Реферат: Приходовская екатерина двенадцать подвигов геракла *

ПРИХОДОВСКАЯ ЕКАТЕРИНА


ДВЕНАДЦАТЬ *

ПОДВИГОВ *

ГЕРАКЛА *

(1995г.) *

*

*

* ИСТОРИЯ

* ДОКТОРА

ФАУСТА

(2005г.)


ТОМСК - 2008

ББК 84 (2Р)6-5

П77


Е.А.Приходовская

П77 Двенадцать подвигов Геракла: поэтический цикл. История доктора Фауста: пьеса. – Томск: Изд-во Иван Фёдоров, 2008.- 90с.


ISBN 978-5-91079-0158-9


ББК 84 (2Р)6-5


ISBN 978-5-91079-0158-9


Приходовская Е.А.,2008

Иван Фёдоров, 2008

Об авторе:

Приходовская Екатерина Анатольевна.

Родилась 3 мая 1984 года в г. Томске.

В 2006 году окончила Новосибирскую государственную консерваторию им. М.И.Глинки по классу композиции (класс проф. Иванова Г.Н.) с отличием и поступила туда же в аспирантуру. Автор и либреттист двух опер («Гуси-Лебеди», по мотивам русской народной сказки, и «БЕГ», по мотивам одноименной пьесы М.А.Булгакова).

Выступает как пианист и концертмейстер. Имеет ряд публикаций в области синтеза искусств: музыки, поэзии и театра.

В 1993 – 94гг. Екатерина являлась вольнослушателем филологического факультета Томского Государственного университета. Под влиянием знаний, полученных ею по курсу «Античная литература» (лектор – доцент, кандидат филологических наук кафедры общего, славяно-русского языкознания и классической филологии Чупина Г.А.), в 1995 году Катя написала цикл «Двенадцать подвигов Геракла». В своём отзыве на это произведение (в 1996г.) Г.А.Чупина отметила: «Книга написана хорошим, удивительно поэтичным языком. Точно найденные сравнения, эпитеты, неторопливость в изложении, чётко выписанные детали напоминают стиль гомеровских поэм. Книга без сомнения должна быть напечатана, она сыграет определённую роль в эстетическом воспитании детей». А редактор журнала «Вестник Международного Сообщества Писательских Союзов», ответственный секретарь газеты «Литературная Евразия», член Союза писателей России и Московской писательской организации Глан Онанян в своей рецензии (1999г.) пишет: «…Считаю, что в лице пятнадцатилетней Кати мы имеем ярко выраженный творческий талант широкого спектра, сочетающий в себе рано развившиеся интеллект, эрудицию и изобразительные возможности… В этой работе нашли поэтическое воплощение все двенадцать подвигов Геракла, и вызывает уважение и даже восхищение, как полно и точно удалось молодому автору совсем иной ментальности проникнуться духом древней Эллады, прочувствовать внутреннее благородство и классическую простоту органики стихийно целостного восприятия мира, столь свойственного античной литературе. Думается, что «Двенадцать подвигов», будучи представлены широкой читательской публике, обретут определённую известность и будут способствовать упрочению литературного имени автора».

Пьеса «История доктора Фауста» написана в 2005 году и является одним из опытов актуального для автора направления – синтеза искусств.

В 2007 году Екатерина окончила Литературный институт им. А.М.Горького (поэтический семинар В.И.Фирсова).

В настоящее время – автор более трёх тысяч стихов и двадцати произведений крупной формы; более 50 публикаций в центральной и региональной печати.

Это – третья книга поэтессы. Предыдущие – два сборника стихов: «Размышления» (1994г.) и «В звездопаде многоточий» (2007г.)

Подробнее с её творчеством можно ознакомиться на персональном сайте: http://prihkatja.narod.ru

^ ПРИХОДОВСКАЯ ЕКАТЕРИНА


ДВЕНАДЦАТЬ

ПОДВИГОВ

ГЕРАКЛА


1995


Смелый Геракл, сын Зевеса и смертной Алкмены,
В древних Микенах служил у царя Эврисфея;
Подвигов, храбрых и славных, свершил он двенадцать,
Мир наш избавив от хищников страшных и диких.


*****************

^ 1. НЕМЕЙСКИЙ ЛЕВ

Злобная Гера явилась во сне Эврисфею,
Проговорила: «Мы оба хитры и коварны.
Новый твой раб - сын Зевеса, Геракл могучий;
Должен свершить он двенадцать великих деяний.
Наша задача - его уничтожить скорее.
Царь, ты согласен?» Кивнул Эврисфей, соглашаясь.
«Слушай же дальше, владыка Микен белостенных!
Первый совет мой: отправь его завтра в немею,
Пусть он немейского страшного льва уничтожит
И принесёт его прочную шкуру в Микены».
Молвила так и пропала царица Олимпа.
Утром призвали Геракла к царю Эврисфею...

Шёл, напевая, Геракл на верную гибель.
Солнце сияло, блестели, как слёзы, росинки;
Травы шеплали приветствия сыну Алкмены,
Вслед шелестели деревья листвой молодою,
И овевал тёплый ветер широкие плечи.
Тонкие речки, кокетливо, ярко сверкая,
Вдаль уносили беспечно журчащие струйки,
Бликами солнца играли, шептались с Зефиром;
Щебетом птиц, как лучами, наполнено небо,
Залиты светом долины, поля и лужайки.

Шёл уже месяц без устали сын Громовержца,
И к земледельцу Молорху зашёл по дороге.
Тот лишь узнал, для чего направлялся в Немею
Храбрый Геракл, захотел он барана зарезать,
Дабы почтить этот подвиг. Герой же воскликнул:
«О, не дразни Артемиду! Охота на зверя
Может быть и неудачной! Оставь эту жертву.
Жди тридцать дней. Не вернусь если к этому сроку, -
Сбросишь с обрыва, подземным богам отдавая ;
Если вернусь, принесёшь эту жертву Зевесу.
Жди, о Молорх!» - и Геракл продолжил дорогу.

Логово льва он нашёл, уловив странный запах
Мяса гниющего. Хищник оставил объедки
С трапезы страшной. Сын Зевса пещеру увидел,
Хищник там жил. Тут был вход в его логово. Видя
Выход пещеры, Геракл завалил его камнем...
Лев появился под вечер. Учуяв Геракла,
С яростным рёвом стал бить он хвостом по каменьям.
Стрелами стал избивать его сын Громовержца,
Шкура лишь зверя спасла от жестоких ранений -
Твёрдая, словно железо, стреле не давала
В тело проникнуть. Отбросив ненужные стрелы,
Хищнику горло сдавив, задушил его сильный
Сын Громовержца и ловко содрал с него шкуру...
Ждал земледелец Молорх целый месяц Геракла,
Кончился срок, и барана к обрыву повёл он;
Тут он героя увидел, махавшего шкурой.
«Зевсу барана отдай, он - хранитель мой в битве!
Играми в честь олимпийцев прославь нашу встречу!»


Царь Эврисфей не впустил победителя в город,
Ибо боялся он видеть и мёртвого зверя;
Зевс же убитого льва поместил средь созвездий,
Подвиг отметив и сына прославив навеки.
А для героя служила прочнейшей кольчугой
Шкура чудовища, им побеждённого в битве.


^ 2. ЛЕРНЕЙСКАЯ ГИДРА

Тёмное солнце стояло в зените над миром
И раскалённую Гею лучами палило;
Дикие звери в прохладные спрятались норы,
Птицы дремали в тени под деревьями леса,
Только растенья терпели жару молчаливо.
Хищно и жадно вгрызались лучи в спину Геи,
Остро кололи её, уподобившись иглам...

Вышел правитель Микен на балкон из покоев.
Мрамор повеял со стен долгожданной прохладой,
И поспешил за царём человек с опахалом;
Чашу холодной воды следом вынесли слуги.
Кликнул раба Эврисфей, во дворец приглашая
С вестью тревожной посла из провинции Лерны,
Ждущего несколько суток приёма в Микенах.
Вскоре вошёл к Эврисфею высокий мужчина -
Лет тридцати, но седой, словно старец столетний,
В траурном тёмном плаще и измятом хитоне,
Волосы спутаны, густо посыпаны пеплом.
«Царь!» - тихо молвил гонец после пышных приветствий -
«Вечно ль должны мы таиться, как в подполе мыши?
Долго ль мы будем дрожать от малейшего вскрика,
Мы, в чьём роду ещё не было трусов презренных!
Долго ль бояться за жизни детей, о владыка?»
«В чём ваше горе?» - спросил потрясённый правитель.
«Всё началось незаметно, наивно, невинно...» -
Горько ответил гонец, побледневший внезапно. -
«Были природой обмануты жители Лерны.
Звонкое слышали люди журчанье из чащи.
Вдруг неожиданно там тишина воцарилась...
Но лишь рукою махнули беспечные люди.
Стало то место теперь безобразным болотом;
Мало того - чем прогневали мы олимпийцев? -
Там поселилась гигантская хищница гидра,
Что выползает на свет, когда чувствует голод,
И пожирает людей, проживающих в Лерне...»
Царь Эврисфей отвечал ему внятно, спокойно:
«Будет вам помощь, несчастные, в виде героя.»

Речь Эврисфея была, как и сам он, усталой:
«Должен убить ты, сын Зывса, чудовище Лерны -
Многоголовую гидру, пожравшую многих,
Кто от неё ойкумену пытался избавить...»
Слушал в молчанье герой. Он не понял намёка.

К брату пошёл попрощаться Ификл с Иолаем,
Ибо казалась решённой судьба сына Зевса.
«Здравствуй, Алкид!» - обратился Ификл к Гераклу...
Дальше стоял молчаливо в глубоком смущенье.
«Дядя!» - воскликнул вдруг мальчик, взглянув на героя. -
«Я - сын Ификла, мой дедушка - не Громовержец,
Но я хочу стать таким же, как ты, храбрым мужем.
Можешь ли ты взять меня, как помощника, в Лерну?»
Мальчику резко ответил Ификл, рассердившись:
«Нет, Иолай! Подвиг - это не детские игры!
Страшная гидра - опасная слишком игрушка!
Я запрещаю тебе, Иолай. Ты ребёнок.»
«Возраст - в уме, возраст - в силе и мужестве духа,
Но не в количестве лет и не в дате рожденья!» -
Так отвечал Иолай, на Ификла не глядя.
Тут сын Зевеса прервал их беседу словами:
«Юноша! Что за капризы? Ты муж или дева?»
«Муж. Докажу я тебе эту истину в Лерне.»
И согласился герой взять с собой Иолая.

Мчится по небу упряжка коней Гелиоса -
В скорости не уступает квадрига Геракла.
На колеснице - Алкид с Иолаем счастливым,
Правящим быстрой четвёркой легко и умело;
Травы, деревья, цветы, степи, тонкие речки...
Смерчем летит колесница по пыльной дороге.
Остановились, заржали усталые кони.
Страшная взорам героев предстала картина:
Ни человека, ни зверя, ни мелкой букашки,
Выжжены травы дыханьем отравленным гидры;
Где-то в неистовой спешке разбросаны вещи,
Кровь запеклась с трапез гидры на узкой тропинке,
Двери распахнуты настежь, пустуют жилища.
Тут приказал оставаться Геракл Иолаю;

Дальше пошёл он один, направляясь к болоту,
С мальчиком в Лерне оставив коней с колесницей.
Несколько кратких минут быстро шёл сын Алкмены,
И, наконец, впереди показалось болото.
Берег его был покрыт камышом темнотелым;
Тучи москитов висели туманом над топью,
Трав ядовитых вздымались гигантские стебли.
Вдруг чешуя заблестела на солнце, как панцирь -
Выползла страшная гидра на свет из жилища,
Запах почуяв немыслимо лёгкой добычи.
Полуразумный пронзительный взгляд чёрных точек
Тело Геракла сковал непонятною цепью,
Палицу даже поднять был сын Зевса не в силах.
Толстые шеи взметнулись над чёрной трясиной;
Брызнула жидкая грязь из-под лапы когтистой,
Шеи, как тёмные лозы, обвили Геракла;
Головы скалились хищно и злобно, как волки,
Жалом одна потянулась к лицу сына Зевса:
Было покрыто всё тело его львиной шкурой,
Только лицо оставалось доступным для гидры.
Вдруг из селенья послышался крик Иолая.
Спрашивал он: не прийти ли ему на подмогу?
Гидра на крик свою голову повернула;
Сила гипноза внезапно ослабла. Мгновенно
Выхватил меч сын Алкмены и резко ударил.
Головы, тихо шипя, от меча отшатнулись,
Глядя невидящим взором на чёрный обрубок.
С силой разил их Геракл клинком смертоносным -
И ощутил над собою дыхание смерти;
Он обернулся... Пред ним, словно стебель гигантский,
Шея качалась, увенчана грозной главою,
Выросшей там, где был жалкий кровавый обрубок.
Крикнул герой Иолаю, меч в гидру вонзая:
«Эй, Иолай! Поскорее приди мне на помощь!
Факел возьми и быстрее беги, чем умеешь.»
Крик сына Зевса услышав, коварная Гера
Рака гигантского скинула в топи болота
С крыши дворца своего на высоком Олимпе.
Рак тихо выполз на сушу, облепленный тиной,
В ногу Геракла вцепившись кривыми клешнями.
Тут подбежал Иолай и отбросил рукою
Рака, уползшего быстро в колючий кустарник.


«Юноша!» - крикнул Алкид. - «Прижигай шеи гидры
Так, чтобы головы заново не отрастали!»
Пламенем факела мальчик касался обрубков...
Падали головы, как исполинские камни,
Морщилась кожа, и новые не вырастали.
Только одна голова обладала бессмертьем.
Скалилась злобно она, лёжа в луже кровавой,
Дико и страшно взирала она на Геракла.
Глубже, чем клад, её в землю зарыли герои.
Выхватив меч, победитель рассёк тело гидры
И в ядовитую желчь обмакнул свои стрелы...

Кони несутся, как вихрь, по широкой дороге.
Весел Алкид. И молчит Иолай, улыбаясь.


^ 3. СТИМФАЛИЙСКИЕ ПТИЦЫ

Люди в лохмотьях вошли во дворец Эврисфея:
Женщина, к впалой груди прижимавшая сына,
Девочка лет десяти, обожжённая солнцем,
Двое мужей и горбатый, измученный старец.
Царские слуги открыли огромные двери;
Робко войдя, пред властителем люди склонились.
«У Стимфалийского озера годы прожил я
В тихом спокойном селенье, с детьми и женою,» -
Начал старик, поднимая костлявую руку. -
«В юности старший мой мальчик погиб на охоте;
Вскоре Танат мрачнодумный похитил супругу.
Трёх дочерей я растил, как богини, прекрасных;
Старшая с мужем уехала в город из дома,
Младшую девочкой в рабство продали пираты,
Средняя с маленьким сыном осталась в селенье.
Жили мы тихо, в глуши, никому не мешали...
Несколько лет пробежало. И ночью однажды
Я пробудился от звона и грохота меди;
Выглянул я из окна - что же взору предстало?!
Люди метались по улицам тёмным во мраке;
Скорчился умерший на окровавленном камне -

Кожа изодрана в клочья, пустые глазницы,
Череп пробит, пряди чёрные слиплись от крови,
Вырваны руки истерзанные из предплечий...
Даже пираты не смеют содеять такое!
Выскочил внук мой во двор, громко плача от страха;
Чёрное что-то спикировало, словно камень,
Хрупкое тельце схватило кривыми когтями
И унесло его к тучам, в лиловое небо.
Бросились в ужасе дочь моя с зятем из дома,
Дико крича, на богов призывая проклятья.
Видел я, как мою дочь разорвали на части;
Зять же исчез, и о нём ничего неизвестно.
Вскоре приехала в гости в селенье с семьёю
Старшая дочь. Её муж был умён и заботлив;
Ласково младшего сына она целовала,
Старший с сестрою играл в свои детские игры.

Я рассказал им о гибели дочери средней,
Но не успели они из селенья уехать:
Снова напали убийцы из мрака той ночью...
Хищные медные птицы то были, властитель!
В грудь моей дочери перья, как стрелы, вонзились,
И опустилась на землю она, тихо вскрикнув;
Мёртвых детей утащили чудовища в гнёзда.
Зять, не колеблясь, пронзил своё тело кинжалом
И, умирая, шептал имена моих внуков,
Ибо любил он семью больше собственной жизни.
В мире теперь я живу, как в пустыне безлюдной...» -
И зарыдал он, глаза прикрывая ладонью,
Заново полузабытую боль ощущая.
Царь Эврисфей речью старца до слёз был растроган;
Он посочувствовал искренне горю людскому,
Пылко воскликнул, порывом внезапным охвачен:
«Есть один раб у меня в услуженье - сын Зевса,
Он наделён сверхъестественной, страшною силой;
Как воробьёв, перебьёт он чудовищ из лука.»
Сзади послышался грохот пугающий меди;
Люди, бледнея от страха, туда посмотрели...
Глядя в упор на царя гипнотическим взглядом,
Арес стоял там с кинжалом и в медных доспехах.
Вдруг засмеялся он, грубо крича Эврисфею:
«Ты, добросовестный царь с добродетельным сердцем!
Птицы - мои. Я - законный владелец красавиц
И убивать их, царёк, никому не позволю,
Как бы людишки ничтожные ни исхитрялись;
Трупом считайте того, кто решится на это!»
Гордо взглянул Эврисфей на жестокого бога.
«Хоть муравьями ты нас называй, злобный Арес,
Но не позволю я птицам губить моих граждан!»
«Ладно. Но тот, кто убьёт милых медных красавиц,
После сразится со мною самим в поединке!»
Арес исчез. А правитель послал за Гераклом.

Капли росы золотистой сверкают на листьях,
Лёгкою дымкой подёрнуто чистое небо;
Солнце горит на востоке, как факел гигантский;
Юный Зефир заставляет шептаться деревья,
К роще от рощи летит тихий ласковый шелест;
С белым все краски смешал неизвестный художник,
Не на холсте рисовавший рассвет, а в природе.
Дремлют ветра-Эолиды, уставшие за ночь;
Смело и радостно птицы щебечут о чём-то;
Вдаль убегают, журча беззаботно, речушки,
Бьющие волны о берег, поросший травою.
Вьётся тропинка меж толстых стволов молчаливых,
То выбегает в широкие, вольные степи,
То по утёсам бежит над отвесной скалою,
Сбросить Геракла грозя в чернодонную бездну.
Вот и село, о котором рассказывал старец.
Залиты кровью дороги; обглоданы трупы,
Между домами гниющие в лужах кровавых;
А на деревьях растут изумрудные листья,
Только питаются корни не влагой, а кровью.
Вдруг из-за хижины выбежал маленький мальчик;
Дал он ручонку Гераклу, доверчиво глядя,
И торопливо повёл по селенью героя.
Шли они к озеру долго по улицам тихим;
Знаками мальчик молчать попросил сына Зевса.

Озера берег безлюдный вдали показался.
Палицу поднял Алкид и пошёл чуть быстрее...
Птицы дремали в огромных постройках из камня,
Хижины напоминавших по внешнему виду;
Медными перьями крылья чудовищ покрыты,
Клювы и когти - из бронзы, змеиные жала;
Понял Алкид, что убить их стрелой невозможно,
Если не сбросят они свои острые перья.
Как это сделать заставить чудовищ Арея?


С шумом на землю упали два звонких тимпана,
Сброшенных мудрой Афиной с вершины Олимпа.
Понял герой, кто послал ему эти тимпаны,
И догадался, что нужно ему с ними делать.
Медные птицы проснулись от резкого звона
И закружились над озером стаей громадной.
Сбросило несколько перьев одно из чудовищ -
Мальчик упал, захлебнувшись потоками крови.
Выстрелил сын Громовержца - и мёртвая птица
Прямо на жертву обрушилась, крылья раскинув.
Стали чудовища перья бросать на Геракла;
Стрелами он поражал их легко и умело,
Словно обычный охотник, стреляющий метко.
Падали с неба на юношу острые перья...
Шкура Немейского льва была твёрже, чем камень.

Арес стоял за кустами и видел всё это.
Крепко сжимал он в руке рукоятку кинжала,
Кару богов призывая на голову брата...
Тихие вдруг он услышал шаги за спиною
И обернулся, охвачен неистовым гневом.
Юный Гермес улыбался по-детски невинно.
«Здравствуй!» - «Что надо, Гермес?» - прорычал злобный Арес.
«Зевс приказал не вступать в поединок с Гераклом.
Если, сказал он, посмеет ослушаться Арес,
Свергну его я с Олимпа, и станет он смертным.»
Арес задумался, глядя в бездонное небо.
«Ладно,» - сказал он, - «Гермес, на Олимп возвращайся.
Зевс не давал ещё миру пустых обещаний...»
С криками гнёзда покинув, последние птицы
В небо взвились и к Эвксинскому Понту помчались,
Аргос покинув навеки. Алкид, улыбаясь,
В небо глядел - провожал меднокрылых беглянок.
...Арес смотрел на него ненавидящим взглядом.


^ 4. КЕРИНЕЙСКАЯ ЛАНЬ

Жил уже месяц в бездействии тяжком сын Зевса -
Новых приказов владыки Микен дожидался.
Вскоре призвали его во дворец Эврисфея;
Царь произнёс, ухмыляясь злорадно и жёстко,
Ибо он знал, что сын Зевса по телосложенью
Больше борец, чем бегун: «Здравствуй, сын Громовержца!
Лань приведи, что живёт среди гор Керинейских,
В тёмных, как царство Аида, лесах Артемиды.»
Сын Громовержца взял палицу и с Иолаем
Двинулся в путь неизведанный, долгий, далёкий.
У пастухов, на лугах горных склонов пасущих
Коз и овец, отдыхали герои ночами;
Гелиос днём с высоты смельчакам улыбался;
И поднимались без устали юноши в горы.
Только одна Артемида была недовольна
Тем, что заходят в леса её дерзкие люди;
Но не мешала богиня охоте Геракла,
Ибо они были оба детьми Громовержца,
И Артемида любила героя как брата.

К бледному небу взошла нежноликая Эос;
Юноши шли над обрывом тропинкою узкой.
Вдруг молодой Иолай тихо вскрикнул и замер,
Как изваяние, взор устремив на утёсы.
Что же увидел сын Зевса, взгляд бросив туда же?
Солнечный диск поднимался из дымки тумана;
Голубизной наполнялось прозрачное небо;
Хрупкой фигуркой чернея на остром утёсе -
Только на тонких рогах блики солнца плясали -
Лань Артемиды стояла и, голову вскинув,
Эос встречала глубоким и преданным взглядом.
Долго стояли герои недвижно, как камни,
Странное оцепенение сбросить не в силах.
Но вдруг метнулась прекрасная лань лёгкой тенью
И грациозно помчалась по горному склону;
Бросились следом, неведомой силой влекомы,
Сын Громовержца и сын молодого Ификла.
Быстрая лань через страшные прыгает бездны,
Переплывает моря и бежит по равнинам,
Даже Гермесу по скорости не уступая,
Смерчу подобная из златогрудой пустыни,
Окружена ореолом лучей Гелиоса.
Безостановочно мчится за ланью погоня -
Ловкий Геракл с юным другом своим Иолаем;
Год уже длится охота на дивного зверя.
То их добыча уводит на север далёкий,
То возвращается к югу, не зная покоя.

Сын Громовержца смертельно устал от погони;
Вызвать решился он ярость и гнев Артемиды.
Вскинул он лук на плечо, и, дрожа опереньем,
Хищно вонзилась стрела в ногу лани прекрасной...
Тотчас явилась разгневанная Артемида
И закричала: «Мой брат! Будь ты сам Громовержец,
Я отомщу тебе за безобразную дерзость!»
Дротиком дева взмахнула... «Постой, Артемида.» -
Смелый герой возразил разъярённой богине, -
«Зевс приказал мне свершить для царя Эврисфея
Подвигов славных двенадцать. Один из них - этот.»
Всё поняла Артемида, смягчившись внезапно.
«Брат мой!» - сказала она не без доброй улыбки, -
«После того, как покажешь царю Эврисфею,
Лань отпусти в Керинейские горы обратно.»
С речью такою она подошла к своей лани
И лишь коснулась рукой кровоточащей раны -
Сразу покрылась она новой кожей и шерстью.

Юноши лань повели к белостенным Микенам,
И Артемида смотрела им вслед, улыбаясь.


^ 5. ЭРИМАНФСКИЙ ВЕПРЬ

Вепрь поселился в Аркадии, в тёмной пещере
На Эриманфе, высокой горе многоснежной.
Дебри угрюмого леса весь склон покрывали;
Там не бывали ещё вездесущие люди,
Только деревья зелёной листвой шелестели;
Мир этих тёмных чащоб, непонятный и дикий,
Существовал по жестоким законам природы:
Хищники в самой глуши припеваючи жили,
А травоядного вепря терзал лютый голод.
Стал он спускаться в долину, в сады и на пашни
И не щадил ни ростков, ни травы, ни кореньев.
Люди, надеясь от голода семьи избавить,
Группами в лес уходили, на вепря охотясь,
Но не вернулся в селенье никто с Эриманфа.
Вскоре, отчаявшись, двое, селенье покинув,
С просьбой явились в Микены к царю Эврисфею
И рассказали о бедах, что вепрь им приносит.
Как наяву, царь увидел измученных женщин,
Плачущим детям последний кусок отдающих,
Бледных, седых, обессиленных сгорбленных старцев,
Трупы охотников, в чаще растерзанных львами...
Вспомнил он, кто ему сможет помочь в этом деле
И приказал привести во дворец сына Зевса.

Тёмной грядою деревья вокруг поднимались,
Как колоннады огромных египетских храмов,
Словно придавленных к Гее незримою силой,
Мрачных и тёмных, тяжёлых, немых, словно камни.
Не проникал сюда свет. Сумрак, шорохи, шелест...
А человек поднимался по горному склону,
Факел сжимая в руке. Тигры в чаще рычали,
Но не осмеливались подойти к человеку,
Ибо пылало, вздымаясь, неистово пламя.
Это Геракл искал Эриманфского вепря,
Глубже в чащобу, в далёкую глушь забираясь,
Выше по узкой тропе поднимаясь отважно.
Вот, наконец, меж кустов затемнела пещера;
Сын Громовержца вошёл в неё. Сумрак сгустился.


Понял Алкид, что сражаться тут с вепрем опасно,
Вышел поспешно из тьмы и задумался, хмурясь.
К брату незримою тенью метнулась Афина...
Крадучись, тихо вошёл сын Алкмены в пещеру;
Мощною палицей в щит меднозвонкий ударив,
Он закричал, переполнив терпение зверя.
Чёрной громадою вепрь на героя помчался,
Но увернулся, успев отскочить, сын Зевеса.
Выбежал зверь из пещеры, помчался по лесу,
Грохотом меди и криком Алкида напуган;
Сын Громовержца стрелою понёсся за вепрем,
В щит ударяя и громко крича непрерывно.
Выше и выше по склону бежал от Геракла
Вепрь к многоснежной, блестящей, холодной вершине.
Льдом под ногами сменилась надёжная почва;
Начал скользить уже вепрь. Он устал, был напуган.
Страх заставляет его подниматься всё выше -
Сзади доносятся дикие крики и грохот.
Мчатся по рыхлому снегу кабан и сын Зевса.
Только Гераклу не лучше, чем грузному вепрю:
Падает он, утопает в снегах по колено,
Ветер суровый неистово треплет одежды;
Но непрерывно бежит он и криками гонит
Вепря всё выше к вершине седой Эриманфа.
Резким движением кинулся зверь на сугробы
И... безнадёжно увяз. Ни вперёд, ни обратно!
С криком победным Алкид прыгнул в снег, прямо к вепрю,
С силой взвалил на плечо и понёс к Эврисфею.


^ 6. СКОТНЫЙ ДВОР ЦАРЯ АВГИЯ


Вышел правитель Элиды из комнат дворцовых
И, улыбнувшись отцу своему Гелиосу,
Сел на балконе, руками сжимая перила.
Прямо под ним зеленела травою равнина,
И кособокие в сёлах темнели постройки;
Реки - Алфей и Меней - свои воды катили,
Светлыми струями склоны брегов омывая,
Тёплую землю держа в мокрых пенных объятьях.
Авгий, ликуя, смотрел на огромное царство;
Он был владельцем и рек, и равнин, и селений,
Были богаче его только боги Олимпа;
Но дорожил больше всех он одним из сокровищ -
Стадом, подарком отца своего Гелиоса.
Было в том стаде пятьсот златорунных животных,
Столько же - красных, как солнечный свет на закате,
И один бык - белоснежный, с златыми рогами.
Скрипнула дверь, отвлекая царя от раздумий.
Раб поклонился и тихо вошёл. «Господин мой!
Некая женщина хочет предстать пред тобою.»
Авгий кивнул и раба отпустил лёгким жестом;
Несколько дней настоящих людей он не видел,
Глядя на слуг, на их лживые, льстивые лица,
Глядя в глаза, излучающие раболепье.


Женщина в залу вошла с неумелым поклоном
В рваном хитоне и пеплосе, тёмном и грязном.
«Здравствуй, мой царь!» - слёзы в светлых глазах задрожали, -
«В гекатомбейне, недавно, я стала вдовою,
Муж мой погиб - утонул в твоих стойлах, владыка!»
«Стойла мои - океан?» - удивился правитель.
«Нет... мой несчастный супруг утонул в нечистотах.»
«Но за быками следит специальный работник!..»
«Этот работник - мой муж!» - и вдова зарыдала.
«Недобросовестно, значит, супруг твой работал!» -
Авгий взглянул на неё и задумчиво молвил:
«Этому мужу душа человека подобна:
Совесть свою запятнав незаметным проступком,
Мы её дальше склоняем всё к большим уступкам.
Вязнет она, утопает в душевном навозе
И погибает, в дерьмо с головой погружаясь.»
Женщина, спрятав лицо в загорелых ладонях,
Плакала, мудрые речи владыки не слыша:
«Как мы теперь будем жить без кормильца, правитель?
С сыном осталась одна я во всей ойкумене...»
Авгий вдову пожалел и призвал казначея.

В гости к соседу пожаловал царь Арголиды;
Стройный, высокий, казался он даже красивым:
Было лицо Эврисфея слегка утончённым,
Тонкие губы, глаза голубые, как небо,
Царский венец окружал его призрачным блеском.
Авгия он вопрошал с удивлением явным:
«Что тебя, друг мой, заботит, чело омрачая?
Хмур ты, как сам Громовержец в плохом настроенье!»
«Больше богатств дорожу я своими стадами,
Ибо сам Гелиос мне подарил их когда-то.
В гекатомбейне, на прошлой неделе, узнал я,
Что утонул в моих стойлах в навозе работник!
Скоро начнут погибать и быки... Что мне делать?
Подвигом будет очистка двора от навоза,
Столько его накопилось за долгое время...»
Странным огнём загорелись глаза Эврисфея:
«Подвигом?! Авгий, постой! У меня в услуженье
Есть человек, совершающий подвиги часто.
Имя героя - Алкид. Он потомок Урана,
Зевса эгидодержавного сын и Алкмены.
Хочешь, пришлю я его, и он вычистит стойла?»
«Ты настоящий мой друг, Эврисфей!» - крикнул Авгий.

Эос окрасила розовым светом высоты.
Авгий стоял перед сыном Алкмены, сияя:
«Юноша! Можешь любой попросить ты награды.
Сколько же времени нужно тебе для работы?»
«День.» - «О хвастливая юность! Но если сумеешь
Выполнить то, что сейчас мне, герой, обещаешь,
Десять быков златорунных и красных получишь!»
Сын Громовержца ушёл без единого слова.
Он назначал так уверенно срок для работы,
Ибо пред встречей с царём осмотрел всю равнину
И догадался, как можно использовать реки,
Вспомнив слова, что сказала однажды Алкмена:
«Где не пройдёт человек, там прорвётся стихия.»

Царский дворец обогнув, вышел юноша к стойлам
И закричал пастухам, открывавшим ворота,
Чтобы они выгоняли скорее животных.
Двинулось стадо. Залаяли резко собаки.
Где-то запела свирель и захлопали плети.
Громко быки замычали. Послышался топот.
Сын Громовержца открыл и вторые ворота.
Быстро, поспешно пошёл он на берег Алфея,
Взяв в мускулистые руки лопату и кирку.
К стойлам провёл он глубокий канал от Алфея,
Соорудив у ворот небольшую плотину;
Через вторые ворота прорыл он канаву,
Вывел её на поля, чтобы кучи навоза
Как удобрения жителям сёл пригодились.
Шире ворота открыв, разобрал он плотину.
С рёвом и клёкотом, вспенившись, воды Алфея
Ринулись всесокрушающей бурей в ворота;
Сильные струи навоз пронесли по канаве
И по земле разбросали, её удобряя.
Снова построив плотину на узком канале,
Ловко сын Зевса его забросал валунами.
Быстро вернулся он к стойлам с широкой лопатой
И вычищал до заката остатки навоза.

Авгий стоял у окна и смотрел на Геракла.
Как необдуманно пообещал он награду!
Стадо - отцовский подарок любимому сыну,
Нет, он не сможет быков подарить сыну Зевса!
Авгий, прищурившись, быстро взглянул на светило;
И показалось ему, что оно потемнело.
Царь, чуть заметно вздохнув, удалился в покои.

Смерклось. Геракл пришёл во дворец за наградой.
Вышел к нему царь Элиды со вздохом печальным
И произнёс, глядя в землю: «Я - сын Гелиоса;
Эти стада подарил мне великий родитель,
И не могу я исполнить своё обещанье.
Так наградить тебя я не могу, сын Алкмены.
Всё попроси, что захочешь, герой, но не это...»
Вспыхнул Алкид: «Не просил у тебя я награды!..
Сам предложил мне быков ты, дав царское слово.
Слово своё я сдержал - стойла за день очистил.
Если не выполнишь ты своего обещанья,
Я отомщу тебе; но не сейчас, царь Элиды,
После того, как окончится служба в Микенах!»
С гневною речью такой вышел сын Громовержца;
Ошеломлённо смотрел вслед ушедшему Авгий.

^ 7. КРИТСКИЙ БЫК

Минос, царь Крита, смотрел на огромные волны,
С рёвом бросавшиеся на утёсы и берег.
Хмурился Минос. На Крите бесчинствовал голод,
Ибо вокруг берегов его буря ярилась,
Ни рыбакам не давая на лов отправляться,
Ни кораблям, что продукты везли, тут причалить.
Восемь недель уже этот кошмар продолжался...

Жили в довольстве, в спокойствии прежде критяне,
В жертву богам приносили быков темнобоких
И почитали владыку морей Посейдона;
Рыбу ловили критяне во Внутреннем море,
Жемчуг искали, на дно опускаясь отважно,
А Посейдон посылал им десятки жемчужниц.
Случай разбил между ним и критянами дружбу.
Бык Посейдона сбежал с его пастбищ подводных,
Вышел из пены сверкающей, как Афродита,
И, замычав, на утёсе уснул невысоком.
Были копыта его - из алмазов блестящих,
Фосфор - в глазах, ослепительно белая шкура,
А золотые рога в свете солнца блестели.
Минос, увидев из окон дворца это чудо,
Кликнул рабов и отдал им приказ торопливый,
Чтобы быка привели они в царские стойла.
Слуги послушались и побежали на берег.
Вдруг Посейдон из пучины поднялся с трезубцем
И произнёс громогласно, к царю обращаясь:
«Минос! Верни мне быка! Он сбежал с моих пастбищ;
В море рождённый, нормально он жить тут не сможет!»
Миносу нравился бык; крикнул царь Посейдону:
«Это животное с пастбищ моих убежало!
Хочешь его ты себе незаконно присвоить;
Может, возьмёшь и всё стадо, Земли Колебатель?»
Похолодели от наглости Миноса слуги.
Но поборол Посейдон гнев, в душе закипевший:
«Предупреждаю. Верни мне животное, Минос,
Принадлежит оно мне по закону и праву!»
Дерзко ответил царь Крита: «Ты - бог беззаконья!
Лги, Посейдон, но быка своего не отдам я!»

Ярость в глазах повелителя вод полыхнула;
Чёрным трезубцем взмахнув, он ударил им в камни
И погрузился со смехом в родную стихию.
Гея от частых подземных толчков задрожала,
Водовороты вокруг берегов забурлили,
Ринулись с шумом валы, закипев, на утёсы;
Вдруг промелькнули на гребнях людские фигурки...
Взглядом прощальным рабов проводил царь в пучину.
Бык же помчался с неистовым рёвом по суше.
Бешенство им овладело. С тех пор он носился
По островку, убивая людей и калеча...
Совесть раскаяньем душу царя раздирала,
Но не исправить уже этой страшной ошибки:
Нет смельчака, что бы смог побороться с животным
И отвести его в море, вернуть Посейдону...

Слухи об этом дошли до царя Эврисфея.
Жаль ему стало критян. И призвал он Геракла:
«Ты наделён милосердием, силой, отвагой.
Так покажи нам на деле, на что ты способен!
Крит отделён от нас глубоководным проливом.
Восемь недель уже море на редкость спокойно;
Но вокруг острова чёрная буря ярится,
Ни одному кораблю приставать не давая ;
Носятся с воем по острову грозные ветры.
Хуже, чем бури и смерчи, для жителей голод:
Неумолимо уносит он жизни людские;
Дым погребальных костров поднимается к небу.
Изредка топот и рёв тишину нарушают:
Бешеный бык по пустынному носится Криту
И убивает несчастных не меньше, чем голод.
Сможешь ли ты усмирить вокруг острова бурю
И укротить непокорного злобного зверя?»
«Да, я смогу!» - без раздумий вскричал сын Алкмены.

Быстро несётся по светлому морю триера,
Что приказал Эврисфей снарядить для Геракла.
Сын Громовержца подробней узнал у матросов,
Чем люди острова вызвали гнев Посейдона...
Полупрозрачные волны о борт разбивались,
Юный Зефир среди них, как ребёнок, резвился;
Было бездонное небо наполнено светом,
И по незримой тропе солнце к западу мчалось.
Пересекла вдруг границу триера Геракла.
Парус рванулся ; как веточка, треснула мачта;
Тёмные волны вокруг корабля заревели,
Тучи покрыли всё небо гигантской бронёю,
Молния вгрызлась в эфир, гром ударил набатом.
Палубу вал облизнул; и с отчаянным криком
Люди исчезли во тьме, средь ревущего ада.
Дрогнул Алкид; и, мечом потрясая, вскричал он:
«О, устыдись! Посейдон! Это всё - за скотину?!»
Эти слова донеслись до подводных покоев.
Заголосила вдруг совесть в царе. Разве стоит
Даже огромное стадо - души человека?
Вспомнил Морей Повелитель, как дети, играя,
На мелководье ракушки со дна собирали;
Вспомнил он девичий смех, над водою звенящий,
Вспомнил ныряльщиков и мореходов отважных...
Буря утихла. Геракл вздохнул облегчённо.
«Мудрая истина», - молвил задумчиво кто-то -
«Из-за скотов погибают, как правило, люди...»
«Крит!» - эту речь оборвал возглас кормчего громкий.

Стукнули цепи о мрамор. Корабль причалил.
Видели люди, что кончилась страшная буря;
Вышли они из жилищ и огромной толпою
Ждали в молчанье, с надеждою глядя на судно.
Вышел Алкид, поприветствовав жителей Крита.
Вынесли следом матросы из трюма продукты...
Вдруг из-за ближних построек, с неистовым рёвом,
Выскочил бык; он был странным сияньем окутан,
Бликами солнце в алмазных копытах сверкало,
Золото ярко блестело, рога заискрились;
Только глаза его диким безумьем горели.
Бросились в стороны люди в паническом страхе...
Палицу вскинул Алкид и спустился по трапу.
С яростной силою кинулся бык на героя,
Резко ударив в сверхпрочную шкуру рогами.
Чуть пошатнулся сын Зевса. В глазах потемнело.
Страшным усилием он поборол свою слабость;
С силой схватив за рога своей твёрдой рукою,
На спину зверю вскочил и погнал его в море.