Реферат: Учебное пособие Издательство тпу томск 2006

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования

«Томский политехнический университет»

___________________________________________________________


М. А. Штанько


РЕГИОНАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

Учебное пособие


Издательство ТПУ

Томск 2006


УДК 327. 56: 316.485 (075.8)

ББК Ф 4 (0) 38 я 73

Ш87

Ш
Ш87
танько М.А.

Региональные конфликты в современном мире: учебное пособие

/ М.А. Штанько. – Томск: Изд-во ТПУ, 2006. – 93 с.


Учебное пособие представляет собой систематическое исследование конфликта. Сформулированы методология и главные утверждения единой теории конфликта. Представлены специальные методы анализа конфликтных ситуаций. Основные теоретические утверждения и техника анализа иллюстрируются примерами.

Пособие подготовлено на кафедре истории и регионоведения и предназначено для студентов специальности «Регионоведение», а также для всех, кто хочет самостоятельно научиться анализировать региональные конфликты.


УДК 327. 56: 316.485 (075.8)

ББК Ф4 (О)38 я 73

Рекомендовано к печати Редакционно-издательским советом

Томского политехнического университета


Рецензенты


К.и.н., доцент кафедры истории

и социальной работы ТУСУРа

^ А.А. Захаров


К.и.н., доцент кафедры политологии ТГУ

С.А. Шпагин


© Томский политехнический университет, 2006

© Оформление. Издательство ТПУ, 2006

© Штанько М.А, 2006


ОГЛАВЛЕНИЕ


1.

ATP в XXI веке: общая характеристика ракурса регионального конфликта ………………………………………. 4





2.

Теории конфликтов и мира: концепции, подходы

и методы ……………………………………………………………10





2.1.

Теории конфликтов и мира: общие моменты, проблемы и

императивы ………………………………………..................................10




2.2.

Концепция конфликта: от конфликта к миру ……………………..14




2.3.

Подходы: от моно- к дополняющей мультикаузальности ……....23




2.4.

Исследования о конфликтах и мире …………………………………..29






3.

Специфика вооруженных конфликтов ………………………. 31





3.1

Эволюция взглядов на источники вооруженных конфликтов …. 31




3.2.

Внутренние вооруженные конфликты и международный терроризм. Взаимосвязь и методы борьбы ……………………….. 35





4.

Специфика этнических конфликтов …………………………..45




4.1.

Основные черты современных межэтнических конфликтов……45




4.2.

Конструирование этнических конфликтов ……………………….. 50





5.

Структура системы и динамика конфликтов ……………….. 63





5.1.

Структурные теории системы конфликта ………………………. 61




5.2.

Динамика конфликтов ………………………………………………… 68





6.

Насилие и согласие в конфликте: проблема соотношения … 72





7.

Методология и методика анализа региональных

конфликтов ………………………………………………………. 79





7.1.

Методологические основы регионального анализа ………………. 79




7.2.

Проблемы методологии анализа и прогноза в изучении конфликта…………………………………………………………………. 84




7.3.

Методы исследования конфликтов ………………………………….88

Список литературы… … … … … … … … … … … … … … … … .90






^ 1. ATP В XXI ВЕКЕ: ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАКУРСА РЕГИОНАЛЬНОГО КОНФЛИКТА

В течение 500 лет центр силы и мировой экономики был на Западе. В свое время этот центр переместился из Средиземноморья в Северную Европу, а затем пересек океан и оказался в Америке. XX век стал веком Атлантического океана. XXI век будет веком Тихого океана. Мы продвигаемся к азианизации мира. Мировая ось передвигается с Запада на Восток.

В XXI веке экономическим локомотивом для всего мира, вполне вероятно, может стать Азия. В мире нет ничего важнее того, что сейчас происходит в Азии, где живут 3 млрд людей и половине из них еще нет 25 лет. Они сформируют потребительский слой, который составит 500 млн человек, т.е. больше, чем в Америке и Европе, вместе взятых.

ATP – наиболее динамично развивающийся регион мира, в котором успешно реализуется новая модель разделения труда между промышленно развитыми и развивающимися государствами с так называемой вертикальной иерархией наукоемких и трудоемких производств в соответствии c теорией «стаи летящих гусей».

Эра Японии приходит к концу. В дальнейшем главную роль здесь будет играть система Китай – хуацяо. В то же время США будут пытаться с помощью АТЭС и других организаций вскрыть рынки в Азии.

Характернейшая черта современных международных отношений – их нестабильное состояние. После окончания «холодной войны» мир не стал безопаснее. Исчез большой страх перед глобальным ядерным конфликтом. Но на смену ему пришло множество локальных конфликтов, большая часть которых в Азии. Это объясняется тем, что в новых условиях перестали работать действовавшие ранее «регуляторы» мирового порядка. Теперь же многие региональные «центры силы» почувствовали себя хозяевами положения и склонны прибегать к силовым методам для удовлетворения своих гегемонистских амбиций.

Нестабильность характерна для международной ситуации и в АТР, и особенно для Северо-Восточной Азии. Но при этом следует отметить, что это единственный регион, в котором окончание «холодной войны» и развал соцсистемы не оказали пока существенного воздействия на структуру международных отношений. Здесь сохранилась региональная социалистическая подсистема КНР – КНДР.

Следы «холодной войны» видны в АТР, как в никаком другом регионе, в политико-идеологической и прочей конфликтности (Россия – Япония, КНДР – РК, КНР – Тайвань, конфликт вокруг Спратли и т.п.), а также в нерешенности проблем разделенных народов. В неизменном виде остается американо-японский договор о безопасности, порожденный «холодной войной», сохраняется американское военное присутствие в Южной Корее.

По-видимому, стержневым направлением всей политики США в АТР в начале XXI века будет курс на противодействие усилиям России включиться в систему экономических и политических отношений в АТР в качестве равноправного партнера. Вполне вероятно, что деловые круги США будут вкладывать свои капиталы в некоторые горные и промышленные предприятия по переработке сырьевых ресурсов Дальнего Востока и Сибири, однако, нет оснований ожидать, что такие капиталовложения приобретут значительные масштабы и сыграют серьезную роль в социально-экономическом подъеме этих районов.

Наследие прошлого вряд ли позволит быстро изменить ситуацию в плане укрепления безопасности в АТР, так как в этом районе непосредственно соседствуют два бывших главных противника в «холодной войне» – США и Россия, три члена ядерного клуба, около полутора десятков пороговых стран, где сосредоточено примерно две трети мирового арсенала обычных вооружений.

В социально-политическом отношении АТР, образно говоря, представляет собой «лоскутное одеяло», которое каждая из великих держав – США, Россия, Китай, Япония – пытается тянуть на себя, преследуя свои национальные интересы, – обеспечение выжи­ваемости, безопасности и развития, не считаясь при этом с интересами других государств.

В АТР наблюдается бурный процесс интеграции на экономической основе. АТЭС – это обширная экономическая система, включившая в себя большинство стран АТР. Страны, принадлежащие к Южно-Тихоокеанской зоне и Восточной Азии, установили между собой прочные связи, прежде всего по экономическим причинам. АСЕАН находится в процессе восстановления своей роли, включив в себя бывшие коммунистические страны в Индокитае и направив их в русло капиталистического экономического порядка. Многое в АТР будет зависеть от того, какую роль в этом регионе будет играть быстро усиливающийся Китай. Существуют две диаметрально противоположные точки зрения по этому вопросу. Первая их них сводится к тому, что более сильный Китай обеспечит мир и стабильность в регионе. Вторая точка зрения состоит в том, что более сильный Китай способен скорее увеличить политическую напряженность в АТР, чем уменьшить ее.

Можно привести достаточно веские аргументы в пользу и той и другой точки зрения. Более сильный Китай может разрушить стабильность в АТР по крайней мере по двум причинам: Китай сам склонен проводить гегемонистскую внешнюю политику, и возрастающее влияние Китая может спровоцировать наращивание военной мощи со стороны Японии, которое может, в свою очередь, вызвать новый кризис безопасности в регионе.

Поскольку военная мощь происходит от экономической, экономический рост расширит возможности Китая в плане применения силы. С этими новыми возможностями Китай сможет выбирать одну или несколько из широкого круга политических целей, соответствующих его гегемонистским амбициям, включая захват потенциально богатых природными ресурсами территорий, право собственности, на которые оспаривается, таких как острова Спратли; контроль над главными морскими путями с возможностью наложения эмбарго в отношении определенных государств; военное запугивание других государств региона с целью заставить их проводить прокитайскую политику: присоединение желаемой территории, такой как Тайвань; устранение региональных конкурентов, таких как Вьетнам. Само по себе обладание этими возможностями еще, конечно, не означает, что Китай обязательно воспользуется ими во вред другим государствам региона. Однако более экономически сильный Китай (особенно когда он превратится в так называемый «Большой Китай») столкнется с возрастающим давлением изнутри и извне, которое будет побуждать его действовать более агрессивно.

«Одним из этих влияний, – справедливо отмечает индийский исследователь Дени Рой, – является историческое бремя. Китай приобретает навыки региональной гегемонии. Как показывает опыт внешней политики Англии во времена Пакс Британика, Японии в начале XX столетия, США и СССР во время «холодной войны», нормой в истории является то, что, когда какие-либо страны становятся достаточно сильными, они подавляют попытки других стран сделать то же самое, если они полагают, что это повысит их безопасность. Китай – это большая и быстро усиливающая свое могущество страна в регионе, в основном заполненном более слабыми и маленькими государствами. Это обстоятельство часто толкает большие страны на военную агрессию, как это было в случае с нацистской Германией, милитаристской Японией и Советским Союзом».

Другим внешним фактором, побуждающим Китай к гегемонистской внешней политике, может быть «вакуум власти и силы», образовавшийся в Восточной Азии. Так, вывод войск США и СССР из региона открыл большие возможности для Китая и Японии в АТР.

После распада СССР, который был самым опасным потенциальным противником Китая в послевоенный период, российская угроза стала самой слабой с тех пор, как пекинский режим взял под контроль Китай в 1949 г. Пока Китай решает вопросы о территориальной границе с новыми независимыми государствами Центральной Азии, вмешательство России в ближайшем будущем выглядит маловероятным, что обнадеживает пекинских руководителей. Что касается вопроса о лидерстве в АТР, китайцы полагают, что США ­– это нация, находящаяся в упадке, чья возможность сохранить лидерство в АТР быстро ослабевает.

Как известно, Пекин модернизирует и усиливает свою военную мощь со скоростью, которую многие называют тревожной. Официальный оборонный бюджет заметно вырос в течение последних трех лет, по приблизительным подсчетам на 40 %, и это не считая миллиардов долларов дополнительного дохода, собранного военно-промышленным комплексом с помощью экспорта оружия и продаж потребительских товаров, произведенных частными военными предприятиями. Новые военные инвестиции расширят возможности КНР в использовании своей силы на большом расстоянии от своей границы: быстрое развертывание сил, топливное оборудование для новых китайских истребителей СУ-27, военно-морские системы массового уничтожения, такие как ракеты класса «земля-земля», электронная технология ведения войны и современное оборудование управления ракетами.

Соглашение Китая с Украиной о закупке 67 000-тонного авианосца «Варяг» вызвало болезненную реакцию в регионе и, видимо, отражает амбиции Китая стать великой морской державой в западной части Тихого океана.

Другой способ, которым экономически сильный Китай может подорвать стабильность в АТР, – это способствовать усилению японских вооруженных сил. Пока японское перевооружение носит умеренный характер. Японское правительство даже недавно объявило, что планирует небольшое сокращение сил самообороны. Более мощный Китай может, однако, подтолкнуть Японию стать снова великой военной державой, развитие которой вызвало бы наращивание военных сил и в других странах региона. При этом страны другого побережья Тихого океана почувствуют себя в меньшей безопасности.

В XX веке мир может стать свидетелем конфронтации двух гигантов – США и Китая. В настоящее время внешнеполитические амбиции Китая носят региональный характер. Однако нельзя исключать, что в будущем у него могут появиться и глобальные притязания. Но и региональные амбиции КНР могут стать препятствием на пути реализации притязаний США на мировую гегемонию.

Уже сейчас Вашингтон и Пекин с крайней опаской и настороженностью следят за действиями друг друга. Каждый подозревает другого в скрытых намерениях. Оба, вероятно, имеют достаточные основании для беспокойства, можно привести множество примеров, свидетельствующих об этом взаимном недоверии, в том числе различные позиции по вопросу о правах человека, по торговле, по Тайваню, интересы в области безопасности и т.д. Нет ничего удивительного в том, что растущая напряженность породила компенсаторские усилия, направленные на уменьшение разногласий и трений и укрепление взаимного доверия. Эти процессы составляют две стороны одной медали и образуют общую парадигму, в которую вписываются корейский и ряд других международных конфликтов.

По сравнению с возможным вызовом, который может бросить более сильный Китай безопасности в АТР и миру и стабильности во всем мире, распавшийся на части Китай представлял бы гораздо большую опасность. В этом случае ядерный потенциал Китая может выйти из-под контроля. В соседние страны из Китая с его полутора миллионным населением могут хлынуть огромные миграционные потоки, Китай будет не в состоянии больше играть роль противовеса и балансира при влиянии других региональных и глобальных центров силы в АТР.

Для того чтобы избежать этого наихудшего сценария, Китаю необходима политическая демократизация и социальная либерализация и, как условие и часть этого процесса, стабильное экономическое развитие. Этот процесс может также создать условия для Китая действовать с большей политической ответственностью в АТР и во всем мире.

Короче говоря, политика других государств АТР должна быть направлена не на блокирование развития Китая, а, напротив, на содействие его мирной эволюции и стабильному развитию.

Мир сейчас больше всего нуждается в осознании взаимозависимости, адекватном все более взаимозависимому миру. Каждая страна, требуя от других признания и уважения своих законных прав, сама должна также признавать и уважать законные права других, и самое важное из них – право на развитие.

В практической международной политике это трудная и даже, вероятно, утопическая цель. Но это серьезный вызов здравому смыслу и мудрости политиков и экспертов по международным отношениям в эпоху после «холодной войны». Если мы не сможем ответить на этот вызов, человечество ждет мрачное будущее.

Посмотрим, какие перспективы вырисовываются в российско-китайских отношениях в начале XXI в. Россию и Китай сближают три общих интереса: стремление урегулировать пограничную проблему; стремление противостоять гегемонии США; стремление противодействовать активности мусульманских сил на своих окраинах.

Кроме того, надо иметь в виду, что КНР и РФ связывает одна из самых протяженных в мире общих границ, поддержание нормального режима на которой может быть наилучшим образом обеспечено миром и взаимовыгодным сотрудничеством. Региональные интересы РФ и КНР в среднесрочной перспективе будут совпадать, экономическая взаимодополняемость КНР и РФ будет способствовать развитию торгово-экономических и научно-технических связей. КНР уже вышла на второе место после ФРГ как торговый партнер РФ.

При проведении Москвой прагматической политики в отношении Пекина России в ближайшие десятилетия не грозит никакая военная опасность со стороны Китая. Более того, КНР может стать конструктивным партнером РФ. Пекин объективно заинтересован в сильной, единой и процветающей России. Интересам быстроразвивающегося Китая противоречит перспектива оказаться в АТР один на один с экономической и военно-политической мощью Японии и США. Поэтому КНР будет содействовать укреплению российских позиций в АТР. По моему убеждению, досужие спекуляции о стремлении Китая отторгнуть российские территории севернее р. Амур и восточнее р. Уссури не имеют серьезных оснований. Во-первых, отсутствуют экономические факторы для китайской экспансии на север. Расчеты показывают, что затраты ресурсов, которые потребуются на освоение 1 га земли в этих районах, в несколько раз превышают те, которые необходимы для распахивания целины во внутренних районах Китая. Во-вторых, территориально-пограничный спор между нашими странами уже урегулирован, о чем неоднократно заявляла китайская сторона.

Вопросы и задания

Способствует ли азианизация мира усилению конфликтности в мире?Ответ объясните.

Каковы последствия конфликта «холодная война» в АТР?

Является ли Китай фактором динамики конфликтогенности в АТР?

Ответ объясните.

Какова вероятность конфликта между США и Китаем?


^ 2. ТЕОРИИ КОНФЛИКТОВ И МИРА: КОНЦЕПЦИИ, ПОДХОДЫ И МЕТОДЫ


2.1. Теории конфликтов и мира: общие моменты, проблемы

и императивы

Теории конфликтов, как и исследования о мире и войне, имеют давнюю традицию в политической мысли. Их анализ восходит к раннегреческим историкам, например Фукидиду, и включает выдающиеся работы, подобные сочинению Цезаря «О галльской войне». Вокруг теорий шли интенсивные теологические и политические дебаты в средние века, и они представляют собой часть Просвещения, о чем свидетельствует работа И. Канта «О вечном мире». Как важная часть политической философии, они отражают и вносят свой вклад в поиски идеального счастья, как и реального благосостояния; таким образом, в них намечается грань между поисками вечного мира и реальной безопасностью, как личности, так и общества. Уже к 30-м годам XX в. с появлением политологии как науки sui generis возникают эмпирические исследования о войнах, подобные работе К. Райта, многочисленные историко-политические анализы причин обеих мировых войн. Со времени 60-х годов появляются самостоятельные субдисциплины, такие, как изучение конфликтов и исследование путей достижения мира, со своими журналами, институтами, научными организациями и специфическими задачами. В то время как теория конфликтов определяет себя как традиционно беспристрастная наука, исследования о мире, которые начали развиваться в Скандинавских странах в 60-е и распространились на другие европейские страны в 70-е годы, четко ориентировались на ценности, прогресс и выдвижение политических инициатив, часто апеллировали к теологической и философской традиции Европы и воспринимали себя как вклад в дело мира.

Теории конфликтов и мира часто конкурировали и продолжают конкурировать друг с другом, искали и продолжают искать свое лицо в академическом изоляционизме, а порой даже пытались создавать академическую монополию. Так, существовала тенденция не придавать значения их фундаментальной нормативной, а также эмпирической взаимосвязи и, более того, степени переплетения их проблематики. Таким образом, объективно – равно как и политически – необходимое сотрудничество между ними, а также с другими дисциплинами было редким явлением и часто налаживалось слишком поздно, чтобы воздействовать на политику или содействовать миротворчеству. К тому же существующие требования к междисциплинарному подходу часто сводятся к кумулятивному би- либо мультидисциплинарному подходу или просто игнорируются. А связанный с политикой подход часто сводится к академическому критическому фундаментализму, низводящему все конкретные исследования и предложения к политическому алиби для статус-кво или к апологетическому разъяснению задним числом необходимости той или иной политики. Вообще говоря, сталкиваясь с такими позициями, европейская политика и политические элиты часто не видели ни причины, ни какой-либо необходимости вступать в диалог или принимать советы от них. Хотя в 70-е годы политика разрядки и исследования о мире были «объективными союзниками», они все же не проявляли желания сотрудничать. И в то время как основное направление европейских исследований о мире не смогло наладить сотрудничества с правительствами, парламентами и партиями, ему также не удалось сделаться союзником или, по крайней мере, установить взаимодействие с движениями за мир, противостоявшими традиционной политике в конце 70-х и в начале 80-х годов. Раздираемые разногласиями изнутри, оттесненные на обочину в прошлом и все более испытывающие потерю к себе политического интереса, исследования о мире совершили крутой поворот. Покончив как с теоретическими, так и с нормативными дискуссиями о характере мира и безопасности, их авторы вновь открыли для себя эмпирический прагматизм и сосредоточились на конкретике, например на разоружении, контроле над вооружениями и мерах по укреплению доверия, давая таким образом сообществу тех, кто занимается вопросами безопасности, ценные данные и содействие взамен своей прежней политической направленности.

В наши дни, после того как признанная наука о конфликтах и мире сосредоточилась в основном на проблемах Востока и Запада, а также Севера и Юга, составляющих совершенно отдельную сферу, – и в особенности на ядерном вопросе в период конфликта Восток­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­Запад, эти дисциплины столкнулись с внезапным отсутствием политического лица, а также тем, что впервые в исследованиях о мире со времени 70-х годов привело к творческому кризису. Исследования о мире в настоящее время находятся в процессе переосмысления, ищут новые темы, заново определяют научно-исследовательскую проблематику и добиваются новой легитимации. Даже критически важная, но забытая дискуссия о том, может ли – и если да, то в какой степени – мир быть установлен военными средствами (т.е. вся дискуссия о поддержании мира и миротворчестве применительно к реалиям второй войны в Персидском заливе, войны в Югославии и событиях в Сомали), вновь оживилась и может положить начало новым теоретическим, равно как и нормативным, открытиям.

Для понимания сущности исследований о конфликтах и мире, следует сделать четыре общих замечания. Во-первых, нынешние исследования, или исследования нынешних конфликтов, должны обогатиться, с одной стороны, историческими данными о конфликтах, как в Европе, так и за ее пределами, а с другой – идеями и результатами изучения прошлого, включая те, что порой рассматриваются как донаучные. Сочинения древнегреческих и древнеримских авторов, а также трактаты о богословских спорах в средние века могли бы расширить аналитический фокус и помочь преодолению традиционной фиксации на нации-государстве, если бы мы на опыте Римской империи, Священной Римской империи, Габсбургской монархии учились тому, как подходить к разрешению конфликтов внутри обществ и между ними. Такая переоценка истории и уроков прошлого помогает избегать скрытой тенденциозности в современной науке о конфликтах (конфликтологии), или, по крайней мере, стимулирует размышления об этом. Тенденциозность проявляется, например, в рассуждениях о том, что общества должны быть организованы в национальные государства, определяемые по территориальному признаку, или в более расхожих тезисах о том, что после окончания конфликта Восток – Запад национальные государства в Восточной Европе должны быть сохранены, чтобы обеспечить большую стабильность Запада.

Во-вторых, и это становится очевидным при практическом применении вышеназванных идей, исследования о конфликтах и мире в особенности отражают две фундаментальные социофилософские традиции – реалистическую и идеалистическую – в европейском мышлении, которые соперничали друг с другом, накладывались друг на друга и взаимно друг друга подкрепляли. С одной стороны, реалистический взгляд стремился понять властный аспект конфликтов, а также порядки и структуры, их сдерживающие; с другой стороны, идеалистический взгляд сосредоточивался на ценностном аспекте конфликтов и постепенных изменениях. Рассматривая эти две линии мышления как бы в диалектическом переплетении, следует установить взаимосвязь между идеями Макиавелли о способе управления государством и утопической моделью идеала Кампанеллы. Это, например, означает, что политически эффективный современный европейский порядок должен не только признавать принцип существования конфликтов, но и сочетать это с потребностями мира и безопасности.

В-третьих, развитие этих дисциплин является не только ориентированным вовнутрь, т.е. руководствуется научно-академическими критериями или образцами, но связано с общественной дискуссией, политическими заботами общества и процессами обучения масс и элит. Эта связь между исследованиями конфликтов и мира и политическими событиями во «внешнем» мире становится очевидной, если посмотреть на развитие исследований о мире в 60-е и 70-е годы. Удалось ли исследованиям о мире воздействовать на политику или нет – объективно они составляли определенное дополнение к политическим мероприятиям. Их авторы не только касались цены и риска военного конфликта Восток – Запад, но и хотели использовать разрядку для того, чтобы решить эти проблемы, или, по крайней мере, лучше контролировать их. Нынешний кризис идентичности и легитимности признанных исследований о мире точно отражает проблемы нынешних политических элит в Европе и перестройки их мышления после окончания конфликта между Востоком и Западом.

В-четвертых, исследования о конфликтах и мире должны быть четко увязаны с общей идеей общественного развития. Опять же реалисты часто рассматривают конфликты, применение военной силы и доминирующую роль нации-государства как «естественные», т.е., в сущности, незыблемые. Сторонники крайних взглядов определяют роль конфликтов и войны в дарвиновском духе, т.е. как здоровое очистительное средство, законное средство перемен, необходимое для исторического развития. Идеалисты, однако, исходят из того, что общества, в принципе, способны учиться, и в качестве одного из важных шагов в таком историческом процессе обучения они используют ненасильственные механизмы как средство замены войн и других типов военных конфликтов. И вновь такая апелляция к глубинному постижению общества важна как для анализа, так и для политических шагов. Введение моделей интеграции ЕС в целях изменения меж- и внутригосударственных политических структур и моделей конфликтов на пути к общеевропейскому порядку основано как раз на данном понятии: о том, что даже в ныне ренационализирующейся Восточной Европе интеграция, и в то же самое время в результате этого и умиротворение, в принципе, достижимы.

Один из процессов интеллектуального обучения ядерного века и особенно политики разрядки заключается в том, что мир не только продукт нормативного мышления или благое пожелание, но состояние, соответствующее коренным интересам, как отдельных обществ, так и мирового сообщества. Эта взаимосвязь между моралью и интересами не изменилась после окончания ядерной конфронтации между Востоком и Западом. Очевидно – даже в отношении политической нестабильности в бывшем Советском Союзе, – что после окончания конфликта Восток – Запад опасность преднамеренного, как и случайного обмена, ядерными ударами значительно снизилась, однако она продолжает существовать, и если вспомнить о худших сценариях распространения ядерного оружия, то она может стать даже большей, чем в период ядерной гегемонии США и СССР. И вновь: являемся ли мы сторонниками подхода Руссо или Гоббса, т.е. вопрос не в том, желателен ли мир или возможен ли он, но в том, как его достичь.


2.2. Концепция конфликта: от конфликта к миру

Хотя исследования о конфликтах и мире рассматривают одни и те же проблемы, их специальные и разные подходы привели к различным, но взаимодополняющим результатам по вопросу об основополагающем определении конфликта и мира. Таким образом, нижеследующая дискуссия по поводу концепции конфликта может в основном пользоваться исследованиями о конфликтах, в то время как концепцию мира можно объяснять со ссылками на исследования о мире. Однако в соответствии с гипотезой о том, что нужен более обобщающий подход для достижения новой новаторской динамики в исследованиях о конфликтах и мире и что в рамках этого обобщения необходимо разработать более всесторонний взгляд, т.е. связать друг с другом как подходы дисциплины о мире, так и подходы конфликтологии, – следует коснуться также и трех других взаимосвязей, которые часто не замечались в прошлом.

Во-первых, и конфликты и мир как состояния взаимосвязи между политическими единицами, например национальными государствами, могут быть объяснены и разрешены только в том случае, если традиционное разделение на внутреннюю и внешнюю политику будет заменено концепцией, в которой также будут взаимосвязаны различные уровни анализа, включая различные секторы общества. Это особенно верно в отношении растущей международной взаимозависимости, регионализации и глобализации вкупе с также растущей «медиазацией» – расширением и углублением роли средств массовой информации (СМИ) в динамике конфликтов.

Во-вторых, столь же опасно отделение друг от друга внешней экономической и военной политики. Конфликты «чисто» политического, экономического, военного или иного характера встречаются редко; в большинстве случаев мы находим смешение причин. Идея о том, что мир и безопасность имеют политическое, экономическое, военное, социокультурное и т.п. «измерение», должна вдохновить аналитика на поиски взаимосвязей между этими измерениями. В особенности если обратиться к анализу динамики конфликтов, как в плане их эскалации, так и в плане их разрешения, часто можно обнаружить характерный эффект подпитки между, например, экономическим и военным измерениями: войны не только характеризуются боевыми действиями, но и имеют огромные политические и экономические последствия, как ожидаемые, так и непредвиденные.

В-третьих, в реальной политике очень редко проявляется, как это часто себе представляют, антагонизм между конфликтами и сотрудничеством в отношениях между обществами или внутри одного общества. В большинстве случаев – и даже в конфликтах с высокой степенью эскалации – налицо и конфликт и сотрудничество; в некоторых случаях конфликты рождают консенсус, каким бы ограниченным он ни был. Это значит, что при анализе конфликтов должна изучаться взаимосвязь между сотрудничеством и конфликтами, а также что урегулирование конфликтов и миротворчество должны пользоваться существующим открытым или молчаливым консенсусом между конфликтующими сторонами.

Окончание конфликта между Востоком и Западом представляет собой пример того, как действуют эти три императива. Во-первых, разрядка, равно как и политика ОБСЕ, четко увязывали внешнюю политику и внутренние изменения, стремясь к снижению угрозы извне и поощрению внутренних реформ. Во-вторых, концепция и реальность политики разрядки и политики ОБСЕ были основаны на стратегии широкого размаха, устанавливавшей связь между безопасностью и политическим и экономическим сотрудничеством. Именно новое открытие политических и экономических средств осуществления целей безопасности сделало разрядку столь успешной и явилось первым шагом в процессе урегулирования конфликта Восток – Запад. И в-третьих, свойственное разрядке сочетание инициатив и санкций – от сооружения газопроводов до решения НАТО об «улице с двусторонним движением», а также специфическое разделение труда между США и западноевропейцами в деле разрядки стимулировали процесс обучения советских элит.

Хотя исследования о конфликтах и мире требуют признания их своеобразия, основанного на различных подходах и ценностных установках, они все же взаимосвязаны не только в общем, как подчеркивалось выше, но и в специфике, если определять мир как состояние либо порядок (внутри общества и/или между обществами, организованными ныне как национальные государства), который на деле исключает войну, и если определять войну как вид конфликтного поведения. Теперь, чтобы суммировать развитие теории конфликтов, можно вкратце изложить концепцию конфликтов с помощью следующей аргументации из четырех пунктов.

Во-первых, конфликт большей частью – и справедливо – определяется как результат несовместимых интересов заинтересованных акторов. Его особенности с точки зрения характера спорных вопросов, интенсивности конфликтного поведения и экстенсивности его размаха зависят от степени несовместимости или исключительности интересов, а также политической релевантности последних. Существуют интересы не только вещественного (substantial) свойства – территориальные приобретения, экономические преиму-щества или военно-стратегические выгоды, – но и позиционного характера. Позиция связана со структурой власти и местом отдельного актора в рамках такой структуры. Будучи как субъектом, так и объектом властных структур или порядков, позиционные приобретения или потери могут быть важными интересами как таковые или в сочетании с интересами вещественного характера. Хотя существует разница в целях и средствах между позиционными и вещественными интересами, они, тем не менее, взаимосвязаны. И эта взаимосвязь позволяет получить прямой аналитический доступ к властным структурам через исследования стремлений к удовлетворению вещественных интересов, привнося, таким образом, реалистические подходы в анализ. Такой градуированный и взаимодополняющий подход не только дает возможность лучшего «измерения» интересов, равно как и их «иерархизации» и «инструментализации», но и открывает пути к стратегиям разрешения конфликтов, основанным на сбалансированных пакетных сделках, компенсации асимметричных интересов и постепенном нахождении компромисса, включая разработку формул общих интересов. В дополнение к этому он вводит идею властных структур и окон возможностей в эмпирический анализ конкретных интересов, т.е. дает возможность систематического обобщения и введения более высоких уровней анализа. Таким образом, он представляет ценность как для детального эмпирического и систематического анализа, так и для политических рецептов.

Во-вторых, конфликт рассматривается в объективных и субъективных терминах. Структурные конфликты или конфликтные потенциалы являются результатом отмеченной выше разницы интересов, они существуют объективно – даже если задействованные акторы об этом не подозревают. Если и когда акторы осознают такие объективные конфликтные потенциалы – а это политический процесс, т.е. зависимый от конкретных политических приоритетов, политических интересов и политической динамики, – и решают определить их как политические проблемы либо акт