Реферат: Завтра в торжественной обстановке тебе вручат пас­порт. Ты станешь Гражданином, и мы все вспомним о прой­денном пути, длиной в шестнадцать лет

ВСТУПЛЕНИЕ


Завтра в торжественной обстановке тебе вручат пас­порт. Ты станешь Гражданином, и мы все вспомним о прой­денном пути, длиной в шестнадцать лет. Радуясь твоему паспорту, попытаюсь взглянуть на этот путь от младен­чества до рождения Гражданина и обрисовать атмосфе­ру, в которой мы стремились созидать в тебе Человека. Это для нас, твоих родителей, имеет двоякий смысл.

Во-первых, нам необходимо трезво взвесить наши педагогические убеждения, которые, кстати сказать, развивались и формировались вместе с твоим развитием и становлением. В процессе формирования наших убеж­дений ты, сам этого не подозревая, являлся самым активным участником и, как это ни парадоксально, даже воспитывал нас. В процессе твоего воспитания мы сами воспитывались и как родители, и как работники, и как члены общества, и вообще как граждане. Ты укрепил нашу семью радостью материнства и отцовства, обога­тил наши семейные отношения высочайшим долгом пе­ред Родиной. И почему многие думают, что воспитывают­ся только дети, тогда как сами дети становятся наилуч­шими наставниками своих воспитателей?

Во-вторых, мы считаем, что родители обязаны отдавать отчет своим сыновьям и дочерям, ставшим полноправны­ми гражданами страны, о том, как они воспитывали их, какие воспитательные цели ставили перед собой, какой идеал человека хотели воплотить в них. Они обязаны говорить им правду: как и с какой ответственностью стре­мились выполнить свой долг — долг родителей — перед обществом и перед ними самими, теперь уже полно­правными членами этого общества. Кто-то из родителей может запротестовать: мы родили, воспитали ребенка, а теперь и отчитываться перед ним? Да, наши дети имеют на это право, и мы обязаны говорить им правду, объясняя, чего не успели, не смогли, не додумались дать им в свое время. Такое откровение, я убежден, станет основой для углубления взаимоотношений и взаи­мопонимания между родителями и их взрослыми детьми, поможет и нашим детям осознать себя как будущих роди­телей. Вот какие мотивы побуждают меня взглянуть на путь в шестнадцать лет, пройденный нами.


^ ОТ ПЕРВОЙ БЕСПЕЧНОЙ УЛЫБКИ ДО ПЕРВЫХ СЛЕЗ СОЖАЛЕНИЯ
Ожидание было мучительным. Мы волновались за жизнь матери, и на это было предостаточно причин — анализ крови, кардиограмма. Тем не менее, оберегая маму, мы заботились и о твоем будущем.

Что говорить, родители хотят иметь умного, способного, а еще лучше — талантливого ребенка. И вот будущая мама где-то вычитала наукообразную сказку о якобы проведенных кем-то опытах, доказывающих следующее:

если мать в период беременности начнет увлекаться, допустим, музыкой, или, скажем, математикой, то родится ребенок с определенными способностями к музыке или математике, или же и к тому и к другому.

В нашей маленькой квартире в течение, многих месяцев непрерывно звучали величественные мелодии Баха, Моцарта, Бетховена, Листа, Шопена, Чайковского, Палиаш­вили. Мама очень хотела, чтобы ее будущей ребенок был наделен музыкальными способностями.

Я не знаю, насколько это повлияло на твое стремление к музыке, так как со временем ты, учась музыке, проявил довольно скудные музыкальные способности. Зато эти месячники классической музыки оказались высшей шко­лой музыкального образования для меня: я, доселе не разбирающийся в музыке, вдруг начал проникать в глуби­ны ее гармонии, вместе с мамой посещать концертные залы. Я "пристрастился к классической музыке. Музыка в нашем доме не стихает и по сей день.

В ожидании твоего появления мать решилась еще и на другое: получив отпуск, она засела за одну научную рабо­ту. И так как мы с мамой коллеги, научные проблемы мы обсуждали вместе, спорили, обобщали.

Вся эта затея опять-таки служила главным образом твоему будущему: пусть родится сын со склонностью к научной деятельности. Я пока еще не обнаруживаю пря­мой связи между научными пристрастиями в семье до твоего рождения и теми способностями, которые ты про­являешь. Правда, ты увлекся литературой и недавно начал писать рассказы. Но чтобы стать ученым, нужно особое умение. Может, оно у тебя появится в будущем, но до сих пор я в тебе его не замечал.

Наукообразная сказка помогла нам насыщать духовной жизнью ту семейную атмосферу, в которой ты должен был появиться. Мы проветрили, очистили ее от редких проявлений нервозности, грубости, раздражающего шума и заполнили чуткостью и любовью. Нам не терпелось начать твое воспитание; мы захотели приступить к нему еще до твоего рождения, и в конечном счете оказалось, что это мы готовили сами себя для того, чтобы стать твоими родителями.

Твое рождение одновременно было рождением ма­мы и папы, матери и отца. Да, я родился вместе с тобой:

ты — как ребенок, я — как папа.

«Я папа, я родитель, я отец!..» В тот февральский день я со всей серьезностью удивлялся тому, что ни по радио, ни в газетах не сообщали никаких вестей о твоем рожде­нии.

Смешно, правда?

Хоть я и готовился к твоему появлению, ты тем не менее потряс меня. Как тебе описать, как тебе дать понять, какие чувства кипели во мне, в новорожденном папе? Я возвысился, возмужал, вдруг я вообразил, что мне поручена судьба чуть ли не всей нашей планеты.

Я сразу стал куда серьезнее, чем и удивил моих друзей и товарищей. Нет, чувства новорожденного папы неописуемы — просто настанет время, когда и ты переживешь то же самое.

Постепенно я начинал осознавать свое новое, изменившееся общественное положение.

Что значит быть папой? Мало сказать, что папой не бывают, не имея собственного ребенка, что он содержит семью, помогает маме в воспитании детей. Папа—не тот человек, который, возвращаясь домой пьяным, приносит из магазина конфеты: «Вот тебе, сынок, прояв­ление моей чуткости!» Папа — не тот человек, который, заботливо держа в руках завернутого в пеленки младен­ца, окутывает его густым дымом сигареты. Папа — не тот человек, который гоняется за своим сыном с ремнем, дабы совершить свою воспитательную миссию.

Звание папы следует осмыслить не столько с позиции ребенка, ибо ребенок не всегда будет ребенком, а папа навсегда останется отцом.

Ребенок будет расти, и в один прекрасный день он обнаружит, что вчерашний его папа, которого он так страстно любил, избивает маму, на работе его называют лодырем, он пьяница- преступник. Кем же после этого он станет для своего вчерашнего ребенка и сегодняшнего юноши? И какое это будет несчастье, если юноша или де­вушка станут стыдиться своего отца, отвергать его!

Какой же он — настоящий папа?

Современного и настоящего папу я созерцаю у мартеновской печи обливающимся потом и одерживающим победу над металлом, он стоит на коленях перед вино­градной лозой, заботливо очищая ее от сорняков, он сеятель и жнец на наших полях, он матрос танкера дальнего плавания, водитель электричек в метро и космонавт кораблей космоса, открыватель тайн природы и строитель мостов, магистралей и новых городов, он поэт, артист, трибун, он сокол мирного неба и гроза врагов мира.

Настоящий папа — это общественная личность, охва­ченная содержательной и преобразующей деятельностью, он Данко, освещающий тьму своим горящим сердцем, он Прометей, похитивший у богов огонь для людей.

И конечно же, настоящий папа — тот, кто, широко рас­кинув руки, бежит навстречу своему ребенку, бросающе­муся в его объятия с оглушительными и радостными возгласами: «Папа пришел!» Папа всегда проявляет нежность к жене, любовь и уважение к родителям, несет в дом радость, любовь и заботу. Он держит в своей правой руке правую руку сына с молотком, в левой — левую ру­ку с гвоздем: так вместе они забивают гвоздь в доску, мастеря скамейку для садика. Он хмурит брови и огор­чается при дерзкой шалости ребенка, а в другой раз упрашивает маму снять или облегчить наказание; «Он больше не будет!»

Я убежден, что с воспитанием своих детей успешно могут справиться только такие папы (и, разумеется, такие же мамы). Мы обязаны, мы должны дать моральное право нашим детям гордиться, даже хвастаться своими папами и мамами, ведь мы знаем, как им этого хочется. Папа, одержимый общественно ценной, созидательной и преобразующей деятельностью, остается папой для своих детей на всю жизнь. Он не перестает воспитывать и напутствовать их даже после своей смерти, в тех слу­чаях, когда дети знакомятся со своим погибшим отцом по фотографиям.

Мне так и хочется крикнуть: «Папы, берегите свою честь, ибо это самое ценное наследство, какое мы можем оставить нашим детям!..»

Нарисовав себе такой образ папы, я повседневно старался уподобляться ему, я шлифовал себя, я спешил успеть это до того, как ты смог бы осознать своего отца как борца, как члена нашего общества. Я должен был сотворить себя настоящим папой для тебя. Чего греха та­ить, я мечтал стать для тебя другом, достойным подра­жания!

Как тебя назвать? Думаешь, это было просто? Конечно, есть специальные справочники, в которые

занесены тысячи имен, распространенных в мире. Можно

выбрать, что душе угодно. Но нет.

Я не сомневаюсь в том, что ни один человек из четырехмиллиардного населения нашей• планеты не носит имя, которое не было бы выбрано его родителями спе­циально для него.

Однако следует оговориться: наши родители назвали нас тем или иным именем, исходя из разных мотивов и соображений. Среди них были и есть такие, как сохране­ние родовых имен в память о предках, в честь того или иного деятеля или близкого человека.

Эти традиции очень хороши и достойны того, чтобы их сохраняли и впредь. Так разве не достоин похвалы по­ступок родителей, назвавших своих детей именем Леван в честь того заботливого и талантливого врача, который разработанным им способом оперирования сразу же после рождения исцелил от врожденного пока сердца более двухсот мальчиков (и столько же девочек) и тем самым спас их от неминуемой гибели!

Наши родители выбирали для нас самое красивое, самое модное, самое подходящее, самое распространен­ное или же, наоборот, самое редкое имя. И вот живем мы с этими именами, может быть, теперь вовсе не модными, вовсе не редкими и вовсе не красивыми. Но мы привыкли к своим именам, мы уже вступили в широкое общение и широкие связи с людьми, которые нас знают по этим именам. Нельзя же упрекать наших пап и мам за то, что они так старались украсить нас достойным по их пред­ставлениям именем!

Вся беда в том, что мы, родители, не можем ждать того времени, когда ребенок вырастет и сам выберет себе имя по своему вкусу. Не можем потому, что ребенок сразу же после рождения должен войти в общественные связи, и эти связи не могут быть осуществлены, если у человека не будет своего имени.

Но случается такое, когда взрослый человек конфлик­тует со своим именем, пытается избавиться от него, переименовать себя, заменить паспорт. Действительно, как быть человеку, дед которого (конечно, из любви к сыну, из желания украсить его достойным именем да к тому же еще из стремления ознаменовать свою эпоху), назвал его Трамваем, а отец Трамвай, побуждае­мый теми же чувствами и мотивами, называет своего сы­на именем, отражающим его профессиональную принадлежность,— Пантографом. И ходит теперь Пантограф Трамваевич со своим именем и отчеством, конфликтуя с ними. Он боится назвать его незнакомому человеку, так как предвидит, как тот от удивления уставится на него и поинтересуется, не шутит ли Пантограф Трамваевич. В кругу знакомых и товарищей он уже привык к насмеш­кам.

Как после этого не выразить ему глубокого огорчения в том, что близкие люди так легкомысленно отнеслись к величайшему делу—присвоению имени. В конце концов он заменит паспорт, в котором назовет себя по-новому, но ведь в общественных кругах, где его знают, никогда не забудут его старого имени и часто будут путать с новым.

Вот какая беда.

Мы с мамой хотели назвать тебя таким именем, которое ты счел бы за честь носить. Оно не должно было мешать тебе входить в общество; люди, обращаясь к тебе, знакомясь с тобой, не должны были направлять на него особое внимание, ломать себе язык, произнося его. Оно должно было быть звучным и легким.

Но было у нас и более важное намерение, а именно:

имя твое должно было стать твоим добрым советчиком, в нем ты должен был находить постоянный зов родите­лей — не забывать, кто ты и ради чего ты живешь.

В родильном доме, куда меня не пропускали, я послал твоей маме следующее письмо:

«Дорогая, любимая моя!

...Теперь о том, какое имя дать нашему сынишке. Мы должны решить это сегодня - завтра, так как надо зарегистрировать мальчика и взять свидетельство о рож­дении. Я предлагаю три имени: Гиви — имя твоего отца, Александр— имя моего отца, и Паата. Согласен на любое из них. Решай, пожалуйста. Ты его родила, ты и назови его... Целую».

Спустя несколько минут мне принесли ответное письмо. Оно и решило проблему:

«Мой любимый!

Мы ведь уже много раз говорили об этом. Назовем его Паата. Звучит красиво, и содержание его благородное. Целую тебя...»

Почему мы выбрали именно это красивое, мелодич­ное сочетание нескольких звуков?

Думаю, ты понял нас еще в прошлом году, когда мы дали тебе почитать интересный роман Анны Антоновской «Великий Моурави».

Был у нас яростный враг, может быть, самый коварный и злой из всех врагов — Шах-Аббас. В Грузии тогда царствовала междоусобица, и вражда феодалов друг с другом, заставила Великого Моурави, героя-полководца Георгия Саакадзе покинуть родину и искать прибежище именно у злостного врага своей родины. Шах-Аббас, жаждущий окончательно покорить Грузию, поручил ве­ликому полководцу осуществить свой замысел: дал ему большое войско и отправил против своего же народа. И чтобы тот не осмелился предать его, в качестве залож­ника оставил при себе любимого сына полководца, кра­сивого юношу Паату. Паата был посвящен в намерения отца, он знал, что Шах-Аббас, как только узнает, как обернулись дела, отрубит ему голову. Но юноша, пре­данный своей родине, с нетерпением ждал вести из Гру­зии. Узнав о приказании шаха отрубить ему голову, он был охвачен радостью: значит, отец не дал врагам затоптать родину, уничтожить и сжечь ее. Вскоре великий полководец получил шахский «подарок»— отрублен­ную голову своего горячо любимого сына. Это было в 1625 году. С тех пор имя Паата стало у нас символом преданности родине, своему народу, символом высокой гражданственности. Народ полюбил погибшего юношу, а имя Паата у нас переходит из поколения в поколение.

Эта легендарная история и побудила нас назвать тебя именем, которое ты носишь.

Прошу тебя, сын мой, почаще задумывайся над своим именем. Зов твоих родителей будет звучать в нем и тог­да, когда нас не будет. Прислушивайся к этому зову...

В разное время мы называли тебя разными ласкатель­ными именами. Когда тебе было полтора года, мы звали тебя Бупой: садясь на лошадку, ты любил бубнить: «Бу-па-бупа». Мы звали тебя и Бубликом: ты любил грызть бублики. Были у тебя и другие прозвища. Но Паата — твое единственное и, я надеюсь, настоящее имя.

Человек должен вживаться в свое имя, задумываться

над ним и постоянно прислушиваться к зову предков, через него ощущать теплоту и любовь своих родителей.

Так должен поступать и ты, мой друг!

Мы только что распеленали тебя, ты весь запачкан, мокрый. Ты лежишь на спине, болтая ножками и ручка­ми. На твоем лице ярко, определенно и выразительно написано удовлетворение. И если ты смог бы тогда за­помнить мое лицо, наверное, понял бы теперь, как я был удивлен.

Я уже давно привык к тому, что в природе много удивительных явлений, а разум и руки человека создают не менее удивительную действительность. Но все это удивительное во мне вызывает или познавательный ин­терес, или восхищение. Ибо я ни в чем не вижу чуда.

Но вот я смотрю на тебя, современного акселерата в 4200 граммов, и меня охватывает глубокое удивление. Есть единственное чудо в мире, действительно удиви­тельное явление — младенец. Это беспомощное суще­ство без самоотверженной заботы взрослых сразу гибнет. Но если воспитать его как следует, из него выйдет чело­век, способный видоизменять саму природу.

Возможно, миллионы пап и мам, в порыве своих чувств, не задумывались над тем, перед каким величайшим яв­лением оказались: перед ними не просто их ребенок, а самое удивительное создание природы. Нельзя не задуматься над этим. Нельзя потому, что она, природа, коварна, она не свершает чуда до конца, возлагая это на нас.

Если ребенок — чудо, то кто же тогда мы — папы и мамы? Рискну сказать: мы, миллионы пап и мам, равно как миллионы пап и мам, которые жили до нас и которые придут после нас, все мы, уполномоченные природой завершить чудо. Так пойми же это, каждая мама, каж­дый отец, и ты сразу почувствуешь, кто ты такой!

Кто же он — наш ребенок? Поверить Локку, что он «чистая доска», на которой можно написать все, что взду­мается взрослому? Или же, может быть, предпочесть

точку зрения Руссо, гласящую, что ребенок—это воск, из которого можно вылепить человека любой формы и сути?

Этому теперь могут поверить только наивные. Не был и не существовал живой Эмиль, вылепленный из воска, как нет и детей — ходячих чистых досок. Будь это так, без труда придали бы мы миллионам мальчиков и девочек нужную форму, воспитание не стало бы для нас особой проблемой.

Ребенок не аморфная масса, а существо, таящее в себе силы, равных которым не сыскать на всей планете.

Сила извержения Этны?

Сила Ниагарского водопада?

Сила движения Земли вокруг Солнца?

Не надо перечислять: только одна сила, затаенная в ребенке, сила разума, если ее довести до совершен­ства, станет сверхсилой, способной преобразовывать, укрощать, подчинять себе все остальные силы.

Дремлющие в ребенке силы будут пробуждаться постепенно; сперва он начнет ощущать, затем — узна­вать, а далее и одновременно — радоваться, ходить, го­ворить, запоминать, наблюдать, общаться, усваивать и как величественный венец всему этому — мыслить, пре­образовывать и созидать.

Но суть в том и заключается, что ребенок сам, какие силы бы ни таились в нем, ничего не сможет развить в себе, не сможет встать даже на ноги, не говоря уже о возвышении до человека. Свершить чудо — сделать, воспитать, создать из него человека — дело рук самого человека и в первую очередь пап и мам...

Я смотрю на моего сына, только что распелененного, мокрого и испачканного. Он болтает ручками и ножками и весь измазался, «фу!» — говорит мама и боится дотро­нуться до него. Я отворачиваю нос. А бабуля, сияя от бла­женства, берет его на руки и нежно опускает в ванночку с теплой водой. Она уже приступает к воспитанию вну­ка.

Какое там «фу», я засучиваю рукава и тоже приступаю к воспитанию, мама включается тоже — стелит постель, а затем садится в кресло и готовится накормить своего первенца...

Мягко сказано — готовится.

Ты пил когда-нибудь молоко, смешанное с кровью? Не удивляйся, не торопись отрицать.

Мать готовится — она стискивает зубы, глаза напол­нены слезами, дрожащими руками она достает грудь, сосок которой как бы рассечен ножом, из раны высту­пает кровь.

Маленький акселерат, только что наслаждавшийся в теплой ванночке, завернутый в чистые .пеленки, теперь начинает пищать — он голоден как волчонок, ему надо есть, ему надо прибавлять в весе каждый день, он по­вышает голос и сразу, как только вцепится в сосок умолкает. И вскоре из надутого рта начинает сочиться красно­вато-желтая жидкость. Мама стонет, кусает себе губы, из ее глаз теперь уже потоком льются на твое личико слезы. Но руки ее как будто приобрели сознательную и самостоятельную жизнь, бережно тебя качают и от­тирают твое, мокрое от ее слез, лицо.

Ты насытился и заснул. Руки укладывают тебя в постель.

Ты чуть потягиваешься. На твоих губах, как бы изнутри, появляется удивительно мягкая, удивительно нежная первобытная улыбка. Она играет в течение секунды-двух, а затем опять возвращается вовнутрь и исчезает. Как буд­то она у тебя единственная и ты ее бережешь.

Об этой улыбке науке известно очень немногое. Утвер­ждают только, что она, эта первая улыбка, так неожи­данно и беспричинно озаряющая лицо младенца, тоже унаследована от природы, от матери.

Во что она нас посвящает? А что если она намекает, как строить воспитание? Загадка. Я лично принимаю ее как символ права детей радоваться жизни.

Может быть, ты живешь вне времени? Может быть, вокруг тебя создано особое, неизвестное нам доселе время и пространство? За несколько месяцев, за три-четыре года ты совершаешь титанический марафонский бег. Каждый день, каждая минута и секунда, действующие в твоем поле развития, сулят удивительные изменения и новообразования.

Так прессуется время только на киноленте, только во сне, только в воображении: секунды равняются часам, минуты — дням, часы — месяцам, а дни — годам.

Однако моя фантазия, чувствую, подводит меня; эти первые месяцы, первые три-четыре года развития ребен­ка в действительности равны миллионам лет развития человечества. Я ведь, глядя на своего сына, становлюсь свидетелем удивительного явления, дошедшего до меня из-за тысячи горизонтов времени. Я свидетель того, с какой гармонией природа-мать заложила в первые три-четыре года жизни ребенка суть своих кропотливых со­зидательных стараний за миллионы лет бесконечного времени, суть самой себя.

Можно ли переставать восхищаться этим зрелищем, сколько бы миллионов раз ни повторялось оно перед нашим взором!

Я как часть природы, ее суть, ее венец, я как папа, как мама, как человек среди подобных мне людей, спешу стать соучастником природы — созидать Человека, пре­восходящего меня и предназначенного людям.

В тебе пробуждаются силы.

Так же начинает пробуждаться вулкан.

Вокруг тебя все начинает сотрясаться, как вокруг вул­кана.

Ты начинаешь извергать свои силы, как вулкан.

Люди боятся землетрясения, извержения вулкана.

Папы и мамы тоже боятся, когда их ребенок начинает извергать свои силы.

Из многих квартир можно услышать несуразные вопли разболтанной педагогики: «Нельзя... нельзя... не трогай... угомонись... уймись... не бросай... не ломай... вылезай немедленно... угомонись... ой!»

Тысячи детей в тысячах квартир как бы сговорились между собой: они одновременно могут зацепиться за скатерти, накрытые в честь гостей, потянуть их за собой, и в доме раздастся такой грохот, что соседи этажом ниже

с ужасом схватятся за головы. Мамы придут в отчаяние, папы раскроют ладони правой руки, готовясь свершить правосудие, бабушки и дедушки мигом встанут на за­щиту своих внуков. А те в это время могут ликовать, торжествовать, хохотать до упаду.

«В ребенке злое начало», —п оспешат прокомменти­ровать некоторые.

«Надо заглушать это начало», — поспешат посовето­вать другие.

Я не могу представить себе, что случилось бы с вулка­ном, если бы люди закупорили его кратер и лавина не смогла бы извергаться из него. Но я вполне отчетливо могу предвидеть, основываясь на научных знаниях, что может произойти с ребенком, если папы и мамы будут воспитывать его, предварительно завязав ему руки и ноги. Силы, стремящиеся к извержению, приглушатся, затупеют, бессильными станут не только руки и ноги, но и ум. Развяжи года через два воспитанного таким образом ребенка — и ему, возможно, никогда не взду­мается кубарем скатиться с горы или усовершенствовать станок.

Какое там злое начало! Ребенок стремится, сам этого не понимая, развивать свои возможности, умения, спо­собности, которыми так щедро наделила его природа.

Он ищет среду, заполненную трудностями. Он чув­ствует: ему необходимы трудности, именно трудности. Он неугомонен. И вдруг...

Он кладет игрушку в рот. «Брось, тьфу-тьфу!»

Он лезет под кровать. «Вылезай!»

Он поднимается на диван, чтобы, спрыгнуть с него. «Не смей!»

Он пытается опрокинуть стол. «Не смей!»

Он бегает по комнатам, ведя за собой игрушечный паровоз и пыхтя, как паровоз. «Хватит!»

Пытается разобрать заводную игрушку. «Нельзя!»

Задает вопрос за вопросом: «Почему? Кто? Что?» — «Замолчи!»

Как быть с бабочкой? Может быть, оторвать ей красивые крылышки, чтобы она не утомляла себя своими полетами от цветочка к цветочку и не портила эти цве­ты?

Меня пугает и индифферентность некоторых пап и мам, разрешающих ребенку делать все, что ему взду­мается. «Пусть!»

Ребенок рвет красочно оформленную книгу. «Пусть!»

Ломает красивую вазочку. «Пусть!»

Отрывает голову кукле. «Пусть!»

Дергает маму за волосы и визжит. «Пусть!»

И воспитываются дети в очень многих семьях под давлением всезапрещающей императивности взрослых или всеразрешающей хаотической дозволенности.

«Дети оказались в империализме взрослых. Надо их спасать!» — негодуют некоторые теоретики Запада и призывают к священным крестовым походам за осво­бождение детей. Да, империализм надо ломать и низвер­гать. Но нужно остерегаться и того, чтобы взрослые не оказались под диктатурой детей. Диктатура взрослых, царящая во всезапрещающем волевом воспитании, или диктатура детей, расцветающая во всеразрешающем хао­се, несут одинаково горькие плоды — будущую искалеченную судьбу ребенка. Тут нельзя 'искать золотую середину. Между императивным и вседозволяющим воспитаниями середины нет. Есть только единственно правильный подход к воспитанию — гуманистический. Гуманизм пронизывает весь уклад жизни самого про­грессивного общества, им пронизана и суть воспитания в этом обществе.

Зачем ребенку трудности?

Как зачем? Чтобы преодолевать их.

Зачем же создавать себе трудности, а затем преодоле­вать их? Нельзя ли без них?

Нет, нельзя. Трудности в физическом, умственном, нравственном развитии ребенка — это ступени, преодо­левая которые, он поднимается на пьедестал человеч­ности. Ребенок чувствует: ему необходимо укреплять свои силы и задатки именно в преодолении трудностей. А нам необходимо готовить ему эти ступени, каждая из которых будет побуждать к деятельности его физи­ческие и духовные задатки.

Я расстилаю ковер, и мы с сыном садимся на него.

Я выбираю цветную пластмассовую, игрушку и кладу ее на ковер подальше от него. Он без .особого труда под­ползает к ней, мигом овладевает ею и — тут же берет в рот. Затем забрасывает ее под кровать.

Я беру другую игрушку и кладу ее еще дальше, чтобы труднее было до нее добраться. Но расстояние оказалось слишком уж большим, и у него, возможно, пропал бы всякий интерес к игрушке, не придвинь я ее чуть ближе. Он возобновляет наступление, а я измеряю расстояние от первоначального его места на ковре до игрушки. Это «зона ближайшего развития» в ползании за овладение игрушкой. Завтра - послезавтра я постепенно буду ото­двигать игрушку все дальше и дальше...

...Сын подрастает— ему полтора года. На том же - ковре мы боремся. Он любит борьбу с отцом. Потеет, пыхтит, но не отступает. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, заставляю крутиться, падать, может быть, причиняю даже боль. Он ликует, он победил, но ценой каких усилий, знаю только я. Завтра - послезавтра я услож­ню его путь к победе. Он огорчается, когда я падаю сразу. Нет, он не хочет, чтобы победа досталась ему без труда, без усилий...

«Ну, прыгай, прыгай же, не бойся!» Он стоит на ди­ване. С маленького стульчика он уже прыгает свободно, но прыгнуть с дивана пока не осмеливается. «Прыгай же, не бойся!» Он спрыгнул и упал. «Ничего, ничего. Давай еще!» Он опять падает, но радуется. Рекорд повторяется. Надо увеличить высоту... А может быть, дать ему попро­бовать завтра - послезавтра спрыгнуть со стола?..

«Давай побежим, кто быстрее!» Парк большой. Места хватает. Мы бежим, то я обгоняю его, то он меня, попере­менно. Вижу, он устал. Мы падаем на травку и начинаем кувыркаться. Завтра - послезавтра надо будет усилить темп и удлинить расстояние.

«Не хочешь залезть на дерево?» Ему пять лет. Он пробует. Не получается. Я помогаю. Каждый раз, как Только проходим в парке мимо того дерева, он пробует забраться на него. Победа!

У нас поход в ущелье. Там много камней, больших и маленьких. «Давай строить башню!» Он рад. Мы тащим камни, большие и маленькие, кладем друг на друга,

кладем аккуратно, чтобы четырехугольная башня не раз­валилась. Устали. Надо пообедать. В другой, в третий раз возвращаемся туда же достроить башню. На вершине устанавливаем флажок. Высока и красива наша башня, она нравится всем, кто проходит мимо.

Очень сожалею, сын мой, что мы из-за нашей беза­лаберности потеряли одну интересную детскую книжку, которая так сильно повлияла на тебя. Я не помню автора и названия книги, зато помню ее героя, подружившегося и породнившегося с тобой. Он сходил со страниц книги, играл .: тобой, вы вместе устраивали в квартире ералаш или же помогали маме, бабушке полить цветы, переста­вить стул, принести корзину, достать стакан.

Этот чешский мальчуган, этот Гонзик, не давал тебе покоя.

Мы садились за обед. Ты звал Гонзика. Бабушка ра­скрывала книгу с чудесными, захватывающими, смешными похождениями забавного шалуна. Они были все в кра­сочных картинках. Бабушка начинала читать тебе подписи под картинками, ты смеялся, радовался, слушал внима­тельно.

Гонзик тоже сидел за обедом.

«Видишь, как он аккуратно ест?— говорит бабуш­ка.— Ешь и ты аккуратно. Давай покажем Гонзику, как мы раскрываем рот, жуем...»

Да, надо показать Гонзику, что мы тоже умеем сидеть за столом, благодарить за обед.

«Видишь, как твой Гонзик умывается! — продолжает бабушка.— Смотри в зеркало, на кого ты похож. Давай умоемся, а то Гонзик обидится».

Да, нельзя обижать Гонзика, надо умываться.

«Смотри, какой он вежливый, будь таким!»

Надо поблагодарить за обед так же, как Гонзик.

Но Гонзик ведь был и пиратом, он завладел необитае­мым островом.

Ты из стульев устраиваешь в квартире корабль и тоже завладеваешь островом: прыгаешь с корабля и лезешь на кровать — это и есть необитаемый остров.

Хотя тебе объясняют, что забираться на застеленную кровать нельзя, это тебе уже непонятно: ведь Гонзик тоже забрался на кровать!..

Бабушка привела тебя из парка, ты промок до ниточки. Осень. Холодно.

В чем дело? Разве дождь на улице?

«Объясните вашему сыну, что он Паата, а не Гонзик... Нельзя же делать все, как Гонзик... Он взял и прыгнул в бассейн, как Гонзик!»

Тебе холодно, и ты жалеешь, что прыгнул в бассейн, обещаешь, что больше не будешь.

А когда наступает ночь и пора ложиться, ты начинаешь протестовать.

«Но Гонзик ведь тоже ложится в это время!» Железная логика. Ты ложишься и укрываешься, как Гонзик, и зовешь к себе Гонзика. Ты забираешь книгу под одеяло и скоро засыпаешь. Жизнь продолжается и во сне, и поэтому в другой комнате до нас доходит твой отчетливый тихий голос: «Гонзик... Любимый... Я люблю тебя, Гонзик!»

Потому мама и назвала тебя Гонзиком, и ты долго иг­рал в Гонзика: был умным и глупым, как Гонзик, добрым и озорным, как Гонзик, вежливым и диким, как Гонзик.

Наверное, все экземпляры книг о Гонзике давно уже протерлись, тысячи детей десятки тысяч раз переиграли своего героя, сдружились с ним.

Нет таких книг в магазинах? Трудно их достать? Поищи­те хорошенько, папы и мамы, обойдите все книжные ма­газины, и букинистические тоже, а то ваши дети обеднеют без хороших книг с героями-озорниками!

Как я мог представить, что эта маленькая куколка для самодеятельного кукольного театра внесет в твою дет­скую жизнь столько радости? Как я мог предвидеть, что она станет нашим добрым союзником в твоем воспита­нии!

Я ее купил случайно, не думая о том, что она может куда успешнее и внушительнее воздействовать на тебя в некоторых исключительных случаях, чем наши, пусть даже хоровые, наставления.

Если бы я все это мог предвидеть, то, не затруднив себя хождением по магазинам, взял бы кусок дерева, вы­резал бы из него веселое личико с длинным носом, с по­мощью красок сделал бы его более веселым, затем, сшив и приклеив обычную красную рубашонку, надел бы на правую руку и приступил к воспитанию.

Я принес купленного Буратино домой, и под вечер, ког­да тебя начали кормить кашей, решил устроить тебе не­обычное представление. Тогда тебе было два с лишним года.

Надев на правую руку рубашку, я сунул указательный палец в отверстие шейки, большой и средний пальцы — в рукава, залез под стол и начал импровизировать со­держание первого акта первого в своей жизни спектакля собственной постановки.

А. в это время за столом происходило следующее. Ты начал выкидывать свои обычные номера, размахивая кулаками и отвергая пищу. И конечно же, как часто случа­лось в таких напряженных ситуациях, сунул руку в глубо­кую тарелку с кашей. Она тебе показалась очень горячей и ты, стало быть, собирался заорать что было мочи, изма­зав одновременно лицо бабули, а бабуля приготовилась принять ответные меры, промыв тебя теплой струёй на­ставлений. На этом все и застыло.

Откуда бабуле было знать, что папа сидит под столом, обдумывая свой спектакль. А ты и не представлял, что папа дома.

Из-под другого конца стола неожиданно вылез Бу­ратино, весело сияя, в своей красной рубашке, и заговорил тонким голоском:

— Мальчик, как тебя зовут?

Бабуля забыла о своем измазанном лице и о своих воспитательных намерениях. Ты забыл о том, что тебе следовало заорать. Оба изумленно уставились на необыч­ное зрелище.

— Как тебя зовут, мальчик? — продолжал тонкий го­лосок. Буратино, подпрыгивая и пританцовывая, весело махал руками.

Зрители очнулись от первого изумления. Разумеется, на секунду раньше пришла в себя бабуля.

— Ну, отвечай, он к тебе, наверное, пришел!

— Паата! — Все твое изумление теперь зазвучало в твоем голосе.

— Я Буратино. Повтори, пожалуйста, мое имя! Пришлось поупражняться несколько раз в произнесе­нии этого сложного имени.

— Ты хочешь дружить со мной? Ты кивнул головой.

— А ты отвечай голосом. Скажи так: рад с тобой дру­жить, Буратино!

Ты повторяешь. Буратино медленно, танцующей по­ходкой движется к тебе, напевая одновременно песенку.

— Дай пожать руку! — Его короткая рука протянулась навстречу твоей, но, увидев, что она вся измазана, отдер­нулась назад. — Пожалуйста, прошу тебя, помой руки, а то я боюсь испачкаться твоей кашей!

Ты протягиваешь руку бабуле. Она уже успела выте­реть себе лицо, а теперь принялась чистить твои руки. Ты не спускаешь глаз с Буратино. Происходит рукопожа­тие.

— Ты обидел бабулю? Извинись, пожалуйста!.. А те­перь ешь. Вкусно, правда?.. Ты хочешь, чтобы я приходил к тебе?.. Только если ты не будешь обижать меня... Кон­чил кашу?.. Поблагодари, пожалуйста, бабулю!..

Мама, почуяв необычное, тоже включилась в действие, начала объяснять Буратино, что Паата умный и сдержанный мальчик. Буратино рад этому. Попрощавшись с тобой по­жатием руки, Буратино отдаляется от тебя, двигаясь вдоль стола. Ты тревожишься.

— Буратино! — кричишь ему вслед, — приходи еще!

Вскоре «приходит» папа, и ты с помощью мамы и ба­були объясняешь ему, какой к тебе приходил человечек.

Папа задумывается. Он серьезно начинает обдумывать сценарий, способ выступления, содержание общения.

Буратино появляется один-два раза в день, в заранее назначенное время, иногда совершенно неожиданно, когда возникает особо напряженная ситуация. Его появле­ние восстанавливает атмосферу взаимоуважения, разря­жает обстановку возникновения конфликтов.

К приходу Буратино ты готовишься, как к празднику. Он может сесть тебе на плечо, на голову, ущипнуть за щеку, подать ложку. Он несет тебе конфету, печенье, он

говорит с тобой обо всем, что тебя интересует. Рассказы­вает сказки, учит стихам, приучает тебя к вежливости, тре­бует быть сдержанным. Он всегда знает о твоих каждо­дневных поступках, радуется твоим добрым делам, огор­чае^ ОТ ПЕРВЫХ СЛЕЗ СОЖАЛЕНИЯ ДО ЧУВСТВА ДОЛГА
Ты будешь воспи­тываться в атмосфере, которая, я убежден, будет дышать будущим. Тебя будут воспиты­вать не только специальные воспитательные меры, которые мы будем предпринимать; главны