Реферат: Б ахтин М. М. Проблема речевых жанров

Б ахтин М.М. Проблема речевых жанров


Проблема речевых жанров

М.М.Бахтин


Выходные данные:

Бахтин М.М. Проблема речевых жанров / Соб. соч. Т.5. Работы 1940-1960 гг. – М., 1997 – с.159-206, примечания на стр. 535-555

Примечания:

Номера страниц оригинала выделены серым цветом и предшествуют тексту соответствующей страницы.

Электронная версия снабжена интерактивным оглавлением. Если вы подведете курсор к нужному разделу и нажмете Ctrl, то попадете в соответствующее место в тексте книги

В оглавлении указаны номера страниц оригинала

Примечания размещены в конце документа – при нажатии на сноску вы попадете на соответствующий фрагмент в конце текста. Чтобы вернуться в основной текст, поставьте курсор перед номером сноски и нажмите два раза на левую клавишу мыши. Другим способ чтения примечаний прост: подведите курсор к сноске и увидите текст примечания (при смещении курсора текст исчезает).


Оглавление

Постановка проблемы и определение речевых жанров (159)

Высказывание как единица речевого общения. Отличие этой единицы от единиц языка (слова и предложения) (167)

159

^ I. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ И ОПРЕДЕЛЕНИЕ РЕЧЕВЫХ ЖАН­РОВ

перейти к оглавлению


<...>Все многообразные области человеческой деятель­ности связаны с использованием языка. Вполне понятно, что характер и формы этого использования так же разно­образны, как и области человеческой деятельности, что, конечно, нисколько не противоречит общенародному един­ству языка1. Использование языка осуществляется в форме единичных конкретных высказываний2 (устных или пись­менных) участников той или иной области человеческой деятельности. Эти высказывания отражают специфические условия и цели каждой такой области не только своим содержанием (тематическим) и языковым стилем, то есть отбором словарных, фразеологических и грамматических средств языка, но прежде всего своим композиционным постороннем. Все эти три момента – тематическое со­держание, стиль и композиционное построение – нераз­рывно связаны в целом3 высказывания и одинаково определяются спецификой данной сферы общения. Каждое отдельное высказывание, конечно, индивидуально, но каж­дая сфера использования языка вырабатывает свои от­носительно устойчивые типы таких вы­сказывании, которые мы и называем речевым и жанрами4.

Богатство и разнообразие речевых жанров необозримо.. потому что неисчерпаемы возможности разнообразной человеческой деятельности и потому что в каждой сфере деятельности вырабатывается целый репертуар речевых жанров, дифференцирующийся и растущий по мере разви­тия и усложнения данной сферы. Особо нужно подчерк­нуть крайнюю разнородность речевых жанров (устных и письменных). В самом деле, к речевым жанрам мы должны отнести и короткие реплики бытового диалога (причем разнообразие видов бытового диалога в зависи-

160

мости от его темы, ситуации, состава участников чрезвы­чайно велико), и бытовой рассказ, и письмо (во всех его разнообразных формах), и короткую стандартную военную команду, и развернутый и детализованный приказ, и до­вольно пестрый репертуар деловых документов (в боль­шинстве случаев стандартный), и разнообразный мир пу­блицистических выступлений (в широком смысле слова: общественные, политические); но сюда же мы должны отнести и многообразные формы научных выступлений и все литературные жанры (от поговорки до многотомного романа). Может показаться, что разнородность речевых жанров так велика, что нет и не может быть единой плос­кости их изучения: ведь здесь в одной плоскости изучения оказываются такие разнороднейшие явления, как одно­словные бытовые реплики и многотомный художественный роман, как стандартная и обязательная даже по своей ин­тонации военная команда и глубоко индивидуальное лири­ческое произведение и т.п. Функциональная разнородность, как можно подумать, делает общие черты речевых жанров слишком абстрактными и пустыми. Этим, вероятно, объясняется, что общая проблема речевых жанров по-настоящему никогда не ставилась. Изучались – и больше всего – литературные жанры. Но начиная с ан­тичности и до наших дней они изучались в разрезе их литературно-художественной специфики, в их дифференци­альных отличиях друг от друга (в пределах литературы), а не как определенные типы высказываний, отличные от других типов, но имеющие с ними общую словесную (языковую) природу. Общелингвистическая проблема вы­сказывания и его типов почти вовсе не учитывалась5. На­чиная с античности изучались и риторические жанры (причем последующие эпохи не много прибавили к антич­ной теории); здесь уже обращалось больше внимания на словесную природу этих жанров как высказываний, на такие, например, моменты, как отношение к слушателю и его влияние на высказывание, на специфическую словес­ную завершенность высказывания (в отличие от законченности мысли) и др. Но все же и здесь специфика ритори­ческих жанров (судебных, политических) заслоняла их общелингвистическую природу. Изучались, наконец, и бытовые речевые жанры (преимущественно реплики быто­вого диалога), и притом как раз с общелингвистической

161

точки зрения (в школе де Соссюра6, у его новейших по­следователей – структуралистов7, у американских бихевиористов8, на совершенно другой лингвистической основе у фосслерианцев9). Но это изучение также не могло при­вести к правильному определению общелингвистической природы высказывания, так как оно ограничивалось спе­цификой устной бытовой речи, иногда прямо ориентируясь на нарочито примитивные высказывания (американские бихевиористы).

Крайнюю разнородность речевых жанров и связанную с этим трудность определения общей природы высказывания никак не следует преуменьшать. Особенно важно обратить здесь внимание на очень существенное различие между первичными (простыми) и вторичными (сложными) жанрами (это не функциональное различие). Вто­ричные (сложные) речевые жанры – романы, драмы, научные исследования всякого рода, большие публицистические жанры и т.п. – возникают в условиях более сложного и относительно высокоразвитого и организован­ного культурного общения (преимущественно письменно­го): художественного, научного, общественно-политичес­кого и т.п. В процессе своего формирования они вбирают в себя и перерабатывают различные первичные (простые) жанры, сложившиеся непосредственного речевого общения. Эти первичные жанры, входящие в состав сложных, трансформируются в них и приобретают особый характер: утрачивают непосредственное отношение к реальной действительности и к реальным чужим высказываниям; например, реплики бытового диалога или письма в романе, сохраняя свою форму и бытовое значение только в плоскости содержания романа, входят в реальную действи­тельность лишь через роман в его целом, то есть как со­бытие литературно-художественной, а не бытовой жизни. Роман в его целом является высказыванием, как и реплика бытового диалога или частное письмо (он имеет с ними общую природу), но в отличие от них это высказывание вторичное (сложное)100.

Различие между первичными и вторичными (идеологи­ческими) жанрами чрезвычайно велико и принципиально, но именно поэтому природа высказывания должна быть раскрыта и определена путем анализа и того и другого вида; только при этом условии определение может стать

162

адэкватным сложной и глубокой природе высказывания (и охватить важнейшие его грани); односторонняя ориентация на первичные жанры неизбежно приводит к вульгаризации всей проблемы (крайняя степень такой вульгаризации – бихевиористическая лингвистика). Самое взаимоотношение первичных и вторичных жанров и процесс исторического формирования последних проливают свет на природу вы­сказывания (и прежде всего на сложную проблему вза­имоотношения языка и идеологии, мировоззрения).

Изучение природы высказывания и многообразия жан­ровых форм высказываний в различных сферах челове­ческой деятельности имеет громадное значение для всех почти областей лингвистики и филологии. Ведь всякая исследовательская работа над конкретным языковым мате­риалом – по истории языка, по нормативной грамматике, по составлению всякого рода словарей, по стилистике язы­ка и т. д. – неизбежно имеет дело с конкретными выска­зываниями (письменными и устными), относящимися к различным сферам человеческой деятельности и общения, – летописями, договорами, текстами законов, канцеляр­скими и иными документами, различными литературными, научными и публицистическими жанрами, официальными и бытовыми письмами, репликами бытового диалога (во всех его многообразных разновидностях) и т. д., – откуда исследователи и черпают нужные им языковые факты. Отчетливое представление о природе высказывания вооб­ще и об особенностях различных типов высказываний (первичных и вторичных), то есть различных речевых жанров, необходимо, как мы считаем, при любом специ­альном направлении исследования. Игнорирование приро­ды высказывания и безразличное отношение к особенно­стям жанровых разновидностей речи в любой области лингвистического исследования приводят к формализму и чрезмерной абстрактности, понижают историчность иссле­дования, ослабляют связи языка с жизнью. Ведь язык входит в жизнь через конкретные высказывания (реализу­ющие его), через конкретные же высказывания и жизнь входит в язык. Высказывание – это проблемный узел исключительной важности. Подойдем в этом разрезе к некоторым областям и проблемам языкознания.

Прежде всего о стилистике. Всякий стиль неразрывно связан с высказыванием и с типическими формами выска-

163

зываний, то есть речевыми жанрами11. Всякое высказыва­ние – устное и письменное, первичное и вторичное и в любой сфере речевого общения – индивидуально и, пото­му, может отразить индивидуальность говорящего (или пишущего), то есть обладать индивидуальным стилем. Но не все жанры одинаково благоприятны для такого отраже­ния индивидуальности говорящего в языке высказывания, то есть для индивидуального стиля. Наиболее благоприят­ны – жанры художественной литературы: здесь индиви­дуальный стиль прямо входит в само задание высказыва­ния, является одной из ведущих целей его (но и в преде­лах художественной литературы разные жанры предостав­ляют разные возможности для выражения индивидуаль­ности в языке и разным сторонам индивидуальности). Наименее благоприятные условия для отражения индивидуальности в ящыке наличны в тех речевых жанрах, кото­рые требуют стандартной формы, например, во многих видах деловых документов, в военных командах, в словес­ных сигналах на производстве и др. Здесь могут найти отражение только самые поверхностные, почти биологиче­ские стороны индивидуальности (и то преимущественно в устном осуществлении высказываний этих стандартных типов). В огромном большинстве речевых жанров (кроме литературно-художественных) индивидуальный стиль не входит в замысел высказывания, не служит одной <из> его целей, а является, так сказать, эпифеноменом выска­зывания, дополнительным продуктом его. В разных жанрах могут раскрываться: разные слои и стороны инди­видуальной личности, индивидуальный стиль может нахо­диться в различных взаимоотношениях с общенародным языком. Самая проблема общенародного и индивидуально­го в языке в основе своей есть проблема высказывания (ведь только в нем, в высказывании, общенародный язык воплощается в индивидуальную форму). Самое определе­ние стиля вообще и индивидуального стиля в частности требует более глубокого изучения как природы высказыва­ния, так и разнообразия речевых жанров.

Органическая, неразрывная связь стиля с жанром ясно раскрывается и на проблеме языковых или функциональ­ных стилей12. По существу языковые или функциональные стили есть не что иное, как жанровые стили определенных сфер человеческой деятельности и общения. В каждой

164

сфере бытуют и применяются свои жанры, отвечающие специфическим условиям данной сферы; этим жанрам и соответствуют определенные стили. Определенная функция (научная, техническая, публицистическая, деловая, быто­вая) и определенные, специфические для каждой сферы условия речевого общения порождают определенные жан­ры, то есть определенные, относительно устойчивые тематические, композиционные и стилистические типы высказываний. Стиль неразрывно связан с определенными тема­тическими единствами и – что особенно важно – с определенными композиционными единствами: с опреде­ленными типами построения целого, типами его заверше­ния, типами отношения говорящего к другим участникам речевого общения (к слушателям или читателям, партне­рам, к чужой речи и т.п.). Стиль входит как элемент в жанровое единство высказывания. Это не значит, конечно, что языковой стиль нельзя сделать предметом самостоя­тельного специального изучения. Такое изучение, то есть стилистика языка как самостоятельная дисциплина, и воз­можно и нужно. Но это изучение будет правильным и продуктивным лишь на основе постоянного учета жанровой природы языковых стилей и на основе предварительного изучения разновидностей речевых жанров. До сих пор стилистика языка лишена такой основы. Отсюда ее сла­бость. Нет общепризнанной классификации языковых сти­лей. Авторы классификаций часто нарушают основное логическое требование классификации – единство основа­ния13. Классификации чрезвычайно бедны и недифференцированны. Например, в недавно опубликованной академи­ческой грамматике русского языка даются такие стилисти­ческие разновидности языка: книжная речь, народная речь, отвлеченно-научная, научно-техническая, газетно-публицистическая, официально-деловая, фамильярная бы­товая речь, вульгарное просторечие14. Наряду с этими языковыми стилями в качестве стилистических разновид­ностей фигурируют диалектные слова, устарелые слова, профессиональные выражения. Такая классификация сти­лей совершенно случайна, и в ее основе лежат разные принципы (или основания) деления на стили. Кроме того, классификация эта и бедна и мало дифференцирована*.

165

Все это является прямым результатом недопонимания жанровой природы языковых стилей и отсутствия продуманной классификации речевых жанров по сферам человеческой деятельности (а также и очень важного для стили­стики различения первичных и вторичных жанров).

Отрыв стилей от жанров особенно пагубно сказывается при разработке ряда исторических вопросов. Исторические изменения языковых стилей неразрывно связаны с измене­ниями речевых жанров. Литературный язык – это слож­ная динамическая система языковых стилей; их удельный вес и их взаимоотношения в системе литературного языка находятся в непрерывном изменении15. Еще более сложной и на иных началах организованной системой является язык литературы, в состав которого входят и стили нелитера­турного языка. Чтобы разобраться в сложной истори­ческой динамике этих систем, чтобы от простого (и в большинстве случаев поверхностного) описания наличе­ствующих и сменяющих друг друга стилей перейти к исто­рическому объяснению этих изменений, необходима специ­альная разработка истории речевых жанров (притом не только вторичных, но и первичных), которые более непо­средственно, чутко и гибко отражают все происходящие в общественной жизни изменения. Высказывания и их типы, то есть речевые жанры, – это приводные ремни от ис­тории общества к истории языка. Ни одно новое явление (фонетическое, лексическое, грамматическое) не может войти в систему языка, не совершив долгого и сложного пути жанрово-стилистического испытания и отработки1*.

В каждую эпоху развития литературного языка задают тон определенные речевые жанры, притом не только вто-

166

ричные (литературные, публицистические, научные), но и первичные (определенные типы устного диалога – салон­ного, фамильярного, кружкового, семейно-бытового, обще­ственно-политического, философского и др.). Всякое рас­ширение литературного языка за счет различных внелитературных слоев народного языка неизбежно связано с проникновением во все жанры литературного языка (ли­тературные, научные, публицистические, разговорные и др.) в большей или меньшей степени и новых жанровых приемов построения речевого целого, его завершения, учета слушателя или партнера и т.п., что приводит к более или менее существенной перестройке и обновлению речевых жанров. Обращаясь к соответствующим нелитературным слоям народного языка, неизбежно обращаются и к тем речевым жанрам, в которых эти слои реализуются. Это в большинстве случаев различные типы разговорно-диалоги­ческих жанров; отсюда более или менее резкая диалогизация вторичных жанров, ослабление их монологической композиции, новое ощущение слушателя как партнера-со­беседника, новые формы завершения целого и др. Где стиль, там жанр. Переход стиля из одного жанра в другой не только меняет звучание стиля в условиях несвойствен­ного ему жанра, но и разрушает или обновляет данный жанр.

Таким образом, и индивидуальные и языковые стили довлеют речевым жанрам. Более глубокое и широкое изу­чение этих последних совершенно необходимо для продук­тивной разработки всех вопросов стилистики.

Но и принципиальный и общий методологический во­прос о взаимоотношениях лексики и грамматики, с одной стороны, и стилистики – с другой, упирается в ту же проблему высказывания и речевых жанров.

Грамматика (и лексика) существенно отличается от стилистики (некоторые даже противопоставляют ее стили­стике16), но в то же время ни одно грамматическое иссле­дование (я уже и не говорю о нормативной грамматике) не может обойтись без стилистических наблюдений и экскур­сов. В целом ряде случаев граница между грамматикой и стилистикой как бы и вовсе стирается. Существуют явле­ния, которые одними исследователями относятся к области грамматики, другими – к области стилистики. Такова, например, синтагма17.

167

Можно сказать, что грамматика и стилистика сходятся и расходятся в любом конкретном языковом явлении: если рассматривать его только в системе языка, то это грамма­тическое явление, если же рассматривать его в целом ин­дивидуального высказывания или речевого жанра, то это стилистическое явление. Ведь самый выбор говорящим определенной грамматической формы есть акт стилистиче­ский. Но эти две точки зрения на одно и то же конкрет­ное явление языка не должны быть взаимно непроницаемы друг для друга и не должны просто механически сменять друг друга, но должны органически сочетаться (при самом четком методологическом различении их) на основе реаль­ного единства языкового явления. Только глубокое пони­мание природы высказывания и особенностей речевых жанров может обеспечить правильное разрешение этой сложной методологической проблемы.

Изучение природы высказывания и речевых жанров имеет, как нам кажется, основополагающее значение для преодоления упрощенных представлений о речевой жизни, о так называемом «речевом потоке», о коммуникации и т. п., представлений, еще бытующих в нашем языкознании. Более того, изучение высказывания как реальной единицы речевого общения18 позволит пра­вильнее понять и природу единиц языка (как системы) – слова и предложения.

К этой наиболее общей проблеме мы и переходим.


^ II. ВЫСКАЗЫВАНИЕ КАК ЕДИНИЦА РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ. ОТ­ЛИЧИЕ ЭТОЙ ЕДИНИЦЫ ОТ ЕДИНИЦ ЯЗЫКА (СЛОВА И ПРЕДЛОЖЕНИЯ)


перейти к оглавлению

<...> Идеалистическая лингвистика XIX века, начиная с В. Гумбольдта, не отрицая коммуникативной функции языка, старалась отодвинуть ее на задний план как нечто побочное; на первый план выдвигалась функция неза­висимого от общения становления мысли. Такова знаменитая гумбольдтовская формула: «Вовсе не касаясь нужды сообщения между людьми, язык был бы необходимым условием мышления для человека даже

168

при всегдашнем его одиночестве»*. Другие, например фосслерианцы, выдвигали на первый план так называемую экспрессивную функцию19. При всем различии в понимании этой функции отдельными теорети­ками сущность ее сводится к выражению индивидуального мира говорящего. Язык выводится из потребности челове­ка выразить себя, объективировать себя. Сущность языка в той или иной форме, тем или иным путем сводится к духовному творчеству индивидуума. На почве идеалисти­ческой лингвистики выдвигались и выдвигаются и несколь­ко иные вариации функций языка, но характерным остает­ся если и не полное игнорирование, то недооценка комму­никативной функции языка. Язык рассматривается с точки зрения говорящего, как бы одного говорящего без необходимого отношения к другим участни­кам речевого общения20. Если роль другого и учитывалась, то как роль слушателя, который только пассивно понимает говорящего21. Высказывание довлеет своему предмету (то есть содержанию высказываемой мысли) и самому выска­зывающему. Язык по существу нуждается только в гово­рящем – одном говорящем – и в предмете его речи, если же при этом язык может служить еще и средством общения, то это его побочная функция, не задевающая его сущности. Языковой коллектив, множественность говоря­щих, конечно, никак нельзя игнорировать, говоря о языке, но при определении сущности языка этот момент не ста­новится необходимым и определяющим природу языка моментом. Иногда языковой коллектив рассматривается как некая коллективная личность, «дух народа» и т. п. и ему придают огромное значение (у представителей «психологии народов»22), но и в этом случае множествен­ность говорящих, «других» в отношении каждого данного говорящего, лишена существенности. <...>

В буржуазной лингвистике до сих пор еще бытуют та­кие фикции, как «слушающий» и «понимающий» (партнеры «говорящего»), «единый речевой поток» и др. Эти фикции дают совершенно искаженное представление о сложном и многосторонне-активном процессе речевого

169

общения. В курсах общей лингвистики (даже и в таких серьезных, как де Соссюра23) часто даются наглядно-схематические изображения двух партнеров речевого об­щения – говорящего и слушающего (воспринимающего речь), дается схема активных процессов речи у говорящего и соответствующих пассивных процессов восприятия и понимания речи у слушающего. Нельзя сказать, чтобы эти схемы были бы ложными и не соответствовали бы опреде­ленным моментам действительности, но, когда они выда­ются за реальное целое речевого общения, они становятся научной фикцией. В самом деле, слушающий, воспринимая и понимая значение (языковое) речи, одновременно зани­мает по отношению к ней активную ответную позицию24: соглашается или не соглашается с ней (полностью или частично), дополняет, применяет ее, готовится к исполне­нию и т. п.; и эта ответная позиция слушающего формируется на протяжении всего процесса слушания и понимания с самого его начала, иногда буквально с первого слова говорящего. Всякое понимание живой речи, живого высказывания носит активно-ответный характер (хотя степень этой активности бывает весьма различной); всякое понимание чревато ответом и в той или иной форме обязательно его порождает: слушающий становится говорящим («обмен мыслями»). Пассивное понимание значений слы­шимой речи – только абстрактный момент реального целостного активно-ответного понимания, которое и актуализуется в последующем реальном громком ответе. Конеч­но, не всегда имеет место непосредственно следующий за высказыванием громкий ответ на него: активно-ответное понимание услышанного (например, команды) может непо­средственно реализоваться в действие (выполнение понято­го и принятого к исполнению приказа или команды), мо­жет остаться до поры до времени молчаливым ответным пониманием (некоторые речевые жанры только на такое понимание и рассчитаны, например лирические жанры), но это, так сказать, ответное понимание замедленного дей­ствия: рано или поздно услышанное и активно понятое откликнется в последующих речах или в поведении слы­шавшего. Жанры сложного культурного общения в боль­шинстве случаев рассчитаны именно на такое активно-ответное понимание замедленного действия. Все, что мы

170

здесь говорим, относится также с соответствующими из­менениями и дополнениями к письменной и читаемой речи.

Итак, всякое реальное целостное понимание активно-ответно и является не чем иным, как начальной подготови­тельной стадией ответа (в какой бы форме он ни осу­ществлялся). И сам говорящий установлен именно на такое активно-ответное понимание: он ждет не пассивного понимания, так сказать, только дублирующего его мысль в чужой голове, но ответа, согласия, сочувствия, возраже­ния, исполнения и т.д. (разные речевые жанры предпола­гают разные целевые установки, речевые замыслы говоря­щих или пишущих). Стремление сделать свою речь понят­ной – это только абстрактный момент конкретного и целостного речевого замысла говорящего. Более того, вся­кий говорящий сам является в большей или меньшей сте­пени отвечающим: ведь он не первый говорящий, впервые нарушивший вечное молчание вселенной, и он предполагает не только наличие системы того языка, которым он поль­зуется, но и наличие каких-то предшествующих высказы­ваний – своих и чужих, – к которым его данное выска­зывание вступает в те или иные отношения (опирается на них, полемизирует с ними, просто предполагает их уже известными слушателю). Каждое высказывание – это звено в очень сложно организованной цепи других выска­зываний.

Таким образом, тот слушающий со своим пассивным пониманием, который изображается в качестве партнера говорящего на схематических рисунках общих лингвистик, не соответствует реальному участнику речевого общения («обмена мыслями»). То, что представлено схемой, только абстрактный момент реального целостного акта активно-ответного понимания, подготовляющего ответ (на который и рассчитывает говорящий). Такая научная абстракция сама по себе вполне оправданна, но при одном условии: если она четко осознается только как абстракция и не выдается за реальное конкретное целое явления; в про­тивном случае она превращается в фикцию. Последнее как раз и имеет место в буржуазной лингвистике, так как по­добные абстрактные схемы хоть и не выдаются прямо за отражение реального речевого общения, но и не восполня­ются указаниями на большую сложность реального явле­ния. В результате схема искажает действительную картину

171

речевого общения, устраняя из нее как раз наиболее суще­ственные моменты. Активная роль другого в процес­се речевого общения таким путем ослабляется до предела, что соответствует духу идеалистической лингвистики.

То же игнорирование активной роли другого в процессе речевого общения и стремление вообще обойти этот про­цесс проявляются в нечетком и двусмысленном употребле­нии такого термина, как «речь», или «речевой поток». Этот нарочито неопределенный термин обычно должен обозначать то, что подвергается делению на языковые единицы, которые мыслятся как его отрезки: звуковые (фонема, слог, речевой такт) и значащие (предложение и слово). «Речевой поток распадается...», «наша речь делит­ся...» – так обычно вводятся в общих курсах лингвистики и грамматики, а также и в специальных исследованиях по фонетике, лексикологии, грамматике разделы, посвященные изучению соответствующих языковых единиц. К сожале­нию, и наша недавно вышедшая в свет академическая грамматика пользуется тем же неопределенным и двусмыс­ленным термином «наша речь». Вот как вводится соответ­ствующий раздел фонетики: «Наша речь прежде всего разделяется на предложения, которые в свою оче­редь могут распадаться на словосочетания и слова. Слова четко делятся на мелкие звуковые единицы – сло­ги... Слоги делятся на отдельные звуки речи, или фо­немы...»*.

Что же это за «речевой поток», что же это за «наша речь»? Какова их протяженность? Имеют они начало и конец? Если они неопределенной длительности, то какой отрезок их мы берем для разделения его на единицы? По всем этим вопросам господствует полная неопределенность и недосказанность. Неопределенное слово «речь», могущее обозначать и язык, и процесс речи, то есть гово­рение, и отдельное высказывание, и целый неопределенно длинный ряд таких высказываний, и определенный речевой жанр («он произнес речь»), до сих пор не превращено лингвистами в строго ограниченный по значению и опреде­ленный (определимый) термин (аналогичные явления имеют место и в других языках). Это объясняется почти полной неразработанностью проблемы высказывания и

172

речевых жанров (а следовательно, и речевого общения). Почти всегда имеет место путаная игра всеми этими зна­чениями (кроме последнего). Чаще всего под выражением «наша речь» понимают любое высказывание любого чело­века; причем такое понимание никогда не выдерживают до конца**

Но если неопределенно и неясно то, что делят и рас­членяют на единицы языка, то неопределенность и путани­ца вносится <и> в эти последние.

Терминологическая неопределенность и путаница в та­ком методологически центральном узловом пункте лингви­стического мышления являются результатом игнорирования реальной единицы речевого общения – вы­сказывания. Ведь речь может существовать в дей­ствительности только в форме конкретных высказываний отдельных говорящих людей, субъектов (этой) речи. Речь всегда отлита в форму высказывания, принадлежащего определенному речевому субъекту, и вне этой формы су­ществовать не может. Как ни различны высказывания по своему объему, по своему содержанию, по своему компо­зиционному построению, они обладают, как единицы рече­вого общения, общими структурными особенностями, и прежде всего совершенно четкими границами. На этих границах, имеющих особо существенный и принципи­альный характер, необходимо подробно остановиться.

Границы каждого конкретного высказывания, как еди­ницы речевого общения, определяются сменой ре­чевых субъектов, то есть сменой говорящих. Ведь речевое общение – это «обмен мыслями» во всех областях человеческой деятельности и быта. Всякое вы­сказывание – от короткой (однословной) реплики быто-

173

вого диалога и до большого романа или научного трактата – имеет, так сказать, абсолютное начало и абсолютный конец: до его начала – высказывания других, после его окончания – ответные высказывания других (или хотя бы молчаливое активно-ответное понимание другого, или, на­конец, ответное действие, основанное на таком понима­нии). Говорящий кончает свое высказывание, чтобы пере­дать слово другому или дать место его активно-ответному пониманию. Высказывание – это не условная единица, а единица реальная, четко отграниченная сменой речевых субъектов, кончающаяся передачей слова другому, как бы молчаливым «dixi», ощущаемым слушателями <как знак>, что говорящий кончил25.

Эта смена речевых субъектов, создающая четкие грани­цы высказывания, в разных сферах человеческой деятель­ности и быта, в зависимости от разных функций языка, от различных условий и ситуаций общения носит разный характер, принимает различные формы. Проще и нагляд­нее всего мы наблюдаем эту смену речевых субъектов в реальном диалоге, где высказывания собеседников (парт­неров диалога), называемые здесь репликами, сменяют друг друга. Диалог по своей простоте и четкости – клас­сическая форма речевого общения («обмена мыслями»). Каждая реплика, как бы она ни была коротка и обры­виста, обладает специфической завершенностью, выражая некоторую позицию говорящего, на которую можно отве­тить, в отношении которой можно занять ответную пози­цию. На этой специфической завершенности высказывания мы остановимся дальше (это один из основных признаков высказывания). В то же время реплики связаны друг с другом. Но те отношения, которые существуют между репликами диалога, – отношения вопроса-ответа, утверж­дения-возражения, утверждения-согласия, предложения-принятия, приказания-исполнения и т.п. – невозможны между единицами языка (словами и предложениями): ни в системе языка (в вертикальном разрезе), ни внутри выска­зывания (в горизонтальном разрезе). Эти специфические отношения между репликами диалога являются лишь раз­новидностями специфических отношений между целыми высказываниями в процессе речевого общения. Эти отно­шения возможны лишь между высказываниями разных речевых субъектов, предполагают других (в отноше-

174

нии говорящего) членов речевого общения. Эти отношения между целыми высказываниями не поддаются грамматика­лизации, так как, повторяем, они невозможны между еди­ницами языка, притом не только в системе языка, но и внутри высказывания*.

Во вторичных речевых жанрах – особенно в ритори­ческих – мы встречаемся с явлениями, которые как будто противоречат этому нашему положению. Очень часто го­ворящий (или пишущий) в пределах своего высказывания ставит вопросы, сам на них отвечает, возражает себе са­мому и сам же свои возражения опровергает и т. п. Но эти явления не что иное, как условное разыгрывание рече­вого общения и первичных речевых жанров. Такое разыгрывание характерно для риторических жанров (в широком смысле, включая и некоторые виды научных популяризации), но и все другие вторичные жанры (худо­жественные и научные) пользуются разными формами внедрения в конструкцию высказывания первичных рече­вых жанров и отношений между ними (причем здесь они в большей или меньшей степени трансформируются, ибо нет реальной смены речевых субъектов). Такова природа вто­ричных жанров. Но во всех этих явлениях отношения между воспроизведенными первичными жанрами, хотя они и оказываются в пределах одного высказывания, не под­даются грамматикализации и сохраняют свою специфи­ческую природу, принципиально отличную от отношений между словами и предложениями (и иными языковыми единицами – словосочетаниями и т.п.) внутри высказы­вания26.

Здесь на материале диалога и его реплик необходимо предварительно коснуться вопроса о предложении, как единице языка в его отличии от вы­сказывания, как единицы речевого общения.

[Вопрос о природе предложения – один из сложней­ших и труднейших в лингвистике. Борьба мнений по этому вопросу в нашей науке продолжается и в настоящее вре­мя27. В нашу задачу не входит, конечно, раскрытие этой проблемы во всей ее сложности, мы намерены коснуться лишь одного аспекта ее, но такого аспекта, который, как

175

нам кажется, имеет существенное значение для всей про­блемы. Нам важно точно определить отношение пред­ложения к высказыванию. Это поможет более яркому освещению высказывания, с одной стороны, и предложе­ния – с другой.]

Этим мы займемся в дальнейшем, – здесь отметим только, что границы предложения как единицы языка ни­когда не определяются сменой речевых субъектов. Такая смена, обрамляющая предложение с двух его сторон, пре­вращает предложение в целое высказывание. Такое пред­ложение приобретает новые качества и воспринимается совершенно иначе, чем то же предложение, обрамленное другими предложениями в контексте одного высказывания того же говорящего. Предложение – это относительно законченная мысль, непосредственно соотнесенная с дру­гими мыслями того же говорящего в целом его высказыва­ния; по окончании предложения говорящий делает паузу, чтобы затем перейти к следующей своей же мысли, про­должающей, дополняющей, обосновывающей первую. Кон­текст предложения – это контекст речи того же речевого субъекта (говорящего); с внесловесным контекстом дей­ствительности (ситуация, обстановка, предыстория) и с высказываниями других говорящих предложение соотно­сится не непосредственно и не самолично, <а> лишь че­рез весь окружающий его контекст, то есть через выска­зывание в его целом28. Если же предложение не окружено контекстом речи того же говорящего, то есть если оно является целым законченным высказыванием (репликой диалога), то оно оказывается непосредственно (и самолич­но) перед лицом действительности (внесловесного контекс­та речи) и других чужих высказываний; за ним следу­ет уже не пауза, определяемая и осмысливаемая самим говорящим (паузы всякого рода, как явления грамматиче­ские, рассчитанные и ос