Реферат: Напольских В. В. (Ижевск) Булгарская эпоха в истории финно-угорских народов Поволжья и Предуралья

Напольских В. В. (Ижевск)

Булгарская эпоха в истории финно-угорских народов Поволжья и Предуралья


I. Этническая карта Среднего Поволжья и Предуралья в булгарскую эпоху.


Несмотря на ограниченность раннесреденевековых письменных источников по истории региона, они позволяют хотя бы в общих чертах отследить эволюцию его этнической карты в булгарское время.

Для начала средневековья у нас имеется переданный в труде готского историка Иордана список народов, покорённых готским «королём» Эрменриком / Германариком (жил в середине IV в.), представляющий собой скорее всего какой-то итинерарий (перечисление народов и стран на пути от Балтики на Волгу и далее вниз по ней) первых веков нашей эры. Новейшая публикация «Гетики» Иордана представляет текст списка в следующем виде: “thiudos: Inaunxis Vasinabroncas Merens Mordens Imniscaris Rogas Tadzans Athaul Nauego Bubegenas Coldas” [Иордан, 116]. Его следует интерпретировать как сильно испорченный фрагмент текста на готском языке [Анфертьев 1994: 150-151], оригинал которого в части, касающейся интересующих нас территорий от Прибалтики до средней Волги можно восстанавливать примерно как “*þiudos: in Aunxis Vas, in Abroncas Merens, Mordens in Miscaris, Ragos stadjans / stadins [Athaul Nauego Bubegenas Coldas]”1 и переводить: ‘[покорил] народы: в Аунуксе2 – весь, в Абронкасе (?)3 – мерю, мордву в Мещере4, [по] Волге5 местности [атаул, навего, бубегенов, кольдов]’.

Со стоящим в этом списке на первом месте народом *Vas традиционно принято соотносить предков вепсов (старое самоназвание BepS < *vepsч), Весь древнерусских источников. Народ этот играл важную роль в международной торговле по волжско-балтийскому пути и, возможно (как принято считать со времён работ К. М. Френа начала XIX в.), продолжает упоминаться затем в арабско-персидских источниках X–XII вв., прежде всего – у Ибн Фадлана (первая половина X в.) под именем вису (ﻭﻴﺳﻭ ): “Царь <булгар> рассказал мне, что за его страной на расстоя­нии трех месяцев пути есть народ, называемый вису” [Ибн Фадлан: 135]. Здесь, однако, имеются некоторые проблемы: в ряде источников более позднего времени (Йакут – кон. XII – нач. XIII в., Закарийа ал-Казвини – сер. XIII в. и др.) сохраняется написание вису, тогда как другие, в том числе и весьма ранние авторы (ал Бируни – первая половина XI в., ал Марвази – первые десятилетия XII в. [Göckenjan, Zimonyi 2001: 45] и др.) пишут ису (ﺍﻴﺳﻭ ). Написание ису, по-видимому, даёт и единственный изданный манускрипт второго после Ибн Фадлана арабского автора, лично получившего информацию об этом народе в Волжской Булгарии – ал Гарнати [Чураков 2001] 6. Понятно, что форма ису уже гораздо менее напоминает древнерусское название вепсов, Весь, и нуждается в иной интерпретации. О проблеме вису / ису см. также ниже. Нельзя, однако, не отметить, что исчезновение Веси, а также и вису / ису со страниц исторических источников в XIII–XIV вв. связано, видимо, именно с гибелью Волжской Булгарии и с прекращением активной торговли с Севером и Балтикой по Волжскому пути.

Из известных нам народов Среднего Поволжья в списке Иордана имеются, таким образом, лишь упоминания мери и мордвы – при этом в случае с мордвой перед нами экзоэтноним, и нельзя быть уверенным, что под ним скрываются именно мокша и эрзя (присутствие мордовских языков в Среднем Поволжье, однако, чётко маркируется прамордовской формой названия Волги *RaUa – см. прим. 5).

Во втором по времени источнике – известном письме хазарского кагана Иосифа сановнику кордовского халифа Хасдаю ибн Шапруту (960-е гг.) отражена ситуация конца VIII – середины IX в., то есть практически в момент прихода булгар в Среднее Поволжье. Здесь находим следующий список народов: “Бур т с, Бул г р, С вар, Арису, Ц р-мис, В н н тит, С в р, С л виюн”. Названия эти ещё П. К. Коковцов предложил интерпретировать как: Бур т с – буртасы, Бул г р – булгары, С вар – сувары, город Сувар в Волжской Булгарии, Арису – мордва-эрзя, Ц р-мис – черемисы, марийцы, В н н тит – вятичи, С в р – северяне, С л виюн – славяне в целом или, возможно, новгородские словене [Коковцов 1932]. Здесь впервые появляется упоминание марийцев – под их старым, по всей вероятности тюркским по происхождению названием черемисы: тат. VirmЙA, чув. SarmКs < тю. *Ver- ‘войско’. К мотивации семантики имени черемис (‘воинственный’ – ?) в тюркских языках ср. противоположную по значению этимологию имени чуваш: чув. VКvaA < тю. *jawaA ‘мирный, тихий’ [Räsänen 1969: 175], об этой оппозиции см. ниже.

Предполагается, что и мордва-эрзя здесь впервые упоминается под своим собственным именем, что в общем-то понятно: тюрки (в том числе хазары и булгары), по-видимому, не знали иранского этникона *mord- (см. выше примечание к Mordens Иордана), и использовали мордовские самоназвания (ср. тат. mu{Ay ‘мордва (изначально – мокша)’, чув. irSe ‘мордва (изначально – эрзя)’. То же находим и в ранних источниках, информация которых происходит из степного, тюрко-монгольского мира: Гийом де Рубрук (сер. XIII в.) упоминает народ Moxel (мокша, слово получено Рубруком от татар), живущий к северу от Танаиса, за которыми (далее на север) живут “Merdas, которых латиняне называют Merduinis” (вероятно – эрзя, точнее – мордва в целом, слово получено, видимо, от русских и соотнесено с известным по византийским источникам термином) [Карпини, Рубрук: 108-109], Рашид ад-Дин (конец XIII – начало XIV в.) пишет о народах мокша и арджан (видимо, мокша и эрзя), вообще не используя слова мордва [Рашид ад-Дин: 96].

Проблема, однако, состоит в том, что в краткой редакции письма кагана иосифа Иосифа указывается, что народов, живущих по главной реке хазарской страны – девять (названий их краткая редакция не даёт), тогда как в приведённом выше списке только восемь названий. Поскольку большинство названий совпадают с исторически известными и твёрдо идентифицируются, возникает соблазн разложить имя Арису (אךיסו) на два составляющих и увидеть в нём сразу два этникона: Ар(у) и (В)ису, которые упоминаются как названия народов и областей, подвластных Волжской Булгарии у ал-Гарнати (см. ниже). В пользу такого чтения есть и существенный филологический аргумент: если бы Арису (אךיסו) действительно передавало этноним эрзя, трудно было бы объяснить появление буквы йод в середине слова: ни в самом самоназвании мордвы-эрзи, ни в его чувашском производном irSe на этом месте нет никакого гласного, не видно причин его появления и с точки зрения адаптации к языку и письменности источника. Кроме того, если Арису – это Ар(у) и (В)ису, то и порядок перечисления народов в пространной редакции письма кагана Иосифа становится более логичным: Нижняя Волга – буртасы, Казанское Поволжье – булгары и сувары, Прикамье – Ару (см. ниже), там же – Ису (см. ниже) или (если Вису = Весь) вверх по Волге от устья Камы, Нижегородско-марийское Поволжье – черемисы, бассейн Оки – вятичи, левобережье верхнего Днепра – северяне, далее – славяне в целом.

В начале XII в. русский летописный свод перечисляет “инии языци, иже дань дають Руси: Чюдь, Меря, Весь, Мурома, Черемись, Мордъва, Пермь, Печера, Емь, Литва, Земигола, Корсь, Норома, Либь” [ПВЛ I: 13]. Нельзя не заметить некоторого сходства начальной части этого списка с начальной частью готского итинерария Иордана (в особенности, если иметь в виду возможную связь др.-рус. Чудь с гот. þiuda ‘народ’), однако среди народов Поволжья уже утвердились черемисы (марийцы) и впервые присутствует Пермь – уже древнерусский вклад в этнотопонимию северо-востока Восточной Европы ( приб. ф. perч maa ‘задняя земля’), название, которым не позднее чем с конца XIII в. обозначаются земли на Вычегде и верхней Каме, населённые в том числе и предками коми. Из народов, населявших в более поздний период северную периферию Волжской Булгарии в названных источниках отсутствует пока прямое упоминание только чувашей и удмуртов. Такому странному отсутствию сведений о двух крупных народах края может быть предложено объяснение социально-политического порядка (см. ниже), однако и они могут быть хотя бы предположительно обнаружены в источниках.

Первое упоминание если не удмуртов как таковых, то по крайней мере географического термина, который дал начало названию удмуртов в тюркских языках Поволжья (тат. ar ‘удмурт’) можно видеть в сообщении Абу Хамида Ал-Гарнати (сер. XII в.) о находящихся к северу от Булгара двух областях, жители которых платят харадж (дань, налагавшуюся на немусульман) царю булгар – Ису (именно ису, а не вису, как в русском издании – см. выше и прим. 6) и Ару, в которых добывают шкурки бобров, горностаев и белок, и за которыми находится область Йура (см. ниже) [Ал-Гарнати: 31-34]. В Ару ал-Гарнати можно видеть общетюркскую основу *ar(y) (> тат. ary) ‘та, противоположная сторона’: так по всей вероятности могли называть булгары правобережье Итиля (Белой – Камы – Волги). Позже этот термин стал, видимо, обозначать население за Итилем и основной народ, его составлявший – удмуртов, вследствие чего потомки булгар, татары до сих пор называют удмуртов ar то есть, собственно, ‘заречане’ [Белых 1996]. Область Ару Ал-Гарнати, однако, ещё вряд ли следует соотносить специально с удмуртами (и уж тем более нет никаких оснований видеть здесь упоминание придуманного местными учёными «удмуртского княжества» с центром в Арске) – скорее всего в булгарскую эпоху это название относилось к обширным областям правобережья нижней Камы, Вятско-Камского междуречья и Верхнего Прикамья, которые находились или под непосредственным контролем Волжской Булгарии, или, во всяком случае, в сфере её экономического и политического влияния (см. ниже).

Если принять предложенное выше чтение названия ^ Арису письма кагана Иосифа как Ар(у) + (В)ису, то в сообщении ал-Гарнати можно видеть упоминание тех же двух этниконов. Применение понятия “заречье” (тю. *ar(y)) к землям за Итилем ещё в IX в. (время происхождения информации письма кагана Иосифа), то есть практически в период появления булгар в Прикамье выглядит даже более естественно, чем в XII в., когда булгары в той или иной мере уже освоили закамские территории. Однако, в то время как для Ару имеется вполне приемлемая этимология, для Ису – если принимать именно такое чтение и, соответственно, отрицать связь данного этникона с именем вепсов – ничего вразумительного предложить пока не представляется возможным. Локализовать страну Ису следует к северу от Булгарии, в 20 (по ал-Марвази) или 30 (ал-Гарнати) днях пути – информация также ничего не дающая, поскольку не ясно, какие дни пути имеются в виду: на судах по реке, пешком, верхом или зимой на лыжах с собачьими нартами. Возможность того, что Ису – это Верхнее Прикамье, район распространения родановской и поломско-чепецкой культур (гипотеза впервые предложена, кажется, независимо М. В. Талицким [Талицкий 1941: 47] и Р. Хеннигом [1961: 251] и поддерживается сегодня различными исследователями) вполне допустима, учитывая указанное расстояние, посредство Ису в булгарской торговле с Йурой, время упоминания Ису в источниках и характер взаимоотношений Ису с Булгарией (см. ниже), но пока нет возможности осуществить ономастическую привязку этого этникона или пока не удастся найти новых, более конкретных аргументов в пользу этой версии, она останется недоказуемой. Точно так же следует пока признать нерешённой проблему соотношения названий Вису и Ису в арабско-персидских источниках: не исключено, что здесь имеет место, например, контаминация имени вепсов и какого-то неизвестного названия из Верхнего Прикамья. Для решения этих вопросов требуются дальнейшие специальные разыскания.

Предки чувашей впервые упоминаются, по-видимому, только в русском источнике начала XIII в. – в «Слове о погибели Русской земли»: “Буртаси, Черемиси, Веда и Моръдва бортьничаху на великого князя Володимера”. Название Веда «Слова о погибели…» представляет собой заимствованное в древнерусский язык мордовское название чувашей veTke (основа veD- – ср. veDeN ‘чувашский’) [Мокшин 1991: 33–34]. Этимология этого названия не ясна: предполагаемая Н. Ф. Мокшиным связь его с названием территориальной группы удмуртов Ватка невозможна, поскольку последнее заимствовано из русского Вятка, и называть себя так чепецкие удмурты стали безусловно гораздо позднее времени фиксации мордовского названия чувашей в «Слове о погибели…» (см. также ниже и прим. 12). Можно предполагать связь с морд. veD ‘вода’, если этим словом в мордовских языках могли в прошлом назвать большую реку, например Волгу (это, впрочем, остаётся всего лишь предположением), тогда veTke – ‘поречане, живущие но большой реке’. С другой стороны, возможна связь с названием славянского племени вятичей (в конечном счёте – от того же слав. *vшt- ‘большой’, что и название реки Вятки, хотя кроме выведения их от одной основы ничего общего в происхождения двух этих имён нет), которые фиксируются рядом с мордвой-эрзей уже в письме кагана Иосифа (см. выше), но в этом случае надо предполагать заимствование в мордовский уже после падения носовых в восточнославянском (что допустимо) и перенос названия со славян-вятичей на чувашей (что трудно объяснить).

Таким образом, можно констатировать, что к концу булгарской эпохи, в XIII веке, в Среднем Поволжье и Предуралье уже в том или ином виде присутствовали все местные финно-угорские народы и чуваши. По всей вероятности, именно существование в регионе мощного государственного образования, его экономическое, политическое и культурное влияние сыграли решающую роль в оформлении этнической карты края.

Нельзя не сказать и о расширении границ земель, известных арабско-персидским географам на севере в булгарское время: по-видимому, начиная с сообщения Ибн Фадлана (предположение Б. Н. Заходера [Заходер 1967: 59] о более раннем источнике этих сведений пока ничем не подтверждено) далее на север за народом Вису (см. выше) упоминается страна и народ Йура, ведущий торговлю мехами с купцами из Вису и Булгарии, которые добираются на север по снегу на санях, влекомых собаками (у ал-Бируни, ал-Марвази и ал-Гарнати в XI–XII вв. в функции посредников выступают Ису – см. выше, а в качестве средства путешествия описываются и лыжи [Ал-Гарнати: 31-35; Göckenjan, Zimonyi 2001: 262] – чуть ли не впервые в арабско-персидской литературе!); за Йура находится море мрака, на берегах которого живут дикие люди, и где добываются клыки некоей рыбы (имеется в виду морж), пригодные для изготовления разных поделок [Заходер 1967: 59-69]. В этом северном народе Йура следует видеть Югру древнерусских источников – страну и её население на крайнем северо-востоке владений Новгорода, вероятно – в левобережье нижней Оби (о локализации и этноязыковой привязке Югры см. [Напольских 1998]). Поскольку эта тема появляется в сообщениях путешественников, непосредственно побывавших в Булгарии (Ибн Фадлан прямо сообщает о получении информации о Севере от самого булгарского царя), источник этих сведений понятен: именно торговая активность булгарских купцов расширила северные границы ойкумены для всего мусульманского мира7.


II. Взаимодействие местного населения с Волжской Булгарией и формирование народов края.


С началом булгарской эпохи в Среднем Поволжье необходимо должны были произойти существенные изменения в расселении, в экономической, социальной, военной и культурной жизни финно-угорских народов региона. Племенной верхушке местных, преимущественно финно-угорских по языку народов предстояло в IX–X вв. решить впервые возникшую перед ней политическую задачу: выработать и провести в жизнь стратегию взаимоотношений с возникшим в регионе государственным образованием, Волжской Булгарией. Появление в Среднем Поволжье первого государства с определяемой им стабильной военно-политической обстановкой, интенсивным развитием экономических связей и вместе с тем – с неизбежной прямой и косвенной эксплуатацией местного населения – имело для местной элиты и плюсы и минусы и могло сформировать два направления её поведения. С одной стороны должно было иметь место стремление сохранить независимость, то есть – власть местной племенной верхушки над соплеменниками, а для этого – попытаться защититься (едва ли такие попытки могли быть успешными при очевидном военно-политическом неравенстве сторон), или по крайней мере как-то дистанцироваться и в идеале просто уйти от державного соседства. С другой стороны, представители местных племенных верхов могли попытаться интегрироваться в экономическую, а возможно – и в политическую систему государства и попробовать извлечь из этого определённые выгоды: опираясь на эту систему и оказывая ей определённые услуги, закрепить своё господство над соплеменниками, придать ему регулярный характер.

Несмотря на отсутствие прямых письменных источников, даже по косвенным лингвистическим и археологическим данным можно предположить, какой вариант поведения избрала верхушка того или иного из перечисленных выше народов края, живших в Поволжье и Предуралье к началу булгарского времени.

Как было показано С. К. Белых [Белых 1999], район обитания носителей пермского праязыка (языка-предка удмуртского и коми) должен был в конце I – начале II тыс. н. э. находиться в Среднем (Пермско-Сарапульском) Прикамье (районы распространения наследующих камской гляденовской культуре ломоватовской, неволинской и поломско-чепецкой археологических культур). Именно из этих районов (Верхнее и Среднее Прикамье, бассейны Сылвы и Чепцы), согласно наблюдениям археологов, наблюдается в IX–X вв. значительный приток населения на территорию Волжской Булгарии, принесшего туда, в частности, прикамские формы керамики [Хлебникова 1984: 223–225; Белавин 1990]. Имеющиеся попытки интерпретации этих фактов в археологической литературе (обзор см. [Иванов 1998: 107–109]) ограничиваются в основном гипотезами о выводе на нижнюю Каму и среднюю Волгу среднекамских жителей булгарами, нуждавшимися в земледельческом населении на захваченной ими территории. Отрицать правомерность такого предположения невозможно, но следует при этом иметь в виду и интересы самого этого населения: образование в Среднем Поволжье булгарского государства означало для прикамских земледельцев-пермян возникновение возможности стабильного ведения земледельческого хозяйства в условиях, определяемых своего рода «общественным договором» с правителями Волжской Булгарии. Такая перспектива не могла не быть привлекательной как для населения в целом, так и в особенности для племенной верхушки, которая при врастании в социальную структуру булгарского государства гарантировала себе господство над соплеменниками. Естественно, необходимо учитывать и выгоды торговли по Волге, культурного обмена, относительную защищённость от по крайней мере случайных грабительских набегов степняков и т. д.: факторов, которые привлекали прикамское население в Булгарию было достаточно много, и отмеченное переселение не следует объяснять только насилием со стороны булгар. Очевидно, те же самые факторы действовали не только для верхне- и среднекамского населения, но и для пермян, обитавших к моменту прихода булгар на нижней Каме и её притоках, которые также могли вливаться в состав формирующихся пермоязычных территориальных групп в составе населения Волжской Булгарии.

По-видимому, с формировавшимися таким образом в IX–X вв. пермскими группами на нижней Каме и её притоках и следует связывать начало сложения удмуртов и бесермян. Первоначальным центром этого района могло быть Елабужское городище [Казаков 1997: 39], затем – удельный центр Казанского ханства Арск, где, по преданиям местного удмуртского населения, жил удмурт эксэй ‘удмуртский царь’8 и где имеются субстратные ойконимы удмуртского происхождения. Именно на нижней Вятке должны были столкнуться марийцы с носителями самоназвания *odг-mort (> удм. udmurt), от которого происходит марийское название удмуртов odo-mari [Напольских, Белых 1994.]. Отсюда позднее, в XIV–XV вв., по-видимому одновременно с переселением булгарских групп – предков чепецких (нукратских, каринских) татар (о нём свидетельствует булгарская эпитафия XIV в. из с. Гордино на Чепце), предки удмуртов и бесермян также проникают на север, на нижнюю Чепцу, где складывается группа удмуртов-Ватка, до второй половины XVI в. (см. прим. 8) подчинявшаяся татарским каринским арским князьям и образовавшая основу чепецких удмуртов. Здесь же следует помещать и исходную территорию миграций на северо-восток предков другой территориальной группы удмуртов – Калмез, расселившихся в бассейне р. Кильмезь. В ходе этих переселений предки удмуртов ассимилировали пермское население Вятско-Камского междуречья (см. ниже).

Примерно в то же время, когда часть пермян переселяется со средней Камы на нижнюю, в пределы Булгарского государства, другая их часть выбирает противоположную стратегию «ухода», и сдвигается на нижнюю и среднюю Вычегду и её притоки, где складывается вымская культура X–XIV вв., соотносимая обычно с летописной Пермью Вычегодской, предками коми-зырян [Савельева 1985: 13-19] 9. Собственно, речь идёт скорее даже не столько об уходе, а об иной экономической, политической и культурной ориентации: для прикамского населения, переместившегося на Вычегду большее значение имели связи не с Булгарией, а с Русью, причём интенсивность этих связей непрерывно нарастает и в них вовлекается и население Верхнего Прикамья. В дальнейшем это находит отражение в замещении в коми языке потенциальных булгаризмов заимствованиями из (древне)русского языка [Насибуллин 1992], крещении предков коми и, в конечном счёте, в распаде пермского языкового единства [Белых 1995].

Часть пермского населения Среднего и Верхнего Прикамья оказывается в тесной связи с булгарами, оставшись на прежних местах своего обитания: в бассейне Чепцы и на верхней Каме к IX–X вв. складывается целая сеть укреплённых поселений (памятники типа Анюшкара и Рождественского городища на верхней Каме, Иднакара и Дондыкара на Чепце)10, на которых очевидно присутствие более (на Каме) или менее (на Чепце) заметного булгарского населения. Судя по характеру укреплений, которые не могли служить для обороны против правильно ведущейся профессиональным войском осады (обратим внимание на такой оборонительный недостаток городища Иднакар, например, как отсутствие источника воды на нём), по относительно небольшой площади этих поселений, по отсутствию на них следов каких-либо политарных органов, резиденций правителей и т. п., и учитывая многие другие соображения, ясно, что эти городища представляли собой по сути дела возникшие на территории местных племенных центров городки-фактории, управляемые, возможно, местной знатью с опорой на присутствующую там группу булгар или (см., например, Рождественское гор. с его мусульманским кладбищем, мусульманские могилы на Анюшкаре, возможные мусульманские захоронения на гор. Иднакар и др. [Ленц 1999; Крыласова, Белавин, Ленц 2003]) непосредственно такими военно-купеческими булгарскими группами. Основным предназначением этих факторий был скорее всего сбор пушнины, её складирование и подготовка к отправке в Булгарию – правомерно было бы поставить вопрос: можно ли говорить о равноправной торговле добывавшего пушнину местного населения с булгарами, сопоставимы ли объёмы импортных (булгарских и восточных вообще) ценностей, находимых на городищах с объёмом добывавшихся местным населением и концентрировавшихся на этих городищах мехов (широко известно обилие костей неполовозрелых бобров на Иднакаре, свидетельствующее о массовом истреблении пушных зверей – ср., например, резко контрастирующую с этим единичность находок восточных серебряных монет непосредственно на городищах [Иванов 1998: 110-113, 128-130, 143]). Естественно, на этих факториях жили и обслуживающие нужды их обитателей и окружающего населения ремесленники, развивались ремесло и торговля.

Базовая связь верхнекамско-чепецких городищ с Волжской Булгарией очевидна уже судя по самому времени их существования: их рост начинается в IX–X вв. одновременно со сложением булгарского государства, упадок наступает в XIII в. в период монгольского нашествия и первого разгрома Булгарии, а к концу XIV в. практически все эти городища окончательно прекращают своё функционирование – одновременно с гибелью Волжской Булгарии как самостоятельного политического и экономического образования. Примечательно, что до сих пор никому по-настоящему не удалось объяснить причину такого внезапного конца верхнекамско-чепецких городищ (кстати, практически отсутствуют и более или менее точные датировки гибели отдельных городищ!): все археологические размышления по этому поводу сводятся разве что к фиксации на поселениях наконечников стрел, следов пожара и т. п., что, естественно, ещё не доказывает гибель городищ в результате их разгрома. Причиной был, видимо, не мнимый разгром сразу всех верхнекамско-чепецких городищ неизвестной монгольской (или русской) зондеркомандой, а гибель Волжской Булгарии и исчезновение вместе с ней экономической, социально-политической и военной базы этих центров.

По всей вероятности, основное население верхнекамско-чепецких городищ, происходившее с территории пермской прародины (см. выше) говорило на диалектах позднепрапермского языка, которые, благодаря активной культурно-экономической позиции этого населения, должны были контактировать с одной стороны с доудмуртскими пермскими диалектами с территории Волжской Булгарии, а с другой – с более северными докоми диалектами верхней Камы и Вычегды, благодаря чему обеспечивалась лингвистическая непрерывность позднепрапермского языкового континуума в IX–XII вв. [Белых 1995а]. Думается, не имеет смысла пытаться аттестовать эти диалекты как предковые специально для (северно)удмуртского или коми(-пермяцкого) языков, как это делается в археологической литературе: во-первых, для названного периода едва ли возможно провести такую границу в принципе (окончательный распад прапермского единства следует датировать во всяком случае не ранее начала XIII в. [Белых 1999: 252-253]). Во-вторых, такой дихотомии просто не существует: в финальный период существования прапермской общности могли и должны были существовать многочисленные диалекты, кристаллизация которых в удмуртский и коми языки происходила позже в ходе не дивергентных, а интеграционных социальных процессов (аналогичным образом, например, абсурдно было бы называть язык северян русским или украинским, или язык кривичей – русским или белорусским)11.

Как было уже указано выше, есть возможность допускать, что создатели верхнекамско-чепецких городищ были известны в арабско-персидских источниках как народ и страна Ису – возможно, именно данное слово отражает не дошедшее до нас самоназвание этого населения. Посредничество Ису в булгарской торговле с Йурой, о котором сообщают источники, возможно отражает тот факт, что древнепермское население, по-видимому, ещё в XI–XII вв. проникало на нижнюю Обь, в район, где следует помещать летописную Югру, и оставило там памятники в виде городищ Перегребное I и Шеркалы I/2, близких вымским и родановским [Пархимович 1991]. Именно из какого-то пермского (прапермского) диалекта было заимствовано и само название Югра в древнерусский, а оттуда – в булгарский язык (см. прим. 7).

После разрушения системы верхнекамско-чепецких городищ в период гибели Волжской Булгарии, в условиях прерыва старых торговых связей и вообще достаточно нестабильного в военном, политическом и экономическом отношении периода конца XIV –XV вв. их жители должны были перейти к жизни малыми земледельческими поселениями вдали от больших рек, чем и объясняется загадочный хиатус в археологических памятниках на значительной части указанной территории в указанное время. Единичные городища могли какое-то время продолжать своё существование уже как сугубо местные оборонительные и политические центры, но со временем население начинает тяготеть к новым, складывающимся или усиливающимся уже только к началу XV вв. центрам: русской Вятской земле и центру татарских арских князей в Карино – на Чепце – и к выросшему на крайней периферии ареала верхнекамско-чепецких городищ, в контактах с Зауральем, Вычегдой и Новгородом центру в Чердыни – Великой Перми. Таким образом парапермяне-потомки создателей верхнекамско-чепецких городищ входят в состав северных удмуртов-Ватка (т. е., вятских удмуртов, удмуртов Вятской земли12) и коми-пермяков, населения Великой Перми.

Принципиально возможным было также вступление местной финно-угорской племенной верхушки в союзнические, прежде всего военные отношения с булгарами на территориях, которые не могли быть по тем или иным причинам поставлены под непосредственный контроль булгарской администрации, но при этом являлись важными в военно-политическом отношении – подобно поселениям германцев и других варваров-федератов на границах Римской империи. Такая ситуация могла сложиться на землях между Булгарией и Русью в Среднем Поволжье, на территории современной Башкирии – на восточной периферии Волжской Булгарии и в булгарско-хазарском пограничье на юге. Для рассмотрения истории финно-угорских народов особенно интересен северо-запад булгарских земель, лесной ветлужский край на левобережье Волги. Эти земли в сер. I тыс. н. э. заселяются продвигавшимися сюда с юго-запада племенами, оставившими памятники типа Младшего Ахмыловского могильника, которые в VIII в. достигают Вятки, ассимилириуют местное постазелинское население и таким образом составляют основу для сложения марийского народа [Никитина 1996]. Эти территории не представляли большого интереса для булгар, поскольку – в отличие, например, от Вятки и Камы или Волги – не слишком удобные для судоходства реки края не образовывали путей ни к пушным богатствам Сибири, ни к Балтике и Западной Европе. Однако, с другой стороны, необходимо было учитывать опасность военных экспедиций и последовательной экспансии Руси на этом направлении.

В этих обстоятельствах силы, которые необходимо было бы затратить для установления прямого контроля и управления над древнемарийским населением едва ли оправдывали те выгоды, которые от такого установления можно было бы получить: рациональнее было просто иметь это население в роли своего рода федератов-союзников при возможных конфликтах с Русью. Правобережье же Волги, современная Чувашия, подвергалось более интенсивной булгаризации, поскольку между этими территориями, представлявшими к тому же бóльшую ценность для развития сельского хозяйства, и Русью лежали ещё мордовские земли, выполнявшие роль буферной зоны.

Видимо, в этих различиях, а также, возможно, в остающихся нам неизвестными особенностях политики местной племенной верхушки и лежит причина расхождения путей этноязыкового развития предков марийцев и чувашей в булгарскую эпоху. Сложение обоих этих народов на едином в культурном и антропологическом отношении субстрате не подлежит сомнению: об этом однозначно говорит и близость антропологических типов, представленных у чувашей и марийцев, и особенности материальной культуры, начиная от традиционного костюма и пищи и кончая музыкальными инструментами (причём здесь принципиально важна общность не только внешних форм, но и терминологии), и, наконец, само горномарийское название чувашей suasla marК букв. ‘татарский мариец’. Обилие чувашских заимствований в марийском языке [Räsänen 1920] указывает на то, что, собственно говоря, марийцы сложились в результате того же процесса булгаризации местного (скорее всего финно-волжского по языку) населения, что и чуваши, только в случае с марийцами процесс языковой ассимиляции не дошёл до конца. Аналогию этой этноисторической ситуации можно найти, например, на Балканах: албанский язык содержит, наверное, не меньше разновременных романских элементов, чем аромунские диалекты, но процесс превращения его в романский язык всё-таки не завершился.

Здесь вновь уместно вернуться к рассмотренной выше оппозиции этнонимов черемис < тю. *Ver- ‘войско’ и чуваш < тю. *jawaA ‘мирный, тихий’. Эта оппозиция довольно точно соответствует роли, которую играли оба народа в более позднее время в противостоянии Москвы и Казани, но, судя хотя бы по фиксации первого этнонима уже в письме кагана Иосифа в X в. (происхождение информации – на век раньше), может быть транспонирована и в булгарскую эпоху и отражать позицию племенной верхушки обеих групп во взаимоотношениях с булгарами (ср., например, термины мирные и немирные инородцы по отношению к сибирским и кавказским народам в русском языке XVIII-XIX вв.).

Позиция племенной верхушки мордвы в ситуации складывающегося противостояния Руси и Булгарии была, видимо, в некоторой части близка марийской. Мордовский князь Пургас по русским летописным сообщениям в начале XIII в. неоднократно и весьма успешно воевал против русских, но второй известный нам по летописным источникам мордовский персонаж, Пуреш / Пурейша, имевший, возможно половецкое происхождение, напротив, воевал против Пургаса и находился в договорных отношениях с Юрием Долгоруким [Мокшин 1991: 38-41]. В дальнейшем и у мордвы и у марийцев такая поляризация в политической ориентации (на Русь или на Булгарию, позже – Казань) отдельных групп углубляется.

Рассмотрение истории народов Поволжья и Предуралья в ракурсе их различных взаимоотношений с Волжской Булгарией позволяет дать предположительное объяснение отмеченному выше странному отсутствию удмуртов и чувашей в ранних письменных источниках. Именно для этих двух народов следует предполагать наиболее последовательную интеграцию в состав населения Булгарии, в котором они по всей вероятности заняли определённую социально-экономическую, сословную нишу. Поскольку источники, которыми мы располагаем – внешние по отношению к Булгарии (собственно булгарских документов кроме эпитафий у нас нет, свидетельства арабских и персидских авторов, хотя порою и получены на месте, также представляют собой всё-таки «взгляд со стороны»), не удивительно, что органично включённые в булгарское общество предки удмуртов и чувашей просто оставались не замечены внешними наблюдателями, а если и попадались им на глаза, то воспринимались не как иноэтнические и иноязычные, самостоятельные в военном и политическом отншении единицы, а просто как социальные группы внутри булгарского народа, вследствие чего не было необходимости отмечать их присутствие.

Переходя к третьей части очерка, имеет смысл проиллюстрировать здесь, как нюансы лингвистического анализа булгарских заимствований в финно-угорских языках могут помочь в реконструкции средневековых взаимоотношений носителей этих языков и булгар. В удмуртском языке имеется слово v2t-kцrS ‘подушная подать, налог’, являющееся композитом, второй компонент которого, kцrS считается булгарским заимствованием – ср. чув. {2rКS / {2rSК ‘подушная подать, общественные сборы’; это слово, в свою очередь, является арабским заимствованием, и традиционно его выводят из араб. HarяJ (ﺨﺭﺍﺝ) ‘поземельный налог, подушная подать с немусульманского населения’ [Wichmann 1903: 73–74]. Налог харадж по сообщению арабско-персидских источников якобы платили северные соседи (см. о Вису и Ару выше) царю булгар. Казалось бы, всё ясно, но здесь есть, однако, одна тонкость: дело в том, что выводить чув. {2rКS / {2rSК (и, соответственно, удм. kцrS) из араб. HarяJ с долгим я во втором слоге трудно: долгий гласный должен был сохраниться как полный (скорее всего u или 2) в чувашском, но никак не редуцироваться до нуля! Источником булгарского и затем – чувашского и удмуртского слов могло быть араб. HarJ (ﺨﺭﺝ) ‘расход; паёк; дань, подать’ (предложено как возможная альтернатива в [Róna-Tas 1982: 762]) – слово, которое уже не имеет специального значения ‘подушная подать с немусульманского населения’, и обозначавшее не тот вид сборов, который якобы платили царю булгар жители северных земель. Этот вывод согласуется с высказанным выше предположением о включении предков удмуртов и чувашей в булгарскую социальную структуру. Весьма показательно и то, что, как и многие другие булгаризмы (см. ниже), это слово заимствовано и в марийский язык – язык предполагаемых «федератов» Булгарии – и в совершенно ином значении: мар. arКAe, (Г) чrкAк ‘должник’: к предкам марийцев арабский термин HarJ в значении ‘подать’ не применялся и был им не знаком!


III. Булгарские заимствования в финно-угорских языках Поволжья и Предуралья.


Заимствования из булгарского языка в финно-угорские языки изучены довольно хорошо и позволяют говорить о целой эпо