Реферат: Завоевание казанского ханства: причины и последствия (критический разбор новых тенденций современной российской историографии)

Завоевание казанского ханства: причины и последствия (критический разбор новых тенденций современной российской историографии)

Измайлов И.М.,

кандидат исторических наук,

советник Президента АН РТ

"Татарский народ после 1552 года: потери и приобретения". Материалы научно-практической конференции. Казань.2003 г.

События 2(12) октября 1552 года, когда погибли последние защитники Казани, пало Казанское ханство и начался процесс планомерного завоевания и освоения Среднего Поволжья, навсегда останутся в исторической памяти татарского народа как одна из самых трагических страниц его истории. Эти события стали поворотной вехой, во многом предопределившей дальнейшую судьбу многих народов Северной Евразии вплоть до сегодняшнего дня. В 2003 году исполняется 450 лет со дня тех событий, но историческая память о них неизбывна. Проблемы, связанные с причинами и последствиями "Казанского взятия", изучаются достаточно давно. Можно сказать, что они стали "проклятыми вопросами" российской историографии. Было высказано немало теорий, гипотез и суждений, которые пытаются раскрыть суть этого события, выяснить его причины и последствия. Но его проклятье заставляет все новые и новые поколения историков искать на него адекватные ответы.

Уже в исторических сочинениях конца XVI в. приводились веские доводы и обоснования необходимости этого завоевания и его судьбоносного значения в свете противостояния между Русью и татарами, между христианством и мусульманством, став ведущей темой новой имперской идеологии царской России, зафиксированной в летописях ("Летописец начала царствования", Никоновская, Воскресенская, Львовская) и исторической публицистике (произведения А.Курбского и "Казанская история"). Суть ее достаточно полно изложил участник взятия Казани князь А. Курбский, писавший, что завоевание татарских ханств было ответом на "опустошения" русской земли со стороны "великого и грозного измаильского племени" ("Иде были же прежде в спустошенных краехъ руских отзимовища татарские, тамо грады и места ссору. жишася") и позволило "своих, древле заведенныхъ многих от бусурман, свободиша от многолетныя работы". Была выработана концепция, вплетенная в формирующуюся имперскую идеологию и призванная оправдать и придать легитимность захвату Поволжья в глазах своего народа и европейских держав. Как образно подметил американский историк И. Шевченко, хотя казанские татары не были частью ни "Белой", ни "Малой" Руси, "московские книжники преодолели это противоречие, пожертвовав изяществом, но не изобретательностью", применив использованные уже аргументы к новым завоеваниям, в частности объявив Поволжье "вотчиной" московских князей. В этой идеологии основную роль играли идеи православного мессианизма, сконцентрированные в исторической формуле "Москва - Третий Рим", которая приобрела вид политической доктрины.

Позднее все эти аргументы были восприняты и сформулированы в качестве строгих научных доказательств. Наиболее показательны в этом смысле рассуждения видного российского историка середины XIX века, основателя "государственной" школы отечественной историографии С.М. Соловьева. Он писал: "Завоевание Казанского царства было, следовательно, первым завоеванием, и, что всего важнее завоеванием Татарского царства: после многих веков страдания и унижения явился наконец царь на Русь, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей.... Завоевание Казанского царства было подвигом необходимым и священным в глазах каждого русского человека; подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства, охранения русских областей, опустошаемых варварами, для освобождения пленников христианских. ... В истории Восточной Европы взятие Казани, водружение креста на берегах ее рек имеет важное значение. Преобладание азиатских орд здесь было поколеблено в XIV веке и начало никнуть пред новым, европейским, христианским государством. Во второй половине XIV века Золотая Орда рушилась, но расторгнутые члены чудовища не переставали двигаться... широкая степь отделяла Московское государство от Крыма. Ничто не отдаляло его от... царства Казанского, основанного на Средней Волге и Нижней Каме, в том важном месте, где новая Северо-Восточная Русь необходимо должна была столкнуться с Азиею в своем естественном стремлении - вниз по Волге. Издавна Азия, и Азия магометанская, устроила здесь притон, притон не для кочевых орд, но для цивилизации своей. ... До тех пор пока существовала Казань, до тех пор дальнейшее движение русской колонизации на восток по Волге, наступательное движение Европы на Азию было невозможным. Страшное ожесточение, с каким татары, эти жители степей и кибиток, способные к нападению, но неспособные к защите, защищали, однако, Казань, это страшное ожесточение заслуживает внимание историка: здесь Средняя Азия под знаменем Магомета билась за свой последний оплот против Европы, шедшей под христианским знаменем государя московского. Пала Казань, и вся Волга стала рекою Московского государства".

В этой обширной цитате можно видеть все те доводы, которые, с одной стороны, повторяют церковно-державные доводы XVI века, а, с другой - в неизменном виде существовали в советской и продолжают существовать в современной российской историографии, находя новых сторонников и все более изощренные доводы в их защиту Среди этого нехитрого набора доводов есть "культуртрегерский" ("дикость татар и первобытных народов края", которых надо было привести к европейской цивилизации), "политический" (воинственность татарских государств, как "членов разъятой чудовищной Золотой Орды и "необходимость положить конец набегам враждебных варваров" и освободить тысячи русских пленников), "экономический" (требование "поступательного развития" России в освоении торгового пути и колонизации берегов Волги, чему мешала враждебность Казани") и, наконец "мессианский" (представления о "русском щите" против натиска азиатских орд и переднего края противостояния с враждебным исламом"). Все эти мифы можно назвать архетипами русского исторического сознания. Сформулированные русским историком-государственником доходчиво, откровенно и в предельно концентрированном виде, они стали общим местом последующей русской исторической мысли, трактовавшей этот вопрос. Органичное соединение цивилизаторской миссии, которая к же совершалась под знаком креста и была осенена православием, острием своим направленным на искоренение мусульманства (против "Азии магометанской, устроившей там свой "притон") с геополитическими интересами государства, безопасностью границ и необходимости расширения своих пределов, - вот, по мнению С.М. Соловьева, основные факторы, оправдывающие эти колониальные захваты и позволявшие видеть в них нечто отличное от завоеваний конкистадоров в обеих Америках. При этом ни его, ни других русских историков не оставляла мысль о неизбежности, исторической предопределенности и прогрессивности бытии 1552 г., как и последующих колониальных захватов, вплоть до Аляски. Попытка преодолеть эти взгляды была предпринята в 1920-годы, когда историки стали подчеркивать колонизаторский характер завоевания Казани, и появились достаточно объективные "интернационалистские" труды академика М.Н. Покровского, профессоров М.Г. Худякова, Н.Н. Фирсова и других. Так М.Г. Худяков прямо писал, оценивая нравственные итоги завоевания Казани: "Чудовищное избиение жителей взятой Казани составляет одну из самых тяжелых страниц русской истории. Такою колоссальною гекатомбою человеческих жертв закончился "Крестовый поход" христолюбивого воинства против казанцев, первое выступление русского государства на путь территориальных завоеваний. Кроме огромного количества человеческих жизней, насильственно унесенных в могилу, кроме бесчисленных слез, страданий и горя пережитых казанским народом, печальный день 2 октября знаменовал собою гибель материального благосостояния, накопленного целыми поколениями, и утрату культурно-бытовых ценностей.... Богатству народа был нанесен страшный удар, от которого он едва ли мог бы оправиться". Так считал и известный казанский профессор Н.Н. Фирсов, отмечавший, что колонизация "инородческих земель" вносила в жизнь местного населения "нечто чуждое и безнадежно роковое", укореняя у него неприязнь ко всему русскому.

"Но уже в середине 1930-х годов наступает период возврата советской науки к теориям российской державности, и начинают распространяться идеи о русском завоевании, как "меньшем зле", которые в 1940-е годы сменяются великодержавными теориями о "прогрессивном" характере русских завоеваний и "добровольном" вхождении в состав России других народов. Кроме "доводов" о постоянном "тяготении" нерусских народов к "великому русскому народу" часто утверждалась мысль об огромном цивилизаторском значении присоединения Поволжья. Иногда прямо указывалось, что "советские историки утвердили мысль о прогрессивной роли великорусов и их государственности в приобщении иноязычных народов к более передовым формам общественной жизни и культуры (коми, марийцев, удмуртов, чувашей, татар, мордвы и др.)". Самое замечательное здесь - это упоминание татар, в качестве объекта русского "культуртрегерства". Народ, имевший в течение пятисот лет средневековую государственность, исповедывающий одну из мировых Религий и развитую городскую культуру, оказывается, был "прио6щен" (причем неоднократно силой не кроткого христианского слова, а огнестрельного оружия) к "передовой великорусской государственности"! Только ограниченные рамки научной статьи не позволяют выказать всей меры сарказма в отношении степени "научности" подобных неоколониалистских опусов.

В период краха коммуно-советской системы и идеологии татарская наука отбросила все эти теории и вернулась к объективной, морально-этической оценке завоевания Казани, рассматривая борьбу за свободу и независимость, в качестве высшего нравственного императива. Татарские историки подчеркивали огромные, неисчислимые бедствия, которые принесло это завоевание татарскому народу. По сути дела, он был лишен городской цивилизации, развитых городских ремесел, его светская культура уничтожена, а религия систематически подвергалась унижениям и преследованиям, вообще народ был поставлен на грань этноцида, переживая тяжелейшую социально-психологическую депрессию. И если он сумел сохраниться и нашел в себе силы для выживания и возрождения, то это не благодаря российским властям, а вопреки их постоянному давлению. И если татары и их культура не исчезли в горниле Российской империи, то это объясняется лишь одним - яростным сопротивлением и непрерывной борьбой против насилия и угнетения за сохранение своих прав и культурно-религиозной самобытности. Татарская историческая наука (не будем принимать в расчет работы несчастных историков 1930-80-х гг., которые были вынуждены писать под диктовку партийных органов) единодушна в том, что завоевание Казани - это начало горестной и трагической истории татарского народа, не во всем преодоленной и до сих пор.

Процесс отрешения от мифов затронул в конце 1980-х - начале 1990-х гг. и российских историков. Появились достаточно объективные работы по истории русского колониализма, которые подчеркивали негативный характер для России завоевания Казани. Появился целый ряд трудов (А.А. Зимин, В.Б. Кобрин, А.Л. Юрганов и другие), авторы которых обоснованно связывают становление российского деспотизма и державного централизаторства подавление свободомыслия и утверждение православного мессианизма, а в качестве ближайших последствий завоевания Поволжья и Сибири, повернувшего страну не к интенсивному, а к экстенсивному развитию, называют консервацию феодализма в форме крепостничества, экономическое и социально-политическое отставание России от развитых стран Европы. В этом, кстати, с ней солидарна и мировая наука в лице ведущих западных историков.

Но в современной Москве подобные подходы к теме опять все чаще подвергаются сомнению. Вновь намечается возврат к церковно-державным мифам XVI века, опять идут разговоры о "прогрессивности" для России и для самих татар этого завоевания или о "вынужденности" завоевания Казанского ханства (например, работы Н.С. Борисова, Ю.Г. Алексеева, А.Г. Бахтина). В некоторых соседних республиках проходят пышные празднования 450-летия "добровольного" вхождения в состав России. Подобные потуги далеки от науки и являются ее политизацией в худшем виде. В любом случае, нет никаких оснований для кардинального пересмотра татарской концепции истории. Хотя, разумеется, она в целом и ее отдельные аспекты требуют постоянной научной и источниковедческой разработки, дополнения и внесения определенных корректив.

Основной тенденцией в современной российской историографии стало рассмотрение проблемы завоевания Казани через призму "объективизма", а главным тезисом, что Московское государство "принуждено" было враждебной политикой татарских ханств завоевать их, дабы обезопасить себя. В ход идут рассуждения о нескрываемой враждебности татар, их постоянных набегах на Русь, о тысячах христианских пленных, якобы томящихся в плену в Казани и т.д. На деле все эти аргументы не выдерживают никакой критики и служат только "научным" оправданием завоевания Казани и неуклюжим прикрытием колонизаторской политики царизма.

Главной в этой концепции, которая, как мы видим, восходи еще к "Истории" А.Курбского, является мысль, что завоевана Поволжья и Приуралья не диктовалось никакими хозяйственно экономическими причинами и было в равной степени невыгод но ни правительству, ни дворянству, ни купечеству, а основной причиной, настоятельно потребовавшей завоевания, авторы данной концепции видят в необходимости уничтожить очаг постоянной потенциальной угрозы с востока со стороны татарских ханств, в первую очередь Казанского ханства, за спиной которы стояла грозная Османская Турция.

Разберем эти тезисы и аргументы к ним по существу.

 

^ Отсутствие интереса к завоеванию у всех слоев русского общества в XVI в.

1. Отсутствие массовой народной колонизации и незаинтересованность народа в заселении края.

А.Г. Бахтин справедливо пишет, что часто "не вникая в суть вопроса, историки в своих работах иногда повторяют ничем не подкрепленное утверждение о спонтанной народной колонизаци края, якобы начавшейся сразу же после завоевания". И далее, отмечая, распространение ее на Север и Урал, а не в Поволжье, делает вывод, что это "заставляет усомниться в том, что присоединение Среднего Поволжья вызывалось потребностями русской колонизации".

Автор прав в деталях, но не в главном. Даже если не принимать во внимание довод, что народ в то время не был субъектом истории и не мог диктовать направление политического курса правительства, то все же надо сказать, что русская колонизаци вопреки мнению поколений историков, никогда не была спонтанной и следовала за военно-политическим завоеванием края. Вообще, следует сказать, что тезис о значительной "спонтанной народной колонизации" Поволжья и Приуралья, начиная с X в. является изобретением российской науки, начиная от С.М. Соловьева (см. выше) и В.О. Ключевского (вспомним хотя бы тезис последнего о России, как о "колонизируемой стране"). Но именно в советской историографии он был доведен до совершенства, поскольку именно "народность" колонизации позволяла авторам утверждать, что русские "присоединяли" новые территории (скажем Поволжье и Сибирь), "освоенные" мирными переселенцами, а не вторгались туда подобно кучке конкистадоров. В ряде трудов сквозь строки читалось, что даже политика Русского государства объяснялась интересами народной колонизации. Разумеется, это абсурд. На самом деле вся территория Среднего Поволжья уже с конца X в. была разделена границами и сферами влияния между русскими княжествами и Булгарией, которые за незначительными подвижками оставались неизменными в течение двух веков. Конечно, границы эти были настолько точными, насколько точно могут быть очерчены земли средневековых государств. В этих условиях инфильтрация русского населения, если она выходила за пределы Руси, была крайне незначительной и часто вынужденной, не говоря уже о том, что на новых землях переселенцы продолжали быть объектом чужой политики. Во всяком случае, пока на территории Булгарии не зафиксировано сколько-нибудь значительных групп русских поселенцев. Несколько более значительным было русское население в Верхнем Прикамье и бассейне р. Вятки - в Вятской земле. Но и здесь оно отнюдь не было многочисленным. Достаточно сказать, что, судя по археологическим данным, в бассейне Вятки для широкого отрезка времени XII-XVI вв. зафиксировано чуть более 45 поселений (из них 16 городищ). В других регионах Прикамья их было гораздо меньше. Отсюда ясно, что никакого массового переселения русского населения в Поволжье и Приуралье просто не было, а оно носило характер медленной и незначительной инфильтрации, которая концентрировалась вокруг политических центров Вятской земли и Начинается в сколько-нибудь значимых масштабах с конца XII в. При этом, очевидно, что некоторый всплеск колонизации носится как раз ко второй половине XIII в., когда была разорена Южная Русь, и на север хлынул поток беженцев, а Поволжье Приуралье вошло в состав Улуса Джучи, правители которого поощряли переселение русского и мордовского населения на 6eрега Волги. Но она резко уменьшается в период обострения русско-татарского противостояния в XIV-XVI вв. Кроме того, земли Beрхнего Прикамья и Вятки, а тем более Предуралья - земли доводы неудобные для продуктивного земледелия. Земли Поволжья к объект колонизации выглядели гораздо более привлекательно, говоря уже о том, что первые русские поселенцы отнюдь не oсваивали новых земель в лесах и не поднимали целину - они селились на землях, освоенных мусульманами уже с X в.

Все это показывает, что русские переселенцы, в принципе, готовы были осваивать новые территории, но только тогда, когда край будет замирен, и для них будут освобождены земли. Освобождены от местного коренного населения. Поэтому не совсем понятно, почему А.Г. Бахтин отвергает мысль историка Э.С. Кульпина о том, "Московскому государству не нужна была земля ханства, заполненная местными народами. Ему нужна была свободная от аборигенов земля". Это как раз не "схема, построенная на логических допущениях", а реальный факт. Действительно, куда бы могли поселиться русские, если все удобные для хозяйствования земли в Предвольжье и Заказанье были плотно заселены? Оно могло там появиться только после уничтожения и сгона с земли татар.

Попутно А.Г. Бахтин выражает сомнения в существовавовании политики целенаправленного сгона с земли нерусского населения. Указав, что правительственные чиновники при описани земель учитывали интересы коренного населения и избегали с ним каких бы то ни было конфликтов, он пишет: "следовательно, можно говорить не о сгоне коренного населения со своих земель, а о соперничестве администрации и русских переселенцев с местным населением за обладание оказавшимися на тот момент бесхозными землями", а далее уточняет, что "возникновение русского землевладения... не затрагивало земельных прав местного населения". Зададимся вопросом, что за "бесхозные земли" появились в центре густо заселенной и освоенной территории Казанского ханства? Имея малейшее представление о характере земледелия в средневековье, можно сказать, что такое могло случиться только после какой-то военной катастрофы или стихийного бедствия, которые обычно следовали на масштабными военными действиями. Какое бедствие обрушилось на Предволжье и Заказанье в середине - второй половине XVI в. хорошо известно-неоднократные вторжения и карательные походы русских войск. Ярким свидетельством рукотворности подобных катастроф могут служить голод и эпидемия чумы в Поволжье в конце 50-х гг. XVI в., о которых упоминает А.Дженкинсон, которые явились прямым следствием завоевания Казани, нарушения привычных хозяйственных связей между Казанью и Астраханью и были, очевидно, частью русской политики по ослаблению татарских государств.

Мысль же автора, что "права коренного населения на землю в целом не были нарушены" звучит вообще кощунственно. Слишком хорошо установлено исторической наукой, что мусульманское население было выселено из городов и общинных центров, очищены от татарских поселений окрестности Казани и берега крупных рек, и это, не считая населенных пунктов, "опустевших" в результате прямого русского разорения. Достаточно сказать, что по оценкам демографов численность татарского населения сократилась примерно с 210 тыс. человек до 140-150 тыс. человек, то есть почти на треть.16 При этом надо учитывать, что из 700 селений Казанского ханства (это только известных по писцовым книгам, не учитывающих селений, которые были уничтожены и чьи остатки сохранились в виде археологических памятников и "пустощей" в писцовых книгах) русская колонизация, преимущественно в центральных районах этого государства охватила 206 селений и 60 пустошей. При этом русское население специально селилось в традиционных джиенных (общинных) центрах, дабы предотвратить саму возможность организованного сопротивления новым властям. Даже сами татарские названия деревень, заселенных русскими поселенцами (Аган, Бахтеярово, Дюртюли, Икимен, Большое Кульсеитово, Тургаево, Сеитляр и др.) красноречиво свидетельствуют о своих прежних хозяевах.

И то, что не всё татарское население было уничтожено и изгнано со своей родной земли говорит не о том, что "российское правительство с самого начала не предполагало отбирать землю коренного населения и передавать ее русским". Факты говорят другом - только яростное и самоотверженное сопротивление татар и других народов края, продолжавшееся до начала XVII в., остановило массовую русскую колонизацию и заставило царское правительство признать права собственности за татарскими общинами и служилыми татарами. Но при этом ничто не защищало даже служилых татар от произвола властей. Так, в 1601 г. "у служилых татар дер. Налгози Ногайской дороги Янбахты Исен-дербышова с братьею пяти человек" грамотой царя Бориса Годунова взята пашня и сенные покосы" и отписаны к государеву дворцовому селу к Рождественскому». Подобные примеры можно продолжать. И неудивительно, поскольку эта уступка была временной, с каждым десятилетием их права на свою землю и религию урезались, а каждый новый закон и "Уложение" ухудшал их положение, вплоть до полного уничтожения в ходе петровских реформ.

В дальнейшей истории России достаточно примеров освоения земель, опустевших после сгона аборигенов, например, заселение Западной Сибири в XVI-XVII вв., Восточного Закамья в начале XVIII в. и Северного Причерноморья и Крыма в конце XVIII начале XIX в. Иными словами, русское население было заинтересовано в завоевании Поволжья, но переселяться добровольно было готово только на свободные земли и в умиротворенный край. Пока Поволжье бурлило в огне освободительных войн, об ожесточении которых великолепно написал в одной из своих работ А.Г. Бахтин а мусульманское население не бежало от русских конкистадоров или не было изгнано со своей земли, отсутствовала сама почва для массовой народной колонизации. Такие условия были окончательно созданы в начале - середине XVII в., когда и начинается ощутимый приток русского населения в Казанский край.

Интересно, что стремясь доказать, что русское население заселяло якобы "пустующие" земли А.Г. Бахтин пишет, что "в южной части Горной стороны располагалось дикое поле-лесостепь, покинутая населением еще в XIII-XIV вв. в связи с участившимися нападениями кочевников". К сожалению, это глубокое заблуждение не только этого автора, но вообще характерно для отечественной историографии. Между тем, археологические памятники XIII-XV вв. на Средней Свияге и на Самарской Луке известны. Кроме того, никаких "нападений кочевников" в золотордынский период не было и быть не могло, ибо все эти земли входили в состав единого государства - Улус Джучи. Междоусобные войны, мятежи и карательные походы были явлениями достаточно редкими и никак не могли повлиять на заселенность этих территорий. Другое дело, что в период распада этого государства оседлое население сдвигается к северу, а эти земли остаются летовьями (очевидно, принадлежавшие им и ранее) каких-то татарских родов кочевой знати, а с конца XV в. - ногаев. Но "пустошь" и "дикое поле" располагались отнюдь не там, а в головах некоторых русских историков. В принципе, в Поволжье уже с глубокой древности все земли имели своих хозяев и находились в том или ином хозяйственном обороте. Другое дело, что некоторые историки, вслед за царскими чиновниками, ничтоже сумняшеся, полагают, что "освоенные" земли - это те, что обрабатывает русский землепашец и налогоплательщик, а территории, где обитает и хозяйствует свободный ногайский скотовод или мансийский охотник, несомненно, были "дикими" и "пустующими" землями.

2. Отсутствие заинтересованности в землях Поволжья со стороны служилого сословия, не имевшего тяги "к перемене мест" стремящегося получить земли в более спокойных, освоенных р онах Центральной Московии.22

Тезис о крайней незаинтересованности дворян в завоеван Поволжья выглядит еще более надуманным. Служилое сословие Московской Руси XVI в. не представляло собой какой-то единой сплоченной корпорации. Как удельные князья и бояре, так и дворяне, хотя и являлись представителями одного класса, но составляли весьма различные сословия с собственными внутри ловными интересами, внутри-и внешнеполитическими целям Поэтому рассматривать их "в целом" не корректно, тем более пытаясь представить выразителем интересов всего этого класса мелкого ("нага, боса и пеша" как он себя аттестует) служилого дворянина Ивана Пересветова. Видимо, прав А.Г. Бахтин, когда сомневается в этом и считает, что целью челобитных Пересветова была война против богатого "Казанского царства" (взятие полона для продажи, что являлось обычной практикой для русских "вотчинников") и получение увеличенного жалованья из казны после того, как, присоединив этот богатый край, возрастут доходы казны. От автора ускользнул тот факт, что институтом, выражавши общие политические и социально-экономические интересы всего класса землевладельцев, было государство. Именно к нему апеллирует И. Пересветов, призывая царя обратить внимание на чаяния служилых "воинников".

Автор многочисленными, хотя и отрывочными фактами пытается доказать тезис о том, что царское правительство в середине XVI в. обладало значительным земельным фондом для наделения землей дворянства. Между тем, хорошо известно, что последней крупной раздачей земли служилому сословию в 1550 г.23 возможности правительства по наделению землей "воинников", без посягательства на права князей и церкви, были практически исчерпаны. В этих условиях завоевание "райской землей по ее большому плодородию", как характеризует И. Пересветов земли Казанского ханства, являлось в глазах правительства вполне благоприятным и выполнимым выходом из кризиса. Так, по крайней мере, считала значительная часть отечественных историков. Однако А. Г. Бахтин поставил эту схему под сомнение.

Разумеется, ограниченные рамки статьи не позволяют подробно разобрать все новеллы автора. Думается, что это могут сделать историки-аграрники. Только несколько замечаний. Автор попутно пытается трактовать решения Стоглавого собора 1551 г., как направленного против церковного землевладения и якобы попытку начать секуляризацию церковных земель для раздачи. Между тем, более доказательной выглядит точка зрения ряда историков, в частности В.Б. Кобрина, считавшего, что это было сделано в интересах крупных вотчинников, в первую очередь удельных князей.24 И еще. Автор достаточно многословно и подробно пишет о попытках царского правительства изыскать земли для наделения ею дворян. При этом он повторяет тезис русской (С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, С.Ф. Платонов и Н.П. Павлов-Сильванский) и советской (И.И. Смирнов, Р.Г. Скрынников) исторической науки о реакционном боярстве, борьбе "прогрессивного" дворянства с "реакционным" боярством и дворянстве, как опоры надсословного государства. Тогда как еще А.А. Зимин, которого в той или иной степени поддержали Н.Е. Носов, А.М Сахаров, Ю.Г. Алексеев, В.Б. Кобрин, А.Л. Юрганов и др., доказал, что в опричнину попали в значительной мере не уезды с уделами князей и вотчинами бояр, а как раз уезды с мелким и средним землевладением, а сама опричнина никак не поколебала прежнего княжеско-вотчинного землевладения, и, вопреки мнению ряда историков, отнюдь не укрепила позиции дворян, но зато резко усилила царскую власть.25 Укрепилось не только центральное правительство, Но и усилилась степень централизации управления государством. Кстати, следует сказать, что эта политика не являлась следствием внутриклассовых трений между боярством и дворянством. Как и во всяком феодальном обществе, служилое сословие "воинников" было недовольно богатствами и высоким положением родовитых бояр - "ленивых богатин", как аттестует их И. Пересветов, но создание в России централизованного государства, упорядочение местного управления, землевладения и службы отвечало интересам класса земельных собственников в целом, а не какой-то одной, пусть и многочисленной, части. Точно подметил это В.Б. Кобрин, подчеркнув: "И укрепление государственного аппарата, и в развитии крепостничества, и в расширении границ страны на западе и востоке были в равной степени заинтересованы все феодалы".26 Ядром же формирования единого феодального сословия русского государства были не какие-то фантомные мелкие служилые дворяне, а служилые князья и бояре, объединенные в понятие Государев Двор. Эта военнофеодальная корпорация, имевшая значительные вотчины, влияние на государственный аппарат и доступ к государственной казне, являлась становым хребтом власти московского царя, но в нем постепенно усиливалось значение групп неродовитых феодалов, стремящихся возвыситься на службе царю и получить земельные вотчины.27 Вполне очевидно, что эти группы и были заинтересованы в новых земельных приобретениях.

Не собираясь углубляться в эту проблему далее, следует отметить только одно: сам А.Г. Бахтин заявляет, что проблемы наделения земельными наделами мелких служилых людей ни опричнина, ни другие реформы не решила. Так почему же завоевана Среднего Поволжья, по его мнению, было невыгодно дворянств?

Ответу на этот вопрос А.Г. Бахтин предпосылает малообоснованную мысль, что якобы в русском правительстве по последней крайности жило стремление не завоевать Казанское ханство,а превратить его в вассала по типу Касимовского царства. При этом русское землевладение в крае не предусматривалось. А.Г. Бахтин: очевидно, справедливо полагает, что "нет никаких свидетельств подтверждающих, что еще до взятия Казани существовал план испомещения русских дворян в Среднем Поволжье".28 Впрочем, нет свидетельств и обратного. Видимо, автору еще только предсоит доказать, но не эту достаточно странную мысль, а другую-что, собираясь штурмовать Казань в 1552 г., царь и его правительство на самом деле и не желали завоевывать все ханство. Иначе, трудно понять логику автора - как без этого пресловутого "испомещения" русских дворян они собирались удерживать Казанский край под своей властью?

Возможно, говоря о "вассальной зависимости по типу Касимовского царства", автор имеет в виду те переговоры, что вели казанские вельможи, стремясь "извести" с казанского трона Щейх-Али ("Шигалея"). В своей ненависти к этому ставленнику московского царя, последовательно уничтожавшего военный потенциал ханства, они готовы были даже перейти под прямое правление московского царя и принять его наместника. Однако в аутентичных источниках есть только одна подробность будущего устройства этого владения, что - казанская знать "государеву жялованию ради правду даютъ... и жаловати Казанских людей, как во иных городех великого князя".29 Как видим, в этой формуле нет ничего такого, что позволило бы М.Г. Худякову на основе поздней "Царственной книги" выявить целую систему земельных правоотношений и предположить возможность договора о некоей "личной унии между обоими государствами".30 Представляется, что в данном случае автор выдает желаемое за действительное. Без детального изучения всей совокупности фактов и политических обстоятельств, делать окончательный вывод кажется преждевременным, но одно можно сказать с уверенностью: казанские вельможи готовы были на все, чтобы свергнуть Шейх-Али, но не были готовы поступиться своими правами и суверенитетом своего государства, пусть и несколько ограниченным вассалитетом. Они планировали хитроумный политический переворот, видимо, надеясь позднее начать переговоры о приемлемых условиях мира и вассалитета. Но царское правительство уже решило бесповоротно завоевать, усмирить и поработить Казань. Вот когда стоит вспомнить политическую программу в отношении Казанского ханства, предлагаемую И. Пересветовым: "Если хотеть с божьей помощью добыть Казанское царство, нужно без снисхождения к себе послать к Казани войска, ободрив сердца им, воинам, царским жалованьем, дарами и доброй заботой, а других удалых воинов послать в казанские улусы с приказом улусы жечь, а людей рубить и в плен брать, тогда смилуется бог и подаст свою святую помощь. А как захватит их, пусть крестит: это надежно. А слыхивал я про эту землицу, про царство Казанское, от многих воинов, которые в этом Казанском царстве бывали, что говорят они про нее и сравнивают ее с райской землей по большому плодородию. И мы сильно удивляемся тому, что столь небольшая и очень плодородная земля, почти за пазухой у такого великого и сильного царя, а не усмирена, и он все это терпит, а ему от них большие неудобства. А хоть бы такая землица и смирилась, все равно за ее плодородие нельзя было бы так оставить".31 Программа эта, как не пытайся дискредитировать ее автора, была выполнена практически полностью (не удалось только полностью крестить татар), и это заставляет полагать, что И. Пересветов выражал-таки интересы весьма широкого и влиятельного круга дворян и аристократии. Пытаясь доказать мысль о том, что русское дворянство не желало завоевания и практически саботировало колонизацию края правительством, А.Г. Бахтин сосредотачивается, правда, на доказательстве других положений: что основную часть служилых людей в Казанском крае составляли ссыльные и что вообще дворян в казанском крае в конце XVI - начале XVII в. было мало и были они скупо наделены землей.32 Хотя эти доводы лишь косвенно доказывают тезис автора, рассмотрим их, поскольку прямых доказательств своей гипотезы у автора, очевидно, нет. Мысль о том, что основную часть служилых людей составляли ссыльные, была выдвинута еще Р.Г. Скрьшниковым, писалвшим: "Вся местная администрация в Казанском, Свияжском и Чебоксарском уездах была целиком передана в руки самих опальных княжат".33 Основанием этого весьма ответственного вывода служили довольно смутные указания источника о ссылке некоторых княжат в Казань (правда и без указания на их количество и начальственные прерогативы - "на иных сослал в вотчину свою в Казань на житье з женами из детми")34, а также убежденность самого автора, считавшего ссыльными всех, кто занимал в этих уездах административные должности. Историк не заметил, что попал в замкнутый круг: местная администрация состоит из ссыльных, ибо ссыльными являются все, кто входил в эту администрацию. Трудно однако согласиться с тем, что в недавно завоеванный край, кипевший мятежами и восстаниями, маниакально подозрительный царь на сколько-нибудь важные должности назначил бы заподозренных в нелояльности княжат. Иначе следует предположить (что практически и делает А.Г. Бахтин), что их репрессировали, чтобы специально послать на казанскую окраину. Казнь кого-то из казанских "жильцов" позднее, еще не свЗавоевание Казанского ханства было политической необходимостью и являлось со стороны России оборонительной войной.

Сторонникам этой современной, но не новой точки зрения представляется, что основная причина завоевания Казани лежит в плоскости политической целесообразности. Вот как объясн