Реферат: В. А. Ковпик (Москва) Пародийные тексты в составе свадебного обряда

В. А. Ковпик (Москва)

Пародийные тексты в составе свадебного обряда


Вовлеченность в ход свадебного действа двух родов — невесты и жениха — или даже двух общин, к которым принадлежат молодые (чем более раннее состояние обряда предполагается, тем больше оснований для сближения понятий рода и местной общины), разделяет участников обряда на две стороны, представители первой из которых печалятся и оплакивают потерю, а второй — радуются и празднуют приобретение молодой работницы и матери будущих новых членов рода. С этим связано и различие эмоционального тона двух половин обряда — первой, протекающей в доме невесты среди ее подруг, и второй, когда ведущая роль в ходе событий принадлежит уже представителям рода жениха. Исследователи уже неоднократно касались и эмоциональной неоднородности свадебного действа, и сложности переплетения в обряде многих факторов, обусловливающих его возникновение и функционирование, — социально-эко­но­ми­че­ских, мировоззренческих, психологических и др. Например, О. Э. Озаровская в своем весьма художественном сообщении о северной свадьбе отмечала, что свадьба в «крестьянском быту — это общественное утверждение некой хозяйственной сделки двух домов в виде брака, подкрепленное длительным обрядом в эстетической форме. Именно форма, выработанная веками, соединившая и языческий и христианский культы, составляет для деревни притягательное и вместе поучительное зрелище. На него смотрят, не отрывая глаз, и старые и малые, его “переживают”, как античный зритель переживал трагедию, как средневековый — мистерию. Идея брака выявляется в обряде двумя своими сторонами: и трагической и фарсовой. Самое название брачущихся, одинаковое и для жениха и для невесты, “сужено-ряжено”, говорит и о роке, судьбе и о хозяйственной, практической выгоде для договаривающихся (рядящихся) сторон. Пара брачущихся являет глазам свадебников загадку рока или судьбы при своем соединении (поворот в жизни каждого). Поэтому зритель испытывает величайшее сочувствие той, которая в слезах прощается с вольной девичьей жизнью, в страхе оплакивая трудности предстоящей, и с весельем присоединяется к торжеству победителя-жениха, взявшего свое “ряжено”. Поэтому обряд разделяется на две части: печаль и страх в первой, торжество и радость в другой; обе части пронизаны “запуками” или заклятиями судьбы и песнями, где блестит опоэтизированная пышность той материальной культуры, что окружает “ряженых”» [Озаровская, с. 96].

Мнение Озаровской о том, что две половины свадебного обряда могут быть определены как «трагическая» и «фарсовая», нуждается в уточнении: радость и веселье в доме жениха встречаются не только в «фарсовых» формах — а прежде всего в торжественных величаниях, сохраняющих в значительной степени и древнюю заклинательную функцию. В то же время и в первой — печальной — части обряда обнаруживаются тексты, которые можно определить как «фарсовые» (таковы, например, корильные песни подруг невесты в адрес жениха, его рода и деревни). И хотя интересующие нас пародийные тексты действительно в большей степени тяготеют к послевенчальной части обряда (и особенно ко второму дню свадьбы), появлением их еще в доме невесты нельзя пренебрегать, и более правильно было бы определять «фарсовые» элементы свадебного обряда и фольклора как особую форму функционирования обряда, которую он может приобретать и в первую — печальную (даже «трагическую», как считала Озаровская), и во вторую — радостную — половины свадебного действа.

Сам традиционный славянский свадебный обряд на определенных своих этапах предполагал включение смеховой сферы традиционной народной культуры; в корильных песнях, шуточных свадебных указах, приговорах дружки и в фольклоре и обрядах второго дня свадьбы и послесвадебного периода создавались комические, пародийные образы как отдельных участников свадьбы, так и всего хода свадебного обряда. Кроме того, свадебный обряд в игровой форме воспроизводился в различных молодежных играх и увеселениях (подробнее см.: [Морозов]), восходящих к архаическим формам брачной обрядности. Пародийные (или «фарсовые») черты хорошо заметны в фольклорных текстах — причем как в тех, что до недавних пор еще сопровождали сам свадебный обряд, так и в тех, что в засвидетельствованный фольклористами период бытовали уже отдельно от свадебного действа, однако обнаруживают генетическую связь с древними формами брака и обрядами, их сопровождавшими (таково, по мнению ученых, большинство текстов необрядовой лирики: «В основе любовных песен лежит <…> известная условность, унаследованная от обрядовых действ и обрядовых положений, среди которых народилась песня. В народной поэзии непосредственная лирика занимает лишь очень незначительное место» [Аничков, с. 209]).

Интересно рассмотреть соотношение поэтических средств и образов фольклорных текстов, принадлежащих к двум разным половинам свадебного обрядового действа, предполагающего последование и таким образом вольное или невольное противопоставление ритуальных плача и веселья. Е. В. Аничков полагал, что «различное поэтическое освещение брака <…>, одно мрачное, а другое, напротив, светлое» происходит «при помощи почти что одних и тех же символов» [Аничков, с. 208]. Однако следует заметить, что в силу возможности совмещения и наслоения в одном образе нескольких символических значений эти «одни и те же» образы получают различное иносказательное толкование, что и показывают нижеприведенные примеры.

Одна из «перекличек» текстов свадебного фольклора, относящихся к довенчальному и послевенчальному периодам свадьбы, связана с баней, в которой моется невеста / молодая (для невесты — это баня, в которой она последний раз мылась в родном доме вместе со своими подругами, «смывая» девью красоту, сохранившаяся во многих местных изводах свадебного обряда, причем значение этой бани было столь велико, что подчас даже в местах, бани не знавших — например, в Белгородской области, — все равно удерживалась песня «Растоплялася банюшка» на девичнике; для молодой — это или умывание молодых, проводившееся на второй день, обычно с ряженьем и смехом, или являющийся зеркальным отражением невестиной бани обряд так называемой «шутовой байны»1, известной на Русском Севере, при котором настоящего мытья часто не бывало, а были шутки и игры; возможно также, что в некоторых случаях появление образа бани в текстах послесвадебного периода связано с тем, что в иных местах первую брачную ночь молодые проводили в бане или отправлялись туда сразу после брачной ночи — напр. [Олеарий, с. 143]2).

Изображение бани, истопить которую невеста просит подруг, идеализировано, однако в нем часто сквозит, а иногда и преобладает, печаль по беззаботному девичьему житью:

А мы истопили твою жарку баенку
А уж мы без дыму да без кудрявого,
А уж как без чаду да без едучего.
А мы наносили да, белы лебеди,
А мы ключевой ле воды холодной.
А уж мы нагрели да, белы лебеди,
А мы щёлоков-то тебе цененых.
А уж мы напарили да, красны девицы,
А мы веничков-то тебе шелковых. [^ Русская свадьба, т. 1, с. 450]


Вы бегитё, белы лебеди,
Вы подружки мои милые,
Истопитё баню парную,
Баню парную неугарную,
Уж мне смыть да дивью крáсоту,
Украшеньё мое дéвичьё. [^ Нижегородская свадьба, с. 107]

К сожалению, мне не удалось доискаться каких-либо специфических текстов, сопровождавших «шутову байну», но в фольклорных записях из мест, где этого обряда не было, тем не менее встретились пародийные соответствия печально-прекрасной невестиной бане. Молодая-«гордёна» в песне из Чердынского уезда Пермской губернии, подобно невесте, также требует, чтобы ей истопили баню:

Ой наша гордёна
Ломлива, гордлива:
«Истопите мне баню,
Нагрейте мне шёлок,
Принесите мне веник,
Принесите мне мыло,
Что в ..... уплыло.
Подымите на полочок,
Расчешите хохолочёк!
На полочке тепленько,
У меня в ...... горяченько,
У меня в ..... печка,
У тебя же .... чечка:
Чечка да встала,
В печку попала! [Чесноков, с. 79 — 80]

Другое упоминание — в свадебном приговоре дружки с северо-востока Нижегородской области, который говорился, когда жениха и невесту уводили на первую брачную ночь: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас! Вставайте, отец, мать, благословляйте князя молодого и княгиню молодую на подклет вести, за хохол трясти! <…> Вот вам подýшочки-шоптýшочки, войлочок-пехáльничок, одеялочко подъ..альноё, а вы просите у мамоньки крыночку обздавальную!» [Нижегородская свадьба, с. 202]. Последняя предметная реалия этого приговора опять оказывается связанной с банной темой, в то же время в контексте соседствующих образов и происходящих в это время в рамках свадебного обряда событий легко может быть прочитана как метафорическая замена женского органа невесты (это символическое значение бани проявляется и в следующей загадке с непристойною отгадкой, записанной недалеко от места, где бытовал только что приведенный приговор: «Моховая баня, волосяные двери, один в бане парится, два по прибаннику шарятся» — ФЭ МГУ, лето 2002 г., д. Антониха Антонихинской с/а Варнавинского р-на Нижегородской обл.; исп. Николай Васильевич Белов, 1947 г. р.; соб. В. А. Ковпик, А. В. Кулагина).

Еще один пример отражения серьезных и торжественных моментов свадебного обряда в его фарсовой части связан с обычаем величания молодой женой своего мужа и его родных (как правило, на послевенчальном пиру или — реже — на второй день свадьбы). Мужа она называла по имени и отчеству, а свёкра и свекровь — батюшкой и матушкой. Этот обычай считался весьма важным (и теперь наши нынешние пожилые исполнительницы с большим волнением рассказывают о нем), и многочисленные зрители, в особенности женщины, с замиранием сердца ждали услышать, как молодая назовет чужую мать матушкой.

«Репетиция» этого обряда содержится уже в фольклоре молодежных игрищ и беседок, где часто бывали игры в свадьбу. В разнообразных припевках и календарно приуроченных величальных песнях опевали молодых людей и девушек в качестве женихов и невест; девушки должны были после спетой припевки величать припеваемого им молодого человека:

«Это ходили, женихов припевали — из деревни в деревню. Ой, дак соберемся ведь все дак: “Пошли по женихов на другую беседку!” — “Пошли”. Пошли по женихов. Вот садимся — по женихов пришли, и всем припевали (у нас, кому не хватало, дедушка нашего припевали, Семена Ондреича). Вот поют:

Петр Васильевич умён,
И розумен, и умён:
Где ни пьет, где ни ест —
Домой едёт ночевать:
“Уж ты, Шуронька, розуй,
Доць Ивановна, розуй!” —
“Недосуг, сударь, розуть:
Уж я сына-то качаю,
Перемены себе чаю,
Перемены немалóй —
Себе сношки молодой”.

“Шуринька, величай: Петр Васильевич”. И встаешь, говоришь: “Петр Васильевич”. И парня-то не знаешь — припоют, и не знаешь, парень или старик» (ФЭ МГУ, зима 2003 г., пос. Варнавино Варнавинского р-на Нижегородской обл.; исп. Александра Ивановна Антонова, 1909 г. р.; соб. В. А. Ковпик, А. В. Кулагина; песня — один из типичных для Поветлужья случаев, когда в качестве припевок на молодежных беседках и игрищах и в качестве величаний на свадьбе могли функционировать одни и те же тексты — такие, как это свадебное величание женатому гостю).

Переживания невесты, размышляющей, как ей величать будущего мужа и его родных, отражены и в собственно свадебном фольклоре. В при­читаниях, исполнявшихся до венчания, невеста отказывалась величать или именовать родных жениха, т. к. она пока была не в их власти:

«Как я в сговорёнках сидела, приходила ко мне родная его, жениха-то, сношельница [жена брата мужа] в гости, а я причитала к ёй. Вот она пришла, я села к ёй, ручку на руку полóжила:

Только свет чужая тётушка,
Я не знаю, как тебя назвать —
Только знаю хоть я ведаю,
А назвать тебя не хочется
До поры да мне до времечка,
Ретиво сердце не воротится…»3 [^ Ветлужская сторона, с. 84]


Да погляжу-то я, посмотрю
Да я по всёй пировой избе,
По белой мытой новой горнице —
Да я узрела, усмóтрила
Да я чужова чужéнина.
Да я не знаю, как его назвать,
Да я не знаю, как его звеличéть —
Не назвать бы цюжим именём,
Не звелицéть бы цюжим отцём.
Дак назову я ясным соколом,
А звелицяю сизым гóлубём.
Да ты приди-ко, чужой чуженин,
Да ты ко мне на час на малёшенек
Да на единую минуточку —
А я не для-ради сдарьеця,
Я для-ради свиданьеця.

(ФЭ МГУ, лето 1998 г. Д. Марково Заветлужского с/с Вохомского р-на Костромской обл. Исп. Мария Федоровна Попова, 1908 г. р. Соб. А. Ю. Нешина. Этим причитанием на рукобитье невеста призывает к себе кого-либо из «рукобитников» — мужчин из числа родных и близких жениха, приехавших вместе с его родителями, — чтобы получить от него подарок.)

После венца, когда невесту встречали у дома жениха, ей напоминали о необходимости признать совершившуюся с ней перемену:

Сине море на волнах стоит,
Наша Катя в воздухáх стоит.
Она стоит, стоит повыше всех,
Думу думает покрепче всех:
Как назвать ей свекра батюшком
И свекровку родной матушкой,
Деверьев всех братьями родными
И золовок сестрами родными? [ЛРС, № 280, с. 143 — 144]

«Молодую ведь закрытую привозили, с закрытым лицом. За стол посодют, а тут: “Открыть надо, может, слепая, может, косая?” Жених поднимает платок и целует ее. Уся родня смотрит: привезли хорошую или дурную? Подзывают к столу родителев, тетку, можа, еще родачей, бабку. Наливают, невеста подносит. И каждого называет: “папаша”, “мамаша”, “сестричка”, “братец”» [Русская свадьба, т. 1, с. 90].

В следующем характерном примере (из обрядов второго дня) видно, как настойчиво в обряде предписывалось величание молодою женой своего мужа, своего рода «позиционирование» ее в новом роде, закреплявшее ее место в структуре семьи:

«Молодые мужики кладут молодого во дворе на землю, сами сверху ложатся один на другого. Выходят бабы, каждая своего мужа поднимает: “Иван, Иван! Встань, не поломайся!” Муж встает, жена кланяется ему в ноги, после чего целуются. Наконец, подходит молодая: “Милый друг Иван Васильевич, встань, не поломайся!” Он ломается, не встает. Так зовет она его до 3-х раз. Наконец он поднимается, а она дает ему кнут и кланяется в ноги со словами: “Бей свою жену, чтобы она чужих барашков не любила, а любила бы, знала бы одного своего мужа!”» [Елеонская, с. 208]. Видно, сколь настойчиво требовалось величание мужа от молодой по сравнению с уже обжившимися в своих семьях «бабами».

Наконец, из свадебных величаний, звучавших на пиру, когда невеста уже передана во власть своей новой семьи, видно, что женатый имел полное право требовать от жены величать себя:

^ Как по погребу бочоночек катается,
Тут-то лёли, тут-то лёли, ищё лёлюшки мои4.
Ён катается, рассыпается,
Из бочоночка винцо разливается,
Как Иван над женою он чванится,
Он чванится да черемонится:
«Валентинушка, разуй, Петреевна, разобуй». —
«Я бы рада разобула, да не знаю, как назвать.
Одну ножуньку разула — я Иваном назвала,
А другую разобула — я Ивановичем…»
[^ Русская свадьба, т. 2, № 499, с. 252]

Соединение в этой песне величания мужа с разуванием его — одним из древнейших засвидетельствованных компонентов и одновременно символов брачного обряда (достаточно вспомнить, в какой форме Рогнеда отказала князю Владимиру: «не хочю розути робичича» [ПСРЛ 1, с. 76]) — показывает важность этого момента в ходе свадьбы. Его упоминания в свадебных песнях и причитаниях не случайны; однако оно нашло отражение и в «фарсовых» составляющих свадьбы. Ближе всего к только что приведенному тексту вологодская корильная песня жениху, исполнявшаяся подругами невесты «на смотрах»:

Шуба да пьян[а], да рукав да не пьян.
Стал же рукав напиваться,
Стал же Петро над Симушкой ломаться:
«Симушка, разуй, да Митрофановна, разуй!» —
«Рада, рада бы разуть, да не знаю, как зовут.
Еще так назову, как и люди зовут:
Толстопятый шадрун, долгопятый шадрун!
У тя шея-то колом да голова-то кополом,
Рожа — пряницею, нос — подойницею,
Задница — хлебницей, брюшина — сильницею!»
[^ Русская свадьба, т. 2, № 450]

И, наконец, в составе фарсовой части свадебного обряда иносказательное («ясным соколом», «сизым голубем») или прямое величание уступало место непристойным шуткам вроде подобных:

Не знала невестка, не знала невестка,
Как свекра звать, как свекра звать:
Свекоринушко, свекоринушко,
Хер да херинушко, хер да херинушко.
Не знала невестка, не знала невестка,
Как свекровку звать, как свекровку звать:
П...а-п...юшечка, п...а-п...юшечка.
Не знала невестка, не знала невестка,
Как деверя звать, как деверя звать:
Деверчок-херчок
Да острый кончок. [РЭФ, с. 167] (Пинега)

Пермский вариант этой песни исполнялся, когда вели «молодых в клеть спать»:

Наша-то невестка не вежливая,
Не вежливая да не учесливая,
Не умеет она Николаем назвать:
Николай..й, да Николай..й!
Наша-то невестка невежливая,
Не умеет она батюшку назвать:
Батюш..й да батюш..й!
Не умеет она да золовку назвать:
Золов..й, да золов..й! [Чесноков, с. 96]

Приведенные примеры показывают, что пародийные тексты, появлявшиеся в «фарсовой» части свадьбы, были связаны с фольклорными произведениями, сопровождавшими «узловые» моменты обрядового действа, и использовали их образы и мотивы.

Стиль и образность пародийных текстов, входящих в состав «фарсовых» элементов свадебного обряда возникают как вторичная «надстройка» стилистики и образности «серьезных» жанров обрядового фольклора (причитаний, величаний, заклинательных песен), получающих пародийные параллели в текстах, образующих отдельную общность среди свадебного фольклора, возникающую за счет пародийного искажения не только целых текстов и мотивов, но и стилистики «первичных» по отношению к пародиям жанров. Таким образом идеальная картина художественного мира, создаваемая боль­шин­ством жанров свадебного фольклора, подчеркнуто остраняется и разрушается — возникает шутовской антимир фольклора, служащий пародией на идеал5. Материалом для создания такой пародии служат зачастую устойчивые места и стилистические средства «серьезных» фольклорных жанров, внутри текстов которых и начинается этот процесс комического остранения реальности.

Литература

Аничков — Е. В. Аничков.  Песня // Народная словесность. Под ред. Е. В. Ани­ч­ко­ва, А. К. Бо­роз­ди­на, А. Н. Ов­ся­ни­ко-Ку­ли­ков­ско­го. М., 2002. С. 171 — 218.

Ветлужская сторона — Ветлужская сторона: Фольклорный сборник. Вып. 2. Вступительная ста­тья, составление, примечания и общая редакция А. В. Ку­ла­ги­ной. Нотировка песен Т. В. Ки­рю­ши­ной. Шарья, 1996.

Елеонская — Е. Н. Елеонская.  Сказка, заговор и колдовство в России: Сборник трудов. М., 1994.

КД — Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Ев­гень­е­ва, Б. Н. Пу­ти­лов. М., 1977.

ЛРС — Лирика русской свадьбы. Издание подготовила Н. П. Кол­па­ко­ва. Л., 1973.

Морозов — И. А. Морозов.  «Женитьба добра молодца»: Происхождение и типология традиционных молодежных развлечений с символикой «свадьбы» / «женитьбы». М., 1998.

^ Нижегородская свадьба — Нижегородская свадьба: Пушкинские места, Нижегородское Поволжье, Ветлужский край. Обряды, причитания, песни, приговоры. Изд. подг. М. А. Ло­ба­нов, К. Е. Ко­ре­по­ва, А. Ф. Не­кры­ло­ва. СПб., 1998.

Озаровская — О. Э. Озаровская. Северная свадьба // Художественный фольклор. Вып. 2 — 3. М., 1927. С. 96 — 102.

Олеарий — А. Олеарий.  Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно [отрывки] // «А се грехи злые, смертные»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России. Издание подготовила Н. Л. Пуш­ка­ре­ва. М., 1999. С. 139 — 146.

ПСРЛ 1 — Полное собрание русских летописей. Т. 1: Лаврентьевская летопись. М., 1997.

Русская свадьба — Русская свадьба: В 2-х тт. Сост. А. В. Ку­ла­ги­на, А. Н. Ива­нов. Т. 1. М., 2000; Т. 2. М., 2001.

РЭФ — Русский эротический фольклор. Составление и научное редактирование А. Л. То­пор­ко­ва. М., 1995.

Чесноков — А. Чесноков.  Свадебные обряды и песни «кержаков» // Живая старина. 1911. № 1. С. 57 — 96.

Чухина — А. А. Чухина. Локальные варианты заключительного этапа свадебного обряда Русского Севера: Конец XIX — начало XX вв. // Комплексное собирание, систематика, экспериментальная текстология [фольклора]. Вып. 2: Материалы VI Международной школы молодого фольклориста (22 — 24 ноября 2003 г.). Архангельск, 2004. С. 195 — 199.
Сокращения
ФЭ — Архив кафедры русского устного народного творчества филологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова



1 Довольно подробное описание ее я слышал в докладе А. Чухиной (Архангельск) «Локальные варианты свадебной обрядности на Русском Севере» на заседании VI Международной школы молодого фольклориста «Комплексное собирание, систематика и экспериментальная текстология фольклора», проходившей в Архангельске 22 — 24 ноября 2003 г. (тезисы доклада изданы: [Чухина]). Упоминает об этом обряде и Озаровская [Озаровская, с. 100].

2 Характерно, что в одном из вариантов сказки о набитом дураке мать Маланья, поучая сына, что говорить встреченной свадьбе, выдает формулу, указывающую на то, что молодые отправлялись именно в баню:

^ Дай вам Господи
Парна баенка,
Шелков веник,
Мыльной щёлок,
Мягка перина,
Сход да совет.

(ФЭ МГУ, лето 1963 г., д. Харёво Печниковского с/с Каргопольского р-на Архангельской обл. Исп. Ульяна Петровна Харёва, 78 лет. Соб. Т. А. Арестова [ФЭ 04: 8780].)

В баню же (которая в этом случае выступает как смеховой антипод церкви) отправляется и Лжедмитрий с Мариной Мнишек:

На вешней праздник, Николин день,
В четверг у Расстриги свадьба была,
А в пятницу праздник Николин день,
Князи и бояра пошли к заутрени,
А Гришка Расстрига он в баню с женой;
На Гришке рубашка кисейная,
На Маринке соян хрущетóй камки.
А час-другой поизойдучи,
Уже князи и бояра от заутрени,
А Гришка Расстрига из бани с женой. [КД, с. 63]

3 Важное значение, какое в обряде придается наречению человека тем или иным именем, связано с уходящими своими корнями в мифологическое мировоззрение представлениями о тождестве вещи или явления и имени — и, как следствие, о действенности произносимого слова и его власти вызвать к жизни то, что поименовано. Вообще слово — наиболее верное и сильное средство воздействия на окружающий мир наших далеких предков, в силу неразвитости цивилизации весьма ограниченных в выборе иных способов влияния на природу.

Невеста, величая свекра отцом, а свекровь — матерью, именно тогда и занимала отведенное ей место среди членов рода жениха и сама признавала их власть над нею.

Напротив, то, что в нижеследующем похоронном причитании ни одно из именований к покойной не подходит, означает, что покойная уже неподвластна плачущим родственникам и повлиять на нее и заставить вернуться возможности нет:

«А это опускают на кладбище или из избы несут:

Только свет, моя желанная,
Ты родная моя тётушка,
Ой, дак я не знаю, как тебя назвать:
Назову да свечой местною —
Свеча местная растопится,
Назову да золотой казной —
Золота казна россыплется.
Ой, дак видно, нам с тобой росстанюшки!» [Ветлужская сторона, с. 142 — 143]

4 Припев после каждого стиха далее не приводится.

5 Тем самым, кстати говоря, сам идеал только укрепляется, становясь более резко очерченным и осознанным за счет противопоставления со своим комическим «двойником». Скомороший антимир хранит в себе память о мире идеальном.