Реферат: Вадим Гриц Бессмертие души

Вадим Гриц - Бессмертие души ВВЕДЕНИЕ

Во все времена обозримого прошлого вопрос, — что есть природа человеческая — неизменно будоражил умы великих и простых. Какими только титулами не награждался человек! От самого божества в религиях Востока до ничтожного винтика в философиях тоталитаризма.

От сползания в мировоззренческий релятивизм христианское сознание защищается верой в спасительность ковчега Слова Божия. За долгую историю ковчег этот выдержал напиравшие на него бушующие волны философий эпохи эллинизма; устоял против жижи безбожия времен воинствующего марксизма; не смешался с блудливым вином религиозного синкретизма.

Подобно тому как потерявшийся в людской толпе ребенок не назначает своих родителей из числа многих лиц, а лишь узнает их, так и историческая христианская церковь по благодатному наитию Свыше узнала в очертаниях 66-ти Богооткровенных книг духовный ковчег Священного Писания. Этот Богоданный свод священных книг Библии и поныне является единственным убежищем для всякой живой души.

Однако же, что есть человек? Можно было бы расширить содержание этого вопроса, прибегнув к словам епископа Игнатия Брянчанинова: «Что — душа моя? что — тело мое? что — ум мой? что — чувства сердца? что — чувства тела? что — силы души и тела? что — жизнь? Вопросы неразрешенные, вопросы неразрешимые!»* .

Тем не менее, это справедливое суждение не отрицает усилий, прилагаемых к осмыслению человеческой природы.

В число важнейших входят вопросы о состояниях и проявлениях того, что принято называть душей человека. Что бы мы не подразумевали под словом душа, ее бессмертие или отрицание такового — вот один из наиболее проблематичных разделов психологии христианского богословия.

Православный христианин связывает с учением о бессмертии души чрезвычайно многое. Это почитание святых и их ходатайственные молитвы; молитвы о загробных судьбах умерших и убиенных, составляющие часть храмовой службы; это моления и прошения за тех, кто страдает в аду неизреченно; это, наконец, само учение о бесконечных муках в аду и райском житии праведников, души которых оставляя тела, входят в бесплотный мир блаженных духов; это возможность духовного общения с умершими, являющимися в видениях или снах и научающих живых; это абсолютное бессмертие личности олицетворяемое бессмертием души и другие менее и более важные верования.

В свою очередь, христианин адвентист не может разделять ни одно из упомянутых верований православного христианина, поскольку адвентистская догматика отрицает возможность разделения души и тела и не приемлет независимое от тела существование души после смерти человека. Сама идея бессмертия души и все, что с ней может быть связано совершенно отсутствует в вероучении Церкви адвентистов. Вместе с тем, в своих догматических разработках как православные так и адвентисты при доказательстве прямо противоположных утверждений ссылаются на Библию.

Однако не только историческая христианская богословская мысль питала неизменный интерес к такому предполагаемому состоянию души, как ее бессмертие. Задолго до появления христианской теологии греческая философская мысль также была озадачена постижением идеи бессмертия человеческой души.

В сравнении с Древним Израилем, которому столь полно явилось Божественное откровение, лучшие умы Древней Греции находились как бы вне прямого, непосредственного откровения Свыше. И тем не менее, и тех и других часто волновали одни и те же вопросы, на которые они по-разному пытались искать ответы.

В связи с этим несомненный интерес представляет попытка исторического обзора учения о бессмертии души и сравнительного анализа представлений религиозно-философского сознания и представлений о бессмертии в христианском богословии, претендующем на богооткровенность. Кроме того, сама вероятность обнаружения общих понятий в христианском богословии и эллинистической философии в теме бессмертия является необычайно притягательной. Именно поиску этих родственных и тождественных понятий в эллинистической философии и богословии православной Церкви мы посвятим последующие страницы.


^ Формулировка проблемы


В силу своей конфессиональной принадлежности, мы считаем возможным и закономерным поставить под вопрос учение православия о бессмертии души. Нам представляется, что идея бессмертия души не имеет такого библейского обоснования как то традиционно принято считать. Более того, мы полагаем, что древнегреческая философия сыграла ключевую роль в формировании идеи бессмертия души. К тому же есть основания предполагать, что христианское богословие, явившееся на арену истории значительно позже, воспользовалось главным образом наработками античной языческой философии. Поэтому в ходе нашего исследования мы попытаемся предложить ответ на два вопроса. Во-первых, имело ли место влияние эллинистической философии (и особенно философии Платона) на появление учения о бессмертии души в православной догматике. Во-вторых, если такое влияние имело место, то в какой степени платонизм предопределил развитие вероучительного догмата о бессмертии души в богословской мысли православной Церкви.


^ Историографический обзор

Из числа доступных нам источников, использованных в данном исследовании, необходимо выделить несколько из них, а именно: капитальный двухтомный труд адвентистского исследователя L. R. Froom "The Conditionalist Faith of Our Fathers" Однако, он не может вполне удовлетворить запросы нашей темы. Одна из причин в том, что в этом исследовании полностью отсутствуют никейские отцы и лишь вскользь упоминается Афанасий Великий. А между тем, именно никейские отцы во многом предопределили пути развития восточного богословия. Важно подчеркнуть, что место никейских отцов занимает Августин, связь которого с восточным богословием не может рассматриваться как чрезвычайно значительная.

Из православных исследователей наиболее близкой к нашей теме является докторская диссертация архимандрита Киприана «Антропология св. Григория Паламы». Несмотря на обширность и глубину исследования в нем есть некоторый недостаток, который мы отчасти пытаемся восполнить в нашем дипломном сочинении. Архимандрит Киприан совсем не упоминает некоторых латинских апологетов, взгляды которых важны в контексте нашего исследования. Упоминая таких восточных отцов, как св. Феофил Антиохийский и св. Ириней Лионский, этот исследователь не углубляется в анализ представлений упомянутых отцов в связи с бессмертием души. Это обусловлено обзорным характером той части диссертации, в которую помещены ранние отцы церкви. Нам же представляется, что воззрения этих доникейских отцов являются чрезвычайно важными для восстановления общей картины истории становления и развития идеи бессмертия души в христианском богословии. Примерно в таком же, т. е. обзорном ключе написано и «Введение в святоотеческое богословие» прот. И. Мейендорфа.

В книге Г. Флоровского «Восточные отцы века» не обращается внимание на психологические воззрения Афанасия Великого и Григория Назианзина. Это обусловлено тем, что Г. Флоровский концентрирует свое внимание на более важных аспектах богословия этих отцов в связи с арианской ересью.

Несомненный интерес представляет работа Ю. Зяблицева «Платонизм и богословие св. Григория Нисского». Однако как и означено в теме она в основном посвящена лишь одному Григорию Нисскому. По этой причине в исследовании не имеет обширного освящения влияние платонизма на раннее христианское богословие в целом.

Нам не удалось обнаружить ни одного исследования на русском языке, которое было бы непосредственно посвящено рассмотрению появления и развития учения о бессмертии души в христианском богословии в исторической ретроспективе.

В значительной части своего исследования мы будем опираться на тексты самих отцов церкви в переводном англоязычном издании. Это обусловлено, отсутствием некоторых работ ранних отцов церкви на русском языке, а так же тем, что автор данного исследования не владеет латинским языком. В некоторых случаях мы будем цитировать отцов церкви, ссылаясь на исследования, выполненные другими авторами.


^ Цель исследования

Мы ставим своей целью показать, во-первых, недостаточную изученность темы, вынесенной в заглавие дипломного сочинения. Во-вторых, опираясь на фактологический материал, показать необходимость более глубокого изучения правомерности использования в христианском богословии понятия бессмертие души.


^ Масштаб и методология исследования

Первая часть нашего исследования является обзорной и посвящена проблематике исторической «встречи» двух миров: зрелого мира античной философии и зарождающегося мира христианского богословия. Мы попытаемся наметить основные вехи, явившиеся результатом этой встречи и во многом определившие пути дальнейшего развития христианского богословия.

Во второй части исследования мы кратко изложим доступные исторической науке свидетельства возникновения и развития идеи бессмертия души в Древней Греции. Наибольшее внимание будет уделено взглядам Платона. Кроме того, мы вкратце упомянем Филона Александрийского, который, на наш взгляд, выполнил роль своего рода переходного звена в традиции толкования библейского текста между греческой философией и христианским богословием.

Вся третья часть представляет собой своеобразную репрезентативную выборку текстов, посвященных истории зарождения и формирования учения о бессмертии души в христианском богословии первых четырех веков. По ходу этой части будут делаться сравнения и выводы с оглядкой на наследие греческой философии в связи с идеей бессмертия души.

В четвертой части, мы рассмотрим каким образом это учение нашло свое место в первой вероучительной системе православного богословия, изложенной И. Дамаскиным в его труде «Точное изложение православной веры». Последний раздел четвертой части будет посвящен отдельным трудам некоторых современных православных богословов, а точнее, присутствию в их трудах учения о бессмертии души и специфики изложения этого учения в контексте философского наследия античности.

В заключении последует краткое изложение основных итогов и выводов исследования.


^ Определение терминов

Мы не ставим своей целью всестороннее исследование понятия душа. Обширную информацию на сей счет можно получить в «Богословском словаре Нового Завета» под ред. G. Friedrich and G. Kittel, который упомянут в библиографии. Мы же сосредоточимся лишь на одном предполагаемом состоянии души человека, а именно ее бессмертии. Иными словами, чем бы ни была душа, нас интересует лишь один вопрос: богословская обоснованность определения души как бессмертной.

Бессмертие — бесконечно продолжающееся состояние или качество, не имеющее никаких временных ограничений.

^ I. Становление раннехристианской богословской мысли в контексте эллинистической философии А. Эллинизм и христианство: эпоха сближения и противостояния

Становление раннехристианской богословской мысли, как и всякое превращение стихии в систему, представляет собой картину чрезвычайно сложную и многоликую. Поиск методов и приемов самовыражения, утверждение исходных предпосылок, определение терминологического инструментария, канона, догматов — всему этому не раз предстояло обращать на себя острейшее внимание древнейших христианских богословов, апологетов, отцов церкви.

Встреча двух миров — ветшающего античного и зарождающегося христианского — оставила неизгладимый след взаимовлияний. По выражению прот. В. Зеньковского «христианский мир унаследовал от античности идею философии как системы, обнимающей все формы мыслительной работы, все сферы духовной жизни»1.

Примечательными в отношении взаимовлияний являются соображения некоторых из ранних апологетов. Они были настолько захвачены идеей превосходнейшего влияния христианства на весь мир, что судя по их утверждениям может показаться будто сам Хронос развернулся вспять, превратив раннюю античность в отрасль христианства, или что, откровение свыше всегда было главным источником, питавшим греческую философскую мысль. Историк О. Пфлейдерер перечисляя имена таких ранних христианских мыслителей как: Иустин Мученик, Минуций Феликс, Климент Александрийский и другие их современники приводит ряд высказываний последних из которых вырисовывается следующая картина. Почти все они относили великих философов прошлого «к христианам до Христа», а многие их суждения объявили собственностью христианства. А греческая философия объявлена ими «подготовительной ступенью к христианству», «ибо она также воспитывала греков ко Христу, как и закон евреев»2.

Здесь, несомненно речь идет о некоей родственности раннехристианской богословской мысли греческой философии, представляющей собой продукт языческой культуры. И каким бы парадоксальным ни был этот союз, попытка его осмысления наталкивает на ряд предварительных соображений.

Христианство, как известно, явилось не на пустое место, а в занятый греко-римской культурой мир, небо которого беспрерывно озарялось самыми разнообразными философскими и религиозными представлениями. Блестящее сравнение на сей счет делает Justo L. Gounzalez в первом томе своего труда «Истории христианской мысли». Он пишет о том, что рождение христианства в гуще мира было своеобразной инкарнацией. Более того этот историк полагает, что «невозможно понять христианство в отрыве от мира, его окружавшего, как невозможно понять Иисуса Христа в отрыве от физического тела, в котором Он жил»3. Другой историк прот А. Шмеман называет тогдашний мир «"исторической плотью" Церкви»4. И тем не менее эти сравнения не отражают сполна специфику рождения христианства во всей сложности события. Если попытаться продолжить эти размышления, прибегнув к сравнению, следует заметить, что воплотившийся Христос принял безгрешную телесность, тогда как мир, в котором совершилась инкарнация христианства, безгрешным отнюдь не назовешь. В связи с этим важно отметить, что влияние христианства на окружающий его мир нельзя оценивать как одностороннее, т. е. лишь как влияние со стороны христианства на мир. Проблема эта гораздо сложнее и противоречивее.

Соприкосновение христианского и греко-римского миров бесспорно вызвало эффект диффузии. По словам В. Бычкова, «духовная культура христианства возникла в результате взаимопроникновения двух наиболее зрелых и целостных культур древнего мира, противоположных друг другу по целому ряду своих основных параметров, — греко-римской и ближневосточной»5.

Таким образом, взаимопроникновение противоположностей не могло не предопределить характер внутренней борьбы в богословии за чистоту веры на протяжении первых христианских веков. Зародившись в недрах древнееврейской религии и культуры, христианство столкнулось с необходимостью перевода себя на доступный для эллина язык. Формально новозаветный текст был выражен по-гречески, однако смысловые концепции, стоявшие за греческими буквами, оказались во многом чуждыми человеку всеобщего эллинского образования.

Образ защиты, обоснования и распространения христианской веры нашел свое выражение в лице плеяды апологетов, а затем, в патристике. Вильгельм Виндельбанд характеризует патристику как «философское приближение Евангелия к миру (Verweltlichung)»6. Г. Майоров, размышляя о роли патристики пишет, что «важнейшую для средневековья задачу философизации теологии и теологизации философии выполнила патристика...»7. Прот. А Шмеман, подразумевая богомыслие отцов церкви еще более конкретен в своих оценках: «Христианство было изложено на языке греческой философии. Все чудо древней Церкви заключается в том, что эллинизм был воцерковлен»8.

Для нас представляет большой интерес констатация выдающимся православным историком и богословом факта проникновения эллинизма в христианство. Однако выражение А. Шмемана по отношению к тексту Нового Завета «христианство было изложено на языке греческой философии» не бесспорно.

Язык греческой философии как и любой другой язык имеет по меньшей мере два измерения: формально-лингвистическое и идейно-концептуальное. Нам представляется чрезвычайно важным учитывать такое разделение. Судя по еще одному высказыванию А. Шмемана, а именно: «слова Евангелия были записаны на греческом языке и в греческих категориях мысли»9, ясно, что исследователь подразумевает такое разделение в принципе, но полагает, что оба измерения, (т. е. как слова греческого языка, так и «греческие категории мысли»), были адаптированы богодухновенными писателями Нового Завета. Ниже, в данной работе на конкретном примере мы покажем исключительную важность учитывать такое разделение не только в принципе, но и по существу, всякий раз, когда обсуждается вопрос самобытности христианского богословия.

Вопрос об усвоении Евангелием «греческих категорий мысли» представляется нам крайне спорным10. И это тем более существенно, что идея «воцерковления эллинизма» не является случайным мнением одного исследователя, но разделяется и другими авторитетами11.

Теперь же, не нарушая логики изложения, продолжим рассуждение о взаимовлияниях эллинистических и христианских представлений.

Одной из причин философизации теологии и теологизации философии послужила естественная временная сопряженность христианства и античности. Как бы хронологическое наложение двух разных эпох. Например, говоря о третьем столетии, когда христианская весть все больше и больше покоряет умы и сердца, мы не можем не упомянуть о великом религиозном философе Плотине, «верном истолкователе доктрины Платона»12. А. Спасский замечает: «Сама философия стала религиозной и в лице Плотина целью своей поставила спасение души»13.

Неоплатонизм был весьма близок отцам церкви своей родственной христианству религиозно-философской проблематикой. Этим и объясняется тот факт, что религиозность неоплатонизма и философичность ранней патристики подсознательно тянулись друг ко другу. С. Аверинцев совершенно прав, когда утверждает, что: «неоплатоники шли от философии как своей исходной точки — к религии; христиане, напротив, шли от религии к философии»14. И тем не менее неоплатонизм подразумевал главным образом интеллектуальную подготовку своих последователей, будучи «религией исключительно для философов»15. Эта особенность языческого религиозного опыта обнаружила на определенном этапе некоторый родственный интерес со стороны отдельных христианских богословов. Например, Василий Великий, Григорий Назианзин, Григорий Нисский, получившие классическое эллинское образование (позже ставшие известными как восточные отцы церкви и сгрупировавшиеся в единую каппадокийскую богословскую школу)16 весьма высоко ценили Плотина и его религиозно-философское умозрение. Василий Великий до своего обращения в христианство изучил весь комплекс наук, включая и философию в Афинской школе. Григорий Назианзин был другом Василия Великого по годам учебы в Афинах. О Григории Нисском известно, что «он остался самым платоническим среди христианских платоников своего века»17. Созвучную мысль высказывает историк В. Knowles: «Великие отцы восточной церкви, среди которых были и получившие философское образование в Афинах, предприняли обширное использование платонического образа мышления и терминологического материала»18 И вновь, как бы конкретизируя, А. Шмеман замечает: «Всякий, прошедший через греческую школу, воспринявший греческую "пайдею"19, уже эллин, какая бы кровь ни текла в его жилах»20. В этом контексте возникает естественный вопрос: не этой ли историко-культурной ситуацией объясняется тот факт, что некоторые категории греческой философии, проникали в христианское богословие, которому изначально было характерно уникальное метафизическое измерение.

Традиционно принято считать, что именно Платон не без помощи Плотина оказал наибольшее влияние на христианское богословие по сравнению с другими философами.

Пожалуй, это и имеет в виду D. Knowles, когда пишет: «Нет сомнения в истинности того, что Плотин послужил тем механизмом, посредством которого состоялась передача платонической мысли к христианским мыслителям»21.

Философская громада Платона (особенно в ее неоплатоническом варианте) подминала под себя один век за другим. Он как никто другой из древних сумел заложить тот могучий фундамент способа мыслить, который определил культуру мысли человечества на столетия. Плотин, в свою очередь, явился как бы вторым дыханием для философии Платона, отчего платонизм и его религиозно-философские завоевания стали столь органичными христианской богословской мысли. Отмечая исключительную важность платонизма, исследователь K. Latourette пишет: «Платонизм отмечен чрезвычайной важностью...благодаря воздействию своих образцов мысли на христианскую теологию»22. Филигранный акцент на «желании мыслить философски» делает С. Аверинцев: «Постольку, поскольку люди той эпохи вообще желали мыслить философски, они мыслили платонически. Понятия и термины платонизма образуют общий язык, на котором противоборствующие доктрины могли объясняться и спорить между собою»23.

Таким образом, мы видим, что греческая философия выработала определенный тип самовыражения. Поначалу это не было характерно для раннего христианства. Однако само время вызвало необходимость сугубо рационального осмысления вероучительных основ. Пытаясь извлечь пользу из опыта античной школы (Климент, Ориген, Лактанций), и вместе с тем негодуя на все античное (Татиан, Феофил, Тертуллиан), апологеты и богословы начинают домостроительство христианского богословия критикой языческой античности и защитой всего христианского. «Античное христианство, — пишет В. Бычков в книге «Эстетика поздней античности», — внешне стоявшее в активной оппозиции к своему классическому наследию, часто тем не менее повторяло известные суждения античных авторов»24.

В такой методологической антиномии происходит становление постновозаветного христианского богословия. В. Зеньковский, говоря о периоде до IV века утверждает: «Церковь охотно вбирала в себя все ценное, что находила она в античной культуре. Наследие греческой науки и философии использовалось церковью без колебаний, но оно при этом своеобразно воцерковлялось»25.

И вновь заметим, что в таком «вбирании всего ценного» из античной культуры можно усмотреть потенциальный конфликт между Писанием (никак не эллинским) и воцерковленными в Предание образцами эллинской мысли. Вопрос о вероятности подобного конфликта ставился некоторыми исследователями и мыслителями. Например, Л. Шестов затрагивает интересующую нас проблему: «Жильсон тоже прав, утверждая, что средневековые мыслители всегда стремились держаться духа и буквы Писания. Но достаточно ли тут одной доброй воли? И может ли человек эллинского воспитания сохранить ту свободу восприятия слов Писания, которая является залогом правильного понимания того, о чем в нем повествуется?»26

Хронологически христианское Предание, как выражение веры и опыта церкви, большей частью, переживало становление после письменного запечатления текста Нового Завета. В свою очередь, значительные наработки в Предании предшествовали обнаружению церковью строгих рамок канона Священного Писания, который, как известно, утвердился в основном к IV веку. «Воцерковление» греческих понятий философии до принятия церковью канона Священного Писания создавало сложную ситуацию и не могло не обернуться издержками. По мнению А. Столярова: «Неустоявшийся характер учения и поиски своего места в культурном мире неизбежно порождали массу уклонений...»27. Ряд этих «уклонений» нашел свое закрепление как в изустном так и в письменном Предании. Отсюда, как пишет Б. Бакулин, «святоотеческие творения представляют собой целый ряд индивидуальных систем, отличающихся разнообразием мнений и идей, иногда до полной противоположности»28. Говоря о Писании и Предании в период до IV века А. Спасский поясняет: «...оба эти источника еще не предлежали ей (христианской мысли — прим. В. Г.) в том обработанном и удобном для пользования виде, какой был придан им к IV веку. Изучение Священных Писаний в первые три века еще не достигло высоты, необходимой для всесторонних богословских построений; правильных научно-обоснованных приемов толкования еще не существовало; экзегетика только что зарождалась и собирала материал для будущего... Руководство церковного предания не могло обеспечивать богословов этого времени от погрешности и односторонности»29.

Вряд ли будет правильным считать процесс упоминавшегося «воцерковления» оконченным в IV веке. Видимо он продолжался и позже. Вместе с тем, бесспорно то, что за 200 лет, предстоявших IV веку во вселенском христианском сознании успели произойти глубочайшие процессы формирования религиозных воззрений, определивших пути более позднего становления христианских догматов в целом и антропологических воззрений в частности. Это были уже не просто «греческие категории» мысли, а некий собственный пласт наиболее общих представлений, отработанных эллинизированным христианским сознанием.

Выделившийся из огромного количества христианской литературы текст Нового Завета закономерно попадал под проекцию уже частично устоявшихся представлений в сознании христианина того времени. Это и создавало вполне реальную угрозу скрытого противоречия между устоявшимся типом восприятия субъекта и внутренним мышлением сформировавшегося целостного библейского текста. В такой амбивалентности скрывался общий корень для многих различий в толкованиях одного и того же текста. Многочисленные ереси первых веков, пытавшиеся заполонить сознание церкви, нередко являлись именно проблемой различий в прочтении общего текста. Иными словами проблемой адекватности сказанного и услышанного, написанного и вычитанного. Обращение к Священному Писанию и его толкование не было лишь «вынесением» смысла, но и привнесением неадекватного значения с наполнением древних слов смысловыми значениями, чуждыми собственно библейскому богословию и оформившимися до обнаружения церковью канона Библии.

Размышляя над вопросом об отношении христианских мыслителей второй половины IV века к философии, С. Аверинцев выражает уверенность в том, что они «нуждались в философии отчасти как в средстве прояснения уже наличной веры для самих себя, интеллектуально-эмоционального усвоения этой веры, отчасти как в служебном инструменте для решения усложняющихся догматических вопросов»30.

Существовали ли альтернативы подобному осмыслению веры? Могла ли философия выступить в роли единственного ответа на реальные трудности с целью «прояснения» и «усвоения» веры, как единственного способа прояснить и уяснить? Не могла ли отлитая эллинистической средой призма внести мировоззренческий корректив в понятия уже «наличной веры»? Этим же проблемным вопросом задается и Л. Шестов, у которого находим следущее: «Как добиться того, чтобы, читая Писание, толковать и понимать его не так, как нас приучили это делать великие мастера Греции, а так, как того хотели и требовали от своих читателей, те, которые передали нам через книгу книг то, что они называли Словом Божиим!»31

Терминологический арсенал древнегреческой философии был весьма притягателен для ранних богословов. И это объяснимо, ибо греко-римский мир для многих из них был интеллектуальной родиной, со сложившимся языком мысли. Любой термин, к которому они обращались нередко представлял собой результат долгих и сложных, логических построений. Чаще всего такой термин содержал в себе смысл, в котором заключались общепринятые философские абстракции, лежащие в основе той или иной античной философской системы. Соблазн воспользоваться готовым материалом для того, чтобы выстроить архитектонику своего замысла был крайне велик.

В качестве иллюстрации приведем пример взаимообмена понятиями на стыке двух эпох. Пожалуй Тертуллиан стал первым, кто адаптировал для апологетических построений целый ряд терминов, имевших корни в латинский юриспруденции и греческой философии. В дискуссии о природе Бога с модалистами32 Савелием и Праксием, отстаивая идею троичности (trinitas) Бога, Тертуллиан сконструировал формулу: «Одна субстанция, три личности» (una substantia, tres personae).

Термин «субстанция» (лат. substantia, греч. ) был одним из ключевых понятий в греческой философии и латинской юриспруденции. По всей видимости, он же был и одним из первых использованных ранними христианскими мыслителями для выражения библейских истин на языке окружающей культуры. Некоторые библейские концепции, не имели терминов, их обозначавших. К их числу относилось и учение о триедином Боге. Не будем говорить о том, сколь удачным было решение Тертуллиана о заимствовании термина «субстанция». Наша задача состоит в другом. Но прежде чем сосредоточиться на интересующем нас предмете, мы считаем важным рассмотреть этимологию слова «субстанция».

Это понятие, используемое в определенном судебно-юридическом контексте, обозначало имущество, владение или право его использования, которым обладала персона. Например, империя есть субстанция для императора. Сразу несколько персон могут разделять одну субстанцию. Так император разделял власть в империи с сыном33. Формула Тертуллиана, «кажущаяся столь ясной на самом деле весьма двусмысленна. Спектр значений слова "субстанция" простирается от "само сущее" или "реально существующее" до чьей-либо пищи, включая ещё и юридический смысл»34. Отметим, что «сущее» — это буквальный перевод греческого , которое и является эквивалентом латинского substantia. , как отмечалось выше, один из ключевых терминов греческой философии. Принципиальной разницы между латинским и греческим терминами нет. Если же учесть то, что латинский богословский юридизм в дальнейшем не нашел надежного пристанища в восточном богословии, можно с уверенностью сказать, что посттертуллиановское употребление «субстанции» имело именно греческий неюридический характер, и, видимо, именно так было воспринято эллинизированными современниками Тертуллиана. В восточном богословии формула Тертуллиана о троичности Бога читается как «единое существо и три ипостаси» ( ,  ).

Ввиду того, что «субстанция» абсолютно инородна текстуальной почве Библии перед нами прецедент использования «чужого» (греко-римской культуры) термина с наполнением его «своим» (библейским) смысловым значением. Это значит, что уже невозможно отказаться хотя бы от теоретической возможности обратного движения, то есть, когда термин «свой», а смысл «чужой».

Следует оговориться, что мы не видим ничего порочного в слове «субстанция» и его использовании. Есть лишь факт «передвижения» терминов, а отсюда возможность смещения в понимании значений вплоть до их полного «обмена». Можно принять этот вывод если не как аксиому, то как рабочую гипотезу. В то же время, начало такого терминологического движения не могло не проявить себя определенным образом в процессе становления христианского богословия. Г. Майоров утверждает, что заимствование понятий, идей и представлений античной философии явилось значительным фактором в теологической «нетождественности взглядов христианских мыслителей»35.

Некоторые исследователи считают, что в патристике есть примеры и такого взаимообмена терминов и смысловых значений, когда библейские понятия наполнялись содержанием, имевшим происхождение в греческой философии. Ю. Зяблицев приводит мнение французского исследователя Э. Жильсона: «важнейшей предпосылкой антропологии Св. Григория (Нисского — прим. В. Г.) является платонический взгляд на природу человеческой души»36.

Конечно, понятие «душа» присутствует и в греческой философии и в Ветхом Завете. Эта формальная общность и усугубляет проблематичность анализа антропологических воззрений в христианском богословии. И, хотя, понятие «душа» в греческой философии получило достаточно многостороннее развитие, о тождественности с пониманием «души», по крайней мере, в Ветхом Завете не может быть и речи. Несовместимость эта обусловлена, как платоническим взглядом на предсуществование душ, не имеющем ничего общего с библейским актом творения, положившем начало всякой земной вещи и жизни, так и с природой греческой псюхэ (души) самостоятельно обладающей бессмертием. Наконец, основное противоречие обнаруживает себя в совершенном отсутствии дуалистических представлений, когда речь идет о природе человека в Ветхом Завете. «Еврею, — пишет исследователь А. Неер, — неведом дуализм: душа и плоть, слова и действия, намерения и осуществления. Человек — неделимое целое, и важно в нем все»37. Отсюда, человеческая природа в Ветхом Завете есть целостное начало, каждую часть которого нельзя мыслить субстанциально. В богословском словаре под редакцией A. Richardson дается, на наш взгляд, объективная оценка: «Евреи не рассматривали душу как существующую отдельно от тела»38. Иными словами, в Ветхом Завете невозможно обнаружить неравенство ценностей между материальным и духовным в природе человека, или субстанциальную независимость души от тела. Тогда как эллинское философское сознание, нередко будучи разделённым на порочное материальное и идеальное духовное, легко уживалось с подобной двойственностью в природе человека.

В вышеупомянутом исследовании Ю. Зяблицева: «Платонизм и богословие св. Григория Нисского», читаем: «Для Св. Григория было характерно отношение к душе как к бестелесной субстанции, обладающей своей собственной полнотой»39. Сравним эти слова с высказыванием Плотина: «Душа есть субстанция, происходящая от Ума»40. Ее субстанциальность обуславливает способность человеческой души разлучаться с телом41, «которое самой природой установлено»42. А эта способность тесно связана со своего рода полнотой души как «имеющей в себе нечто божественное»43. И следовательно, души «совсем иной природы (чем все чувственное)»44. Сопоставление представлений Григория Нисского с определениями Плотина («верного истолкователя доктрины Платона») обнаруживает не только терминологическое созвучие, но и смысловое единство. При этом, диссонанс с миром Ветхого Завета самоочевиден. Душа как бестелесная субстанция порождена умозрением спекулятивной греческой философии и поэтому абсолютна чужда ветхозаветной антропологии. .
Итак, мы привели всего лишь один пример, который достаточно красноречиво свидетельствует о заведомом противоречии ветхозаветного и философского . Этот пример подтверждает реальность взаимообмена терминами и смыслами, надолго оставившего глубокий след в христианском богословии первых веков.

Более подробное рассмотрение понятия «душа» и особенно, связанный с ней вопрос бессмертия нам еще предстоит. Сейчас же, следует оговориться, что мы отнюдь не пытаемся доказать вышеприведенными примерами, будто патристика целиком и полностью была порабощена античной философией. Это было бы преувеличением. Пожалуй, вернее было бы сказать, что раннехристианская богословская мысль силится найти некий баланс между содержанием античной философии и библейскими откровениями. При этом новозаветному тексту досталась сложная роль, ибо ожидалось определение его статуса.

Что есть Новый Завет для богословия первых веков? Идейный и богословский правопреемник Ветхого Завета? Быть может, Новый Завет есть реальное осуществление предчувствий и высшее выражение античной философии? Или своеобразный синтез того и другого, отработанный раннехристианскими мыслителями? Или, возможно, новозаветный текст послужил богословским неофундаментом для выражения абсолютно новых (христианских) понятий?

В следующей части исследования мы попытаемся кратко описать наиболее характерные черты в поиске ответов раннего богословия на вышеприведенные вопросы.
^ Б. Некоторые из наиболее характерных тенденций христианского богословия  —  вв.