автор, обсуждающий оплату в аналитических отношениях, да и то кратко.

Таинственность вокруг денег понятна, так как они часто становятся мощным крючком для улавливания многих наших теневых проекций. С пришествием христианства деньги стали восприниматься как профанный предмет, в то время как в Древней Греции деньги были по сути сакральны, так как их источником был, скорее Храм, чем Рынок. Несмотря на это, Софокл в «Антигоне» в полный рост изображает темную сторону денег:

No thing in use by man, for power of ill

Can equal money. This lays cities low,

This drives men forth from quiet dwelling place,

This warps and changes minds of worthiest stamp,

To turn to deeds of baseness, teaching men

All shifts of cunning, and to know the guilt

Of every impious deed.3 (Sophocles 1954)

Фрейд прекрасно понимал светлую и темную сторону человеческой души, и проведенные им связи между деньгами, анальностью и себялюбием очень полезны, теоретически и клинически. Однако юнговская концепция тени, как мы считаем, тоже предлагает нечто ценное для размышлений о деньгах. Юнга так определяет тень: «То, чего лучше бы и не было» (Jung 1945 p 470). Внимательный читатель спросит, чем же это отличается от понимания бессознательного у Фрейда. Процитируем Юнга подробнее: «Тень – все то, что есть в личности скрытого, вытесненного и, по большей части, низкого и стыдного … До сих пор верили, что человеческая тень – источник всякого зла, но теперь, по более внимательном изучении, можно сичтать установленым, что бессознательный человек, то есть, его тень, не состоит из одних морально предосудительных тенденций, но проявляет также ряд добрых качеств, таких как нормальные инстинкты, подобающие реакции, реалистичные озарения, творческие побуждения и т.д. (Jung 1950 paras 422 and 423).

Концепция Юнга говорит о более конструктивном измерении тени и возможности творческой борьбы с негативными силами. Тень имеет несколько отчетливых характеристик, которые полезно установить. Во-первых, это генетический архетип. Хотя его наполнение может быть разным, и он, поэтому, не ограничен описаниями патологии, но присущ он всем нам. Во-вторых, он использует высшую власть образа для связывания абстрактных элементов: абстрактные бессознательные процессы принимают образную человеческую форму. В-третьих, тень не ограничивается отсылкой к личному, вытесненному бессознательному, но включает и коллективное измерение. Тень автономна и двусмысленна. Мы все подпадаем под ее власть, что можем ощутить как нечто, идущее изнутри или извне. И наконец, с тенью мы чаще всего сталкиваемся в форме проекции.

Пытаясь осмыслить свои трудности при обсуждении нашей финансовой практики в работе с пациентами, мы обнаружили, что здесь замешан трикстер. Юнг рассматривал трикстера как эквивалент тени: «Трикстер – коллективная теневая фигура, сумма всех низших черт в характере индивида». (Jung, 1959). Сэмюэлс в своем «Критическом словаре» приводит собирательное описание этой внутренней фигуры по Юнгу: «Юнг находил в трикстере поразительное подобие алхимическим фигурам Меркурия, с его любовью к коварным шуткам и злым проделкам, способностью менять форму, …но также и приближенность к фигуре Спасителя» (Samuels et. al. 1986).

Трикстер постоянно опрокидывает весы. Он смешивает страх аналитика быть жадным и альтруизм, месть и возмещение убытков. Душа и деньги находятся друг с другом в непростых отношениях. Почему трикстер вторгается в нашу, вроде бы рациональную способность думать о деньгах? Мы полагаем, что аналитики неохотно признают свою зависимость от пациентов, в том плане, что получают от них деньги за лечение, и предпочитают подчеркивать зависимость и регресс пациентов, потому что это, возможно, позволяет аналитикам подавить свои собственные потребности и желания. Такие чувства могут констеллировать архетипическую тревогу о безопасности и страх быть брошенным, и в аналитике, и в пациенте.

Юнг считал, что архетип трикстера, как и все архетипы, содержит врожденную полярную двойственность, причем она носит спектральный характер, а именно, от добра до зла. Он писал, что «противоположности - неискоренимая и неизбежная предпосылка всякой душевной жизни» (Jung, 1954 para 206). Его идеи о противоположности показывают, что рост происходит, только когда напряжение между противоположностями может найти разрешение. Юнг указывал: «Наука останавливается на границе логики, а природа – нет. Она процветает на нетронутых теорией землях. Venerabilis natura (почтенная природа – ЕЗ) не запинается на противоположностях; она использует их, чтобы творить, рождая новое из противоположного» (Jung, 1946 para 524).

Чувства человека по поводу денег пропитаны противоположностями. Универсальная притягательность золота и серебра в том, что они соединяют в себе противоположности высокого и низкого и сохраняют нуминозную и символическую силу и в нашем собственном обществе. Психические противоположности могут включать в себя: щедрость/стяжательство или нашу личную потребность в деньгах/нашу любовь к своим пациентам. Архетипическое содержание может считаться интегрированным, только когда осознан весь его спектр. Такая интеграция трудна, когда это содержание – деньги, ибо здесь напряжение между противоположностями очень велико. Появление новых пар противоположностей часто становится заменой росту и новому рождению.

Ниллман (Hillman, 1982) прекрасно выделил суть напряжения между противоположностями в области денег. Он считает, что мы всегда боремся с желанием, с одной стороны, «отрицать деньги, чтобы трудиться душой», а, с другой стороны, «признавать деньги, чтобы стать эффективнее терапевтически в жизни».

Хиллман думает, что если мы хотим в этой области продвинуться, то должны занять третью позицию, ни «духовную», ни «материальную». Нужно стремится к тому, чтобы увидеть деньги как психическую реальность, которая «порождает различие и связанные с ним противоположности, подобно другим психическим реалиям – любви и работе, смерти и сексуальности, политике и религии – всем архетипическим доминантам, которые легко поддаются и духовным и материальным интерпретациям.»

^ ТЕНЬ ПРЕДКОВ
Нужно только обратиться к литературе, оставленной нашими аналитическами предшественниками, чтобы найти свидетельства их личных теней. Мы знаем про личные финансовые обстоятельства Юнга, что хотя его семья была относительно бедна, во взрослой жизни доход родителей не был единственным источником его средств. Его женитьба на Эмме Раушенбах, дочери богатого промышленника, позволила ему уладить свои дела и обеспечила финансовыми средствами до конца жизни. В отличие от Фрейда, у него не было личных финансовых трудностей, но это не предотвратило появления этических проблем с деньгами в его работе с пациентами.

Случай, когда тень Юнга проявилась в денежной этике, это лечение пациентки, Сабины Шпильрейн, с которой, по слухам, он вступил в связь. Когда мать пациентки написала ему о его непрофессиональном сексуальном поведении, он ответил на ее вызов очень нездоровой попыткой определить разницу между услугами врача и друга: «Пациентка может ожидать, что доктор даст ей всю ту любовь и заботу, которой она требует. Но врач знает о своих пределах и никогда их не преступит, потому что ему платят за беспокойство. Это накладывает на него необходимые ограничения. Поэтому я бы предложил, раз Вы хотите, чтобы я строго придерживался своей роли врача, заплатить мне подобающую компенсацию за причиняемое беспокойство. При этом Вы можете быть абсолютно уверены, что я буду уважать свой долг врача при всех обстоятельствах». (Carotenuto, 1982)

В противоположность Юнгу, у Фрейда были трудности с накоплением достаточного количества денег, чтобы содержать семью во время его продолжительных научных изысканий. Он был вынужден отклонить первое предложение о чтении лекций в Америке в университете Кларка по финансовым причинам, и, несмотря на его ранние теоретические построения и интерес к свободным ассоциациям пациентов на тему денег, Фрейд тоже иногда не осознавал их воздействие на материал переноса. Например, пациентка однажды рассказала ему о ситуации, когда у нее не было денег, а она была слишком расстроена, чтобы просить о деньгах мужа, и реакция Фрейда была такой: «Когда она сказала мне об этом, я заставил ее пообещать, что если это случиться опять, она займет небольшую сумму у меня» (1913b p 306).

Очевидно, что и Фрейд и Юнг бывали непоследовательны и иногда иррациональны в своей финансовой клинической практике. И они бывали понятным образом пойманы мощными силами и, порой бывали слепы к воздействию денег на их комплексы в их работе.


^ АНАЛИТИК В БУХГАЛТЕРИИ

В первой части нашей статьи мы обращались к символической природе денег и попытались проиллюстрировать роль могущественных личных и коллективных сил, которые могут каждому из нас помешать рационально размышлять о своем комплексе денег. Теперь обратимся к рассмотрению денежного вопросы в нашей клинической работе.

Существуют идеологии, которые в наше время влияют на нас как аналитиков, и один из вопросов, требующих изучения, в том, как принадлежность к данной профессиональной семье может повлиять на наше отношение к деньгам. Нам нужно деконструировать сложившийся образ себя как аналитика. Проекция «проститутки/священника» - обычная тема, возникающая в ходе многих случаев анализа. А как на самом деле мы видим себя? Мы «артисты», «ученые», «деловые люди», «профессионалы» или «пастыри»? Многие из нас скривятся на ярлык «деловых людей – бизнесменов», но почему? И здесь существует неотъемлемая трудность в том, чтобы одновременно удерживать в уме идею аналитических отношений, в которые вовлечены обе стороны, и понимание, что это финансовый контракт. Возникает напряжение между нашим страхом и стыдом при мысли, что у нас нет ничего ценного, и перед нищетой и, с другой стороны, страхом перед жадностью; между личной жертвенностью и приобретением богатства. Очень легко забыть о реальности нашей потребности зарабатывать себе на жизнь.

Когда теории и модели денег скудны, институтам нужно создать условия, в которых их члены найдут пространство для размышлений, что же они делают и почему они делают это. Однако институты отбрасывают свою коллективную тень и обычно создают компенсаторные защиты против ее сил (Menzies Lyth, 1988). Мы уже говорили о большом количестве неоплачиваемого времени, которое члены Общества ему посвящают. По нашему опыту, альтруизм может быть защитой от «честной оплаты за честный труд», и аналитик ловится в «двойной капкан». С одной стороны, он хочет зарабатывать столько же, сколько другие высококвалифицированные профессионалы, с другой стороны, он хочет соблюдать этические нормы и сохранять идентичность своего института, который сознательно или бессознательно может не поддерживать идею высокого дохода.

Только в течение последних двух лет некоторые члены нашего собственного общества стали собираться, чтобы исследовать общие практические вопросы, такие, как рамки оплаты, когда и как увеличивать оплату, как предъявлять счета, требовать ли оплату за пропущенные сессии, праздники и т.д. Например, как мы оцениваем опыт, когда устанавливаем оплату? Справедливо ли, чтобы аналитики, пишущие книги, требовали более высокую оплату? Насколько пациенты принимают во внимание гонорары аналитика при выборе аналитика? Должны ли аналитики, требующие более высокую оплату, предлагать и услуги более высокого качества?

В каждом анализе существует центральное осевое напряжение между деньгами, любовью и зависимостью. Важно осознавать, что это напряжение существует и для пациента, и для аналитика, хотя они, возможно, переживают его в разной форме. Мы обе признались, что когда получаем на руки ежемесячный чек, каждый раз испытываем дрожь позитивного нарциссизма. Аналитики получают оплату за продолжительную работу, которая может и не принести результатов. Оплата подкрепляет нашу самооценку, профессиональный статус и нашу женскую независимость, а также веру в эффективность нашей работы. Нередко доводится ощущать и разочарование, раздражение или даже тревогу, когда пациенты откладывают оплату своих счетов.

Мы также осознаем, что хотя функционирующее Эго большинства пациентов признает ответственность по финансовым соглашениям, но в то же время у большинства пациентов в какой-то период анализа проявляются фантазии о стремлении стать настолько особенными для своего аналитика, что их будут принимать без оплаты. Для аналитика, который использует отношения родитель/ребенок как точку опоры своей работы, требование оплаты может бессознательно быть равноценным налету на копилку ребенка (Паркер (Parker), личное сообщение).


^ КЛИНИЧЕСКИЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ

С позволения наших пациенток мы представляем по случаю из нашей практики.

Случай 1.

Пациентка попала в автомобильную аварию и попыталась прийти на сессию в гипсе, но поняла, что не сможет подняться по ступенькам, ведущим в мой кабинет. Она позвонила мне, чтобы сказать, что не будет рисковать, пока ее переломы не срастутся. Мы не встречались семь недель. Наступила предпоследняя неделя перед летним перерывом, и я решила, что провести с ней несколько сессий очень важно, и осуществила для ее приема в другой части дома серьезную реорганизацию. Пациентка осознавала, что эти три сессии возможны только в качестве кризисного вмешательства. А что касается меня, то я не могла решить: спрашивать ли с нее довольно значительную сумму денег за пропущенные недели.

Первые два года анализа этой пациентки оплачивала страховая компания. Отношение пациентки к деньгам всегда было небрежным. Когда компания отказалась платить за анализ дальше, она попросила уменьшить число сессий, и я была удивлена, что она приняла мои доводы, почему этого делать не нужно. Она продолжала ходить три раза в неделю, но всегда была небрежна в оплате счета. Иногда у нее уходил месяц на то, чтобы мне заплатить, и я чувствовала, что она относится ко мне с презрением, возможно, даже насмехается надо мной за то, что мне нужны ее деньги. Тем не менее, мне было трудно бросить ей вызов, и я обманывала себя мыслью, что спешки нет и я пущу ее деньги на оплату налога. Я также знала, что оказываю ей медвежью услугу, вступая в негласный заговор с ее нарушенным отношением к деньгам, вместо того, чтобы повернуть ее лицом к этому нарушению, чего мне очень не хотелось.

После нескольких месяцев колебаний я все-таки подняла вопрос повторяющихся задержек оплаты, и ассоциации пациентки подтверждали, что ее небрежность как установка присутствовала и в других сторонах ее жизни. Последовал короткий период улучшения, но после этого восстановились старые паттерны. Я тоже держалась за прежний заговор, до того как случилась авария, и мне пришлось решать, требовать ли оплату за пропущенные сессии.

Мне было известно, что несчастный случай не меняет финансовую ситуацию пациентки; она была женщина со средствами. Я знала, что если бы у меня кабинет был на первом этаже, пациентка посещала бы сессии. Я решила представить ей полный счет и подождать, посмотреть, что случиться.

Я знала, что пришло время платить по счетам. Хотя во многих отношениях анализ продвигался удовлетворительно, я зашла в тупик в попытках помочь ей лучше осознавать свой комплекс денег. Она пришла на следующий день и заговорила со мной с нехарактерной для нее прямотой. Она сказала мне, что была оскорблена моим ожиданием оплаты. С трудом она признала свое желание купить новое вечернее платье по совершенно особенному случаю. Она могла бы это себе позволить, если бы не должна была платить мне по счету. Тут я почувствовала, что у меня поднимается давление, и убедила себя не реагировать преждевременно или сердито. Я старалась сохранить не-мстительную установку. Я напомнила ей о нашем первоначальном соглашении.

Пациентка видимым образом сердилась на меня, и это было живым, новым переживанием. Я признала, что я проявила негибкость, и, возможно, она чувствует, что я ей не сочувствую. Понемногу она успокоилась, стала очень печальна и со слезами пыталась мне объяснить, что всю свою жизнь она чувствует, что ее наказывают за то, что она богата, что у нее есть личные средства. Она представляла себе, что если бы она была бедна, я была бы более щедра. Она не отрицала, что, имея деньги, находится в привилегированном положении, но заговорила о том, насколько невозможно при этом для нее просить хоть кого-то хоть о чем-то.

Я вспомнила, что она описывала свою мать, как того, кто никогда ничего ей не одалживал и ничем с ней не делился. Деньги были заменой какой бы то ни было взаимности в ее родной семье. Теперь я чувствовала в контрпереносе, что это я - та самая мать, которая ничем не делится, а моя пациентка чувствует подлинную боль и обделенность. Она перешла к оскорбительному настрою и обвинила меня в том, что я использую ее, потому что она богата. Разговор стал болезненным для нас обеих, и я чувствовала, что мы приближаемся к новой области, где появляется на свет ее защитная установка по отношению к деньгам, укорененная в ее уязвимости. Хотя и раньше были случаи, когда мне приходилось прорабатывать собственную зависть к ее материальным обстоятельствам, в этот раз я не чувствовала мстительности и решила, что вполне уместно действовать более гибко. Я не отвергала при этом необходимости проанализировать свое замешательство или страх перед собственной жадностью.

Я сказала, что она, кажется, относится к деньгам с презрением, потому что ее родители всегда использовали их людям напоказ. В ответ пациентка привела новые воспоминания детства, о том что предоставляя ей материальное благополучие, родители, видимо, снимали с себя необходимость думать о ней на эмоциональном уровне. Она всегда чувствовала себя обделенной, так как они были неспособны дать ей что-либо, чтобы она чувствовала, что она для них – единственная, уникальная.

В то же время еще что-то происходило между нами: это был диалог, в котором мы слушали друг друга и самих себя, и узнавали больше о наших общих и индивидуальных установках по отношению к деньгам. Парадоксально, но хотя чувство, что мне полагается мой гонорар, усилилось, оно больше не было самым важным. По размышлении мне показалось, что если в данной ситуации есть возможность произвести стойкие изменения в отношении моей пациентки к деньгам, то я должна признать важность ее новых воспоминаний об обделенности любовью в детстве через изменение моей собственной установки. Я решила возложить ответственность на нее: я сказала, что в результате наших совместных исследований я ощущаю большую гибкость. Я предоставила ей выбор: она может заплатить полностью все, что она мне должна; может заплатить половину или вернуться к нашему спору по поводу счета после возвращения из отпуска. Готовясь сделать этот жест, я чувствовала себя хорошо, потому что любой вариант меня устраивал.

Она вернулась из отпуска и молча протянула мне сложенный чек, который я открыла после сессии. В нем была половинная сумма оплаты. Она решила не возвращаться к дискуссии. Однако, много позже, когда я спросила у пациентки разрешения описать этот случай, последовало продолжение: «Боже, - сказала она, - я ведь думала, что вы меня бросили посреди всего этого, когда переложили это решение на меня. Почти весь отпуск я об этом думала. Я тогда видела серьезные доводы за то, чтобы заплатить Вам все полностью, и почти так и сделала. Но я много думала, и, наконец решила, что если не смогу принять Ваше предложение, то обесценю всю боль своих переживаний, и все то трудное, о чем я сумела с Вами поговорить. То, что я заплатила половину, позволило мне принимать всерьез собственные чувства».

В этой клинической зарисовке сопротивление аналитика «посещению бухгалтерии» было незамаскированным. Последующий анализ открыл парализующее чувство стыда, связанное с признанием желания получать от богатой пациентки своевременную оплату. Аналитик не могла пока отличить свое право на надежный доход от постыдных страхов перед жадностью и лишениями. Только когда аналитик смогла внимательно рассмотреть и вынести свою тень, и интегрировать чувство зависти к пациентке, она смогла подойти и к нарушению пациентки без страха перед местью.


Случай 2.

Около двух лет назад моя бухгалтерия сказала мне, что я должна требовать от пациентов налог на добавочную стоимость (НДС). Мой заработок состоял из трех источников: работа в Национальном здравоохранении, где сразу вычитался налог, доход от моих частных пациентов и доход от исследовательской работы, которая осталась с тех пор, как я работала психологом-исследователем. Последние два источника классифицировались как доход от частного предпринимательства. Меня информировали, что Департамент внутренних сборов больше не примет мою прежнюю налоговую декларацию, где два последних источника доходов числились по-отдельности. Если же их соединить в один, то в рамках высоких доходов я подпадала под необходимость уплаты НДС.

Я была рассержена такой политикой авторитетной отцовской фигуры, Департамента, и зла на свою бухгалтерию за неудачу попыток найти творческое решение проблемы. Я не хотела брать с пациентов НДС, на 17.5% увеличивающий их текущую оплату, который они не смогут возместить. Когда я стала размышлять о своем гневе несколько дней спустя, я поняла, что Департамент и, более непосредственно, моя бухгалтерия, заставили меня признать прежде неосознаваемое расщепление: бессознательно я уравнивала свой исследовательский доход со своими «материальными» желаниями, и доход от частной практики с более альтруистичной «духовной работой». Моя более жадная часть требовала высокой оплаты за исследования от более безличных компаний, что защищало меня от полного осознания смысла и ценности денег моих пациентов у меня в кабинете.

У меня не было выбора, надо было подчиниться Департаменту. Я решила, что отложу повышение оплаты пациентам из-за добавочной выплаты НДС, пока не привыкну к повышению, которое принесет НДС. Сказать пациентам о надвигающейся выплате НДС было очень трудной задачей. Я почувствовала себя выставленной напоказ и испытывала стыд за то, что пациенты поймут, если задумаются, что у меня высокий доход. Тут я поняла, что пока у меня есть собственные неразрешенные трудности, вопросы, относящиеся к изменению оплаты, еще не вполне доступны для обсуждения.

Мои пациенты сердились из-за уплаты НДС, но их гнев в основном проецировался на Департамент. На какое-то время мы все удобно направили раздражение на безличного «третьего». Постепенно я смогла иметь дело собственным чувством дискомфорта, настолько, чтобы мои пациенты смогли выразить свои фантазии по поводу НДС. Многие чувствовали зависть, что я зарабатываю больше их, или чувствовали обиду, что я, кажется, ценю их деньги больше, чем наши отношения. Чем меньше я защищалась, тем легче мне было выносить их негативные чувства.

Спустя полтора года я решила отменить свою налоговую регистрацию на НДС. Открытие расщепления между заботой сохранить отношения с пациентами и заинтересованностью в деньгах помогло мне разрешить некоторые из собственных моих затруднений по поводу денег. Я не хотела перерабатывать, и теперь мне было легко сохранить свой совокупный доход пациенты/исследования на уровне ниже границы, начиная с которой начисляется НДС. Когда я решилась отменить регистрацию, я опять сказала пациентам, что буду увеличивать их оплату, так как я потеряла на увеличении НДС.

Это оказалось очень мучительно для одной пациентки. Всю свою жизнь она была убеждена, что никогда не была ни для кого особенной и по-настоящему желанной. Она была средней из трех детей и считала, что ценят ее старшую сестру и младшего брата, желанного сына. Она не могла найти, даже в фантазии, никакого средства, чтобы почувствовать себя особенно любимой или ценной за то, что она есть. Она росла настоящим «ребенком доктора Кинга»4, в суровой, жесткой атмосфере, где подавлялось любое выражение чувств. Пугающее переживание сильнейших взрывов гнева на брата и его жену привело ее в анализ. Они отвергали мою пациентку, временно отзеркаливая ее опыт отношений с родителями. Меня не удивляло, что она часто жаловалась на отсутствие чувств во время сессии, так как она, видимо, очень мало получила опыта межличностного опосредования ее первичной ярости. Она хотела, чтобы мы были идентичны и использовала меня как защиту – зеркало, которое уберегло бы ее от чувств сепарации. Единственно в случаях, когда я информировала ее о грядущем повышении оплаты, она видимым образом сердилась. Гнев отражал ее нетерпимость к любому различию между нами.

Я сказала ей, что собираюсь отменить свою налоговую регистрацию на НДС, так что больше не буду брать с нее эти лишние деньги. В то же время, я сказала ей, что хотела бы поднять ее оплату на два фунта за сессию. Это было меньше, чем прежняя сумма, куда был включен НДС. Она услышала только про увеличение на два фунта. По крайней мере, ее гнев был в комнате, между нас, живой. Она чувствовала, что я лишаю ее средств к жизни, ворую у нее. Качество ее гнева заставляло предположить, что, подняв оплату, я спровоцировала немедленный коллапс ее защитной структуры, что и вызвало взрыв нарциссического гнева. Ригидное воспитание и отсутствие безопасного вместилища, которое помогало бы процессу архетипического переживания любви и ненависти, привело к развитию у нее анальных контролирующих аспектов личности, как средства справляться с отщепленными чувствами, особенно – с яростью. Напряжение внутри нее между желанием любви и потребностью в деньгах было можно прямо потрогать. Прежде она воспринимала материальное богатство как безопасность и любовь. Ее отношение к деньгам стало ложной заменой эмоциональной безопасности и власти, которых она не могла обрести в отношениях. Деньги в банке давали ей нарциссическое удовлетворение и помогали чувствовать себя вмещенной и любимой. Это была ее личная попытка воссоздать некую привязанность к отчужденной «Кинговской» матери.

Угрожающее вторжение НДС вынудило нас обеих, хотя и по-разному, приспособить к нему свои комплексы денег. Только когда полный спектр архетипических содержаний, относящихся к потребности в безопасности и у нее, и у меня, был осознан, стали возможны интеграция и сдвиг к новой позиции. Мы обе нашли способ отойти от позиции, которая не была ни «духовной», ни «материальной», - к хиллмановской третьей позиции, «психической реальности» (Hillman, 1982 ibid).

Эта вторая клиническая зарисовка показывает прорыв тени в аналитические отношения, который можно описать как синхронию. Обе стороны нашли, что легче отгородиться от безличного Департамента, несмотря на опасность, которую несет в себе заговор, чем повернуться лицом к своему личному желанию денег. Переход аналитика от бизнеса к анализу выявил путаницу между разными монетарными системами ценностей, действующими в этих двух институтах. Аналитик испытывала тревогу, как же она скажет своим пациентам о введении НДС, потому что это открыло бы им ее высокий доход. Прогресс был достигнут, только когда она смогла понять, что это ее потребность принадлежать к своему аналитическому институту, с его упором на «дух