Реферат: Библиотека в школе. Первое сентября. 2005.№1. С

УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ И ТУРИЗМА ЛУГАНСКОЙ ОБЛАСТНОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ


Луганська обласна бібліотека

для юнацтва


«СПАСАТЕЛЬНЫЙ КРУГ»

МОЛОДОГО БИБЛИОТЕКАРЯ


Методический дайджест





ЛУГАНСК, 2007


Время читать


Библиотека в школе. Первое сентября.- 2005.-№1.- С.2-7


Даниэль Пеннак

Читаем

Неотъемлемые права читателей


Известный французский писатель и школьный преподаватель щедро делится методами столь же простыми, сколь результативными. Пеннак превратил в заядлых читателей своих «не склонных к литературе» учеников, а его собственные книги читают и любят дети и взрослые во всем мире (Из издательской аннотации).

^ 1. ПРАВО НЕ ЧИТАТЬ

Как всякий уважающий себя перечень прав, перечень прав читателя должен начинаться с права этими правами не пользоваться - соответственно, с права не читать. Иначе это будет не декларация прав, а коварная ловушка.

Начнем с того, что большинство читателей своим правом не читать пользуются каждый день. Не в обиду нам будь сказано, если приходится выбирать между хорошей книжкой или дурацким телефильмом, мы пред­почитаем последний много чаще, чем нам хотелось бы в этом признаться. Ну и потом, читаем мы не постоянно. Периоды чтения чередуются у нас с довольно долгими периодами воздер­жания, когда один только вид книги вызывает симптомы несварения.

Но главное не это.

Рядом с нами, вокруг нас доволь­но много людей, достойных всяче­ского уважения, кое-кто из них с выс­шим образованием, бывают и «вид­ные деятели» - у некоторых даже имеется превосходная библиотека, -но они не читают или читают так мало, что никому и в голову не при дет подарить им книгу. Не читают. То ли у них нет такой потребности, то ли они слишком заняты чем-то другим (что, по сути, сводится к тому же самому: это «что-то другое» пол­ностью удовлетворяет их или застит им все на свете), то ли они поглоще­ны какой-то другой любовью и толь­ко ею и живут. Словом, эти люди не любят читать. Что не мешает нам с ними общаться, я имею в виду, об­щаться с удовольствием. (Они по крайней мере не спрашивают всякий раз, что мы сейчас читаем и как нам эта книжка нравится, обходятся без иронических выпадов в адрес наше­го любимого автора и не считают нас умственно неполноценными за то, что мы не кидаемся на новое творение Такого-то, только что выпущенное в свет издательством «Футынуты» и заслужившее самые хвалебные отзы­вы критика Как-его-там.) Они такие же люди, как и мы, принимают так же близко к сердцу несчастья этого мира, пекутся о «правах Человека» и следят за их соблюдением там, где это зависит от них, что уже немало, -но вот читать не читают. Что ж, воль­ному воля.

Мысль, что чтение «воспитывает в человеке человечность», в общем и целом справедлива, несмотря на не которые досадные исключения. Бе­зусловно, когда читаешь Чехова, ста­новишься немного «человечнее», ина­че говоря, солидарнее с родом люд­ским, становишься менее «диким», чем прежде.

Но остережемся выводить из этой теоремы следствие, согласно которо­му всякого, кто не читает, надо считать потенциальным мракобесом или безнадежным идиотом. Иначе мы возведем чтение в ранг нравственно­го долга, и сделаем первый шаг к тому, чтобы судить, к примеру, и о «нравственности» самих книг, попи­рая еще одну неотъемлемую свобо­ду: свободу творчества. Тут уж мра­кобесами окажемся мы, будь мы хоть сто раз «читатели». А видит Бог, та­кого рода мракобесов в мире и так хватает.

Иными словами, свобода творчества не может уживаться с обязанностью читать.

Обязанность же учить состоит в том, чтобы, научив детей читать, приобщив их к литературе, дать им возможность свободно решать, есть у них или нет «потребность в книгах». Не трудно примириться с тем, что какой-то конкретный человек отвергает чте­ние, но недопустимо, чтобы он был -или считал себя - отвергнутым чте­нием.

Неимоверно грустно - одиночество умножается на одиночество - быть отлученным от книг, в том числе и от тех, без которых прекрасно обхо­дишься.

^ 2. ПРАВО ПЕРЕСКАКИВАТЬ

Первый раз я прочел «Войну и мир» лет в двенадвдть-тринадцать (скорее в тринадцать, я учился тогда в пятом классе и сверстников не обгонял). С первых дней каникул -больших, летних - я видел своего брата (того, что читал «Муссон») не иначе как уткнувшись в толстенный роман, и взгляд у него был нездеш­ний, как у путешественника, давно забывшего и думать о родной земле.

Что, так здорово?

Не то слово!

А про что?

Про одну девушку, она любила одного, а вышла за третьего.

Брат всегда был мастером по части краткого пересказа. Если бы издатели поручали ему составлять аннота­ции (зазывные тексты на обороте об­ложки), он избавил бы нас от изрядного количества пустой трепотни.

Дашь почитать?

На. Дарю.

Учился я в пансионе, и такому по­дарку цены не было. Два толстенных тома, которых хватит, чтобы скрасить мне целый семестр. Брат, на пять лет меня старше, дураком не был (да и впоследствии не стал), и прекрасно знал, что «Войну и мир» нельзя све­сти к одной только любовной фабуле, как бы она ни была увлекательна. Но он знал мое пристрастие к сер­дечным драмам и умел щекотать мое любопытство загадочными формулировками сжатых изложений (настоящий «педагог», по моему твердому убеждению). Я всерьез думаю, что именно арифметическая загадка побудила меня изменить на время «Зеленой библиотеке», и розовой, и золотой, и разным там «Следопытам» и нырнуть в этот роман. «Любила , одного, а вышла за третьего...» -право, не представляю, кто мог бы устоять. И роман меня не разочаровал, хотя в счете брат ошибся. На самом деле Наташу любили четверо: князь Андрей, подонок Анатоль (но разве это можно назвать любовью?), Пьер Безухов и я. Поскольку у меня ни единого шанса не было, пришлось отождествлять себя с другими. (Только не с Анатолем, вот уж мерзавец!)

Чтение тем более упоительное, что наслаждался я им по ночам, при свете карманного фонарика, под одея­лом-палаткой посреди дортуара на пятьдесят мирно спящих, храпящих или ворочающихся персон.

Коморка надзирателя, где теплился ночник, была совсем рядом, но что с того, в любви всегда рискуешь всем. Я до сих пор ощущаю в руках тол­щину и тяжесть этих томов. Издание было карманное, с хорошенькой Одри Хепберн, на которую Мел Феррер устремлял княжеский взгляд из-под тяжелых век влюбленного хищника. Я перескочил добрых три четверти книги, поскольку интересова­ли меня только сердечные дела Наташи. Мне все-таки стало жалко Ана-толя, когда ему ампутировали ногу; я проклинал этого упертого князя Андрея, когда он остался стоять перед гранатой во время Бородинской битвы... («Да ложись же ты, ложись, сейчас как рванет, что ж ты с ней делаешь, она ведь тебя любит!»)... Я читал про любовь и про сражения и перескакивал все, что про полити­ку и стратегию... Теории Клаузевица мне были не по зубам - ну и ладно, я перескакивал теории Клаузевица... Я следовал за Пьером Безуховым и его женой Элен в их семейных неурядицах (Элен была «противная», мне она, правда, казалась противной) и предоставлял Толстому рассуждать в одиночестве, когда речь шла о кре­стьянских проблемах вечной России...

Я перескакивал, да.

И всем детям следовало бы поступать так же.

Пользуясь этой уловкой, они могут как угодно рано позволить себе наслаждаться почти всеми сокровищами, которые им якобы не по воз­расту.

Если им хочется читать «Моби Дика», но трудно пробиться через мелвилловские описания техники китобойного промысла, пусть не бро­сают читать, а перескакивают, пусть перескакивают целые страницы и, не беспокоясь обо всем остальном, следуют за Ахавом, как он следует за своим белым смыслом жизни и смерти! Если они хотят познакомиться с Иваном, Дмитрием и Алешей Кара­мазовыми и с их немыслимым отцом, пусть берут и читают «Братьев Карамазовых», эта книга для них, даже если им придется перескакивать беседы старца Зосимы и легенду о Ве­ликом Инквизиторе.

Если они не будут сами для себя решать, что им по возрасту, а что нет, и сами выбирать, какие страницы перескакивать, их подстерегает серь­езная опасность: за них это сделают другие. Вооружатся огромными ножницами идиотизма и вырежут все, что сочтут слишком «трудным» для детей. Результаты ужасающие: «Моби Дик» или «Отверженные», сведенные к изложению в 150 стра­ниц, изувеченные, выхолощенные, скукоженные, засушенные, перепи­санные для детей дистрофическим языком, который принято считать единственно для них понятным! Примерно как если бы я вздумал перерисовать «Гернику» на том основании, что у Пикассо слишком много линий для двенадцати- или тринадцатилетнего глаза.

А кроме того, даже когда мы уже «большие», и даже если нам непри­ятно в этом признаваться, нам все равно случается «перескакивать» -но причинам, которые никого не ка­саются, кроме нас и книги, которую мы читаем. Случается и так, что мы себе это строго запрещаем и читаем все подряд до последнего слова, от­мечая, что вот здесь автор тянет ре­зину, а вот тут наигрывает совершен­но не идущий к делу мотивчик для флейты; что в этом месте его повело на повторы, а вон в том - в идио­тизм. Что бы мы об том ни говорили, упрямое преодоление скуки, которое мы вменили себе в обязанность, к разряду обязанностей не относится: оно из числа наших читательских удовольствий.

^ 3. ПРАВО НЕ ДОЧИТЫВАТЬ ДО КОНЦА

Есть тридцать шесть тысяч причин бросить роман, не дочитав: ощущение уже читанного, сюжет, который нас не захватывает, неприятие идей автора, стиль, вызывающий раздражение, или, наоборот, полное отсутствие авторского почерка, не искупаемое ни­какой причиной читать дальше... Из­лишне перечислять остальные тридцать пять тысяч девятьсот девяносто пять, среди которых можно, однако, назвать зубную боль, придирки начальства или душевное потрясение, отшибающее мозги.

Книга валится у нас из рук?

Пусть валится.

В конце концов, что бы ни говорил Монтескье, нельзя утешиться часом чтения по команде.

Однако среди причин, побуждающих нас прекратить чтение, одна заслуживает того, чтоб на ней задержаться: смутное чувство поражения. Вот я открываю книгу, читаю, и скоро чувствую, что столкнулся с чем-то, что сильнее меня. Я собираю в кучку нейроны, я борюсь с текстом, но без толку, я могу сколько угодно чувствовать и понимать, что эта вещь заслуживает, чтоб ее прочли, а вот не врубаюсь, и все - чую что-то «чу­жое», что мне не дается.

И бросаю.

Или, вернее, откладываю. Убираю книгу на полку с неопределенным на­мерением когда-нибудь к ней вернуться. «Петербург» Андрея Белого, Джойс со своим «Улиссом», «У подножия вулкана» Малькольма Лаури дожидались меня не один год. Есть такие, что и по сей день ждут, а какие-то из них я, возможно, и никогда снова не открою. Это не трагедия, просто так сложилось. Понятие «зрелости» в области чтения - штука странная. Вплоть до какого-то возра­ста какие-то книги нам не по зубам. Но в отличие от хороших вин, хоро­шие книги не стареют. Они ждут нас на полках, а стареем мы. Когда нам кажется, что мы до них «дозрели», мы беремся за них снова. И тогда одно из двух: или встреча происхо­дит, или мы снова терпим фиаско. Может быть, мы будем делать еще попытки, может быть, нет. Но уж точно не вина Томаса Манна, что я так до сих пор и не добрался до вер­шины его «Волшебной горы».

Великий роман, который нам со­противляется, не обязательно более трудный, чем какой-нибудь другой... просто между ним, при всем его величии, и нами, при всей способности его «понять», на которую мы претендуем, не происходит некая химическая реакция. В один прекрасный день мы вдруг попадем в такт с романом Борхеса, который до сих пор не под­пускал нас к себе, но роман Музиля так и останется для нас чужим...

Тогда выбор за нами: мы можем думать, что сами виноваты, что чего-то у нас в мозгах не хватает, что есть в нас какая-то неизживаемая тупость, а можем искать причину в очень спор­ной области вкуса и постараться оп­ределить свой.

Благоразумнее всего рекомендовать детям второй вариант.

Тем более что он может доставить им изысканное удовольствие: перечитывать, наконец-то понимая, почему книга им не нравится. И еще одно удовольствие, невзыскательное: спо­койно выслушивать дежурные вопли педанта от литературы:

- Да как же можно не любить Стен-да-а-а-а-а-аля?!

Можно.

^ 4. ПРАВО ПЕРЕЧИТЫВАТЬ

Перечитывать то, что с первого раза нас оттолкнуло, перечитывать, ниче­го не пропуская, перечитывать под другим углом зрения, перечитывать, проверяя срои впечатления... Да, все это мы считаем своим правом.

Но по большей части мы перечи­тываем просто так, чтобы повторить удовольствие, порадоваться встрече со знакомым, проверить, сохранилась ли прежняя близость.

«Еще про Мальчика с пальчик!» -говорил ребенок, которым когда-то были мы...

И взрослыми мы перечитываем из этого же самого желания: наслаждать­ся постоянством и находить в нем каждый раз новое очарование.

^ 5. ПРАВО ЧИТАТЬ ЧТО ПОПАЛО

Что касается «вкуса», то многие мои ученики изрядно мучаются, стол­кнувшись с архиклассической темой сочинения: «Можно ли делить романы на хорошие и плохие?» Поскольку под своей внешней неуступчивостью они, в общем-то, добрые, то и рассматривают вопрос не в литературном плане, а в этическом, и судят с точки зрения свободы личности. Так что все их сочинения можно свести к одной формуле: «Да нет же, нет, каждый волен писать, что хочет, и все читательские вкусы одинаково есте­ственны, нет, правда!» Да... да-да... позиция, достойная всяческого уважения...

Тем не менее есть романы хорошие, а есть плохие. Можно перечислять имена, можно приводить доказательства.

Обобщим для краткости: существует такое явление, которое я назвал бы «индустриальной литературой», творцы подобной литературы тиражируют одни и те же истории, ставят штамп на поток, делают бизнес на сантиментах и острых ощущениях, они подхватывают любую злободневную тему и стряпают сюжетец «в струю», постоянно «изучает рынок», чтобы в зависимости от «конъюнкту­ры» наготовить того или иного «то­вара» , рассчитанного на ту или иную категорию читателей.

Они пишут безусловно плохие романы.

Почему? Потому что подобные романы обязаны своим происхождением не творчеству, а воспроизводству готовых форм, потому что строятся они на упрощении (иначе говоря, на лжи), тогда как настоящий роман есть искусство истины (иначе говоря, сложности), потому что, теша наш автоматизм, они усыпляют в нас лю­бознательность, потому, наконец (и это главное), что в них нет присутствия автора, нет и жизни, которую они якобы описывают.

Плохие романы - это ширпотреб, сделанный по шаблону, который норовит и нас подогнать под шаблон.

Однако не надо думать, что подобная дурь - явление новое, связанное с индустриализацией книжного дела. Ничего подобного. Эксплуатация остросюжетное™, дешевого блеска, безотказного мороза по коже не вчера родилась.

Чтобы далеко не ходить за примерами, скажем, что всем этим грешил рыцарский роман, а много позже -романтизм. Но нет худа без добра -реакция на низкопробную литерату­ру подарила нам два лучших в мире романа: «Дон Кихота» и «Госпожу Бовари».

Так что бывают и «хорошие» романы, и «плохие».

Чаще всего именно вторые первыми попадаются нам на пути.

И, ей-богу, когда настал мой черед с ними познакомиться, они, помнит­ся, показались мне «просто здоровскими». Мне очень повезло: надо мной не смеялись, не закатывали гла­за, не ругали за глупость. Просто рас­кидали на моем пути кое-какие «хо­рошие» романы, ни в коем случае не позволяя себе запрещать мне прочее чтиво.

Вот она, мудрость.

Хорошее и плохое - на каком-то этапе мы читаем и то, и другое. Точ­но так же, как не отказываемся единым махом от книжек своего детства. Все перемешивается. Выныриваешь из «Войны и мира» и возвращаешься к «Зеленой библиотеке». От се­рии «Арлекин» (истории про пре­красных врачей и благородных медсестер) переходишь к Борису Пастернаку с его «Доктором Живаго» - тоже прекрасный врач, а Лара - медсестра, и какая благородная!

А потомv в один прекрасный день перевешивает Пастернак. Мы ищем в книге писателя, ищем творческий почерк; товарищей по играм нам уже мало, мы ищем спутников жизни. Просто анекдота нам уже недостаточно. Пришло время, когда мы требуем от романа чего-то большего, чем мгновенное и безотлагательное удовлетворение жажды острых ощущений.

Одна из высших радостей педагога -увидеть, как ученик - при дозволенности любого чтения - сам захлопывает дверь фабрики бестселлеров и заходит отвести душу к другу Бальзаку.

^ 6. ПРАВО НА БОВАРИЗМ

(заболевание, передающееся текстуальным путем)

В общем и целом «боваризм» в этом и состоит - в исключительном и безотлагательном удовлетворении жажды острых ощущений: воображение кипит, нервы трепещут, сердце колотится, адреналин бьет ключом, вживание в образ не знает удержу, и мозг прини­мает (ненадолго) гусей повседневности за лебедей романтики...

Все мы поначалу читали именно так.

Упивались.

И пугали своим упоением взрослых наблюдателей, которые'спешили под­сунуть юному боваристу что-нибудь «высокохудожественное», провозгла­шая:

- Посмотри, а ведь Мопассан-то все-таки лучше, разве нет?

Спокойно, спокойно... не стоит са­мим поддаваться боваризму; Эмма-то, в конце концов, всего-навсего персо­наж романа, задуманного и продуманного автором, поэтому из причин, посеянных Гюставом Флобером, вырастут лишь такие следствия - при всей их правдивости - какие он задумал.

Иначе говоря, если моя дочь зачитывается серией «Арлекин», она вовсе не обязана сначала изолгаться, а потом отравиться мышьяком.

Хватать ее за руку и оттаскивать ее от подобного чтения значило бы поссориться и с ней, и собственным отрочеством. И лишить ее ни с чем не сравнимого удовольствия - самой завтра вывести на чистую воду ширпотреб, от которого она сегодня без ума.

Куда разумнее с нашей стороны поладить с собственным отрочеством; ненавидеть, презирать, отрицать или просто забывать подростка, каким мы когда-то были, -как раз подростко­вый симптом: стоит ли паниковать, воспринимая переходный возраст как смертельно опасную болезнь?

Лучше напомнить себе о своих первых читательских переживаниях и воздвигнуть скромный алтарь пре­жним читательским пристрастиям. В том числе и самым «дурацким». Их роль неоценима: они помогают нам сопереживать себе прежним, посме­иваясь над тем, чему мы прежде со­переживали! Мальчики и девочки, которые делят с нами жизнь, только выиграют от этого, мы почувствуем и к ним уважение и нежность.

И еще надо напоминать себе, что боваризм - как и некоторые другие слабости - свойствнен в какой-то мере всем (замечаем-то мы его всегда в других). Нередко мы, возмущаясь, что подростки читают такую пошлятину, сами в то же время вносим свою лепту в успех какого-нибудь телегеничного писателя, которого осмеем и забудем, когда мода на него пройдет. Чередование наших просвещенных восторгов и умудренных отречений исчерпываю­щим образом объясняет, как создаются литературные фавориты.

Нас не проведешь, мы видим все насквозь, и так всю жизнь знай приходим на смену самим себе, неколебимо убежденные, что «госпожа Бо-вари - это не я».

Эмма наверняка была бы того же мнения.

^ 7. ПРАВО ЧИТАТЬ ГДЕ ПОПАЛО

Шалон-на-Марне, 1971 год, зима.

Казармы артиллерийской учебной части.

На утреннем разводе рядовой второго класса Имярек (регистрационный номер 14672/1, хорошо известный нашей хозчасти) систематически вызывается добровольцем в самый непопулярный, самый бесславный наряд, обычно назначаемый в наказа­ние и являющий собой посягательство на честь и достоинство: легендарный, унизительный, неприличный наряд по сортиру.

Каждое утро.

Неизменно улыбаясь. (Про себя.)

Наряд по сортиру? Он делает шаг вперед.

Имярек!

Торжественно, как перед атакой, берет швабру со свисающей половой тряпкой, словно это полковое знамя, и исчезает к великому облегчению ос­тальных. Одинокий смельчак: никто за ним не следует. Армия в полном составе окопалась в укрытии более почетных нарядов.

Проходит час, другой... Он, долж­но быть, пропал без вести. Он почти забыт. О нем забывают. Однако в по­ложенный срок он является и, щелк­нув каблуками, рапортует: «В туале­тах чисто, господин капрал!» Капрал забирает швабру, и глубоко в его гла­зах таится вопрос, который он так и не облекает в слова.-(Уважение к человеку обязывает.) Рядовой козы­ряет, разворачивается кругом и воз­вращается в строй, унося с собой свою тайну.

Эта тайна вполне материальным весом оттягивает правый карман его гимнастерки: томик в тысячу девять­сот страниц, в который «Плеяда» уместила полное собрание сочинений Николая Гоголя. Четверь часа пово­зить шваброй за целое утро с Гого­лем... Вот уже два зимних месяца каждое утро рядовой Имярек, с удоб­ством посиживая в тронной зале, за­пертой на два оборота, воспаряет вы­соко-высоко над армейской действи­тельностью, Весь Гоголь! От носталь­гических «Вечеров на хуторе близ Диканьки» до фантасмагорических «Петербургских повестей», включая страшного «Тараса Бульбу» и черную комедию «Мертвых душ», да еще пье­сы, да еще письма Гоголя, этого по­разительного Тартюфа.

Ибо Гоголь - это Тартюф, который мог бы сочинить Мольера, чего ря­довой Имярек так никогда бы и не понял, если б уступил другим наряд по сортиру.

Армия любит чествовать воинские подвиги. Этот отмечен лишь алексан­дрийским двустишием, нацарапанным' очень высоко по чугуну сливного бач­ка и принадлежащим к лучшим об­разцам французской поэзии:

Сев на толчок, клянусь пуристу, педагогу ль:

Он стал толчком к тому, чтоб мне открылся Гоголь.

(Со своей стороны, старик Клеман­со - «Тигр» Клемансо, тоже солдат не из последних, - отзывался с бла­годарностью о хроническом запоре, не будь которого, по его словам, он так и не имел бы счастья прочесть «Мемуары» Сен-Симона.)

^ 8. ПРАВО ВТЫКАТЬСЯ

Я втыкаюсь, мы втыкаемся, пусть себе и они втыкаются.

Это значит, что мы позволяем себе выудить с полки первую попавшую­ся книгу, открыть ее на любой стра­нице и воткнуться на минутку, пото­му что у нас в распоряжении только эта минутка и есть. В некоторые кни­ги втыкаться удобнее, потому что они состоят из отдельных коротких тек­стов: полное собрание сочинений Альфонса Алле или Вуди Аллена, новеллы Кафки или Саки, «Колла­жи» Жоржа Перроса, старый добрый Ларошфуко и большинство поэтов...

Вне зависимости от этого всегда можно открыть Пруста, Шекспира или «Письма» Раймонда Чандлера на любой странице, воткнуться и читать с любого места без малейшего риска разочароваться.

Если нет ни времени, ни средств, чтоб провести неделю в Венеции, за­чем отказывать себе в праве загля­нуть в нее на пять минут?

^ 9. ПРАВО ЧИТАТЬ ВСЛУХ

Я спрашиваю ее:

- Тебе читали вслух, когда ты была маленькая?

Она отвечает:

- Нет, никогда. Отец был то и дело в разъездах, а мать слишком занята

Я спрашиваю:

- Откуда тогда у тебя такая страсть читать вслух?

Она отвечает:

- От школы.

Обрадовавшись, что хоть кто-то признает за школой хоть какую-то заслугу, я весело восклицаю:

- Ага, вот видишь!

Она говорит:

Да нет. В школе нам запрещали читать вслух. Только про себя - уже тогда была такая концепция. От глаз прямо в мозг. Непосредственная пе­редача информации. Быстро и дей­ственно. И через каждые десять строк - тест на понимание. Культ анализа и комментария с первого дня! У боль­шинства ребят от страха ум за разум заходил, а это еще было только нача­ло! У меня-то ответы всегда были пра­вильные, если хочешь знать, но по­том, дома, я все перечитывала вслух.

Зачем?

Для волшебства. Слова, которые я произносила, начинали существо­вать отдельно от меня, они взаправ­ду жили. И потом, мне казалось, это акт любви. У меня всегда было чув­ство, что любовь к книге приходит через просто любовь. Я укладывала кукол в кровать на мое место и чита­ла им вслух. Случалось, так и засы­пала на коврике у их ног.

Я слушаю ее... слушаю, и мне чу­дится, я слышу Дилана Томаса, пья­ного, как само отчаяние, читающего свои стихи голосом, достойным готи­ческого собора...

Я слушаю ее, и мне чудится, я вижу Диккенса-старика, Диккенса, исхуда­лого и бледного, незадолго до смер­ти,, выходящего на сцену... вижу его великую неграмотную публику, вдруг замершую, притихшую так, что слышно, как открывается книга... «Оливер Твист»... смерть Нэнси... вот сейчас, сейчас он будет читать нам про смерть Нэнси!

Я слушаю ее и слышу, как смеется до слез Кафка, читая «Превращение» Максу Броду, до которого как-то не совсем доходит... и вижу, как малют­ка Мери Шелли выдает Перси и его ошеломленным приятелям щедрые порции своего «Франкенштейна»,,..

Я слушаю ее, и передо мной встает картина - Мартен дю Гар читает Жиду Свою «Семью Тибо»... но Жид как будто не слышит... они сидят на берегу реки... Мартен дю Гар чита­ет, но Жид смотрит не на него... его взгляд скользит вниз по течению, туда, где купаются два мальчика... само совершенство в одеждах прелом­ленного водой света... Мартен дю Гар злится... да нет же, он прекрасно читает* и Жид все слышит... и Жид говорит ему, что, по его мнению, хо­рошо в прочитанном отрывке... но все-таки вот тут и вон там, может быть, стоило бы кое-что немножко переделать...

И Достоевский, который не только читал вслух, но и писал во весь го­лос... Достоевский, еле переводящий дух, проорав обвинительную речь против Раскольникова (или Дмитрия Карамазова, не помню), Достоевский, спрашивающий Анну Григорьевну -жену и стенографистку: «Ну? Какое по-твоему, будет решение присяж­ных? А? Ну!»

- Виновен!

И тот же Достоевский, после того, как продиктовал ей речь защитника: «А теперь? А?»

- Невиновен!

Да-а-а...

Странное дело, как вывелось в наше время чтение вслух. Что сказал бы на это Достоевский? А Флобер? Нет больше права посмоковать слова во рту прежде, чем вбить их себе в голову? Нет больше слуха? И музы­ки нет? И слюны? И вкуса у слов больше нет? Так уж ничего и нет? А что же Флобер - не он ли орал сам себе свою «Бовари» так, что барабан­ные перепонки чуть не лопались? Кому и знать, как не ему, что содер­жание текста идет через звучание слов, из которого и выплавляется их смысл? Кому, как не ему, так упор­но боровшемуся с неподходящей му­зыкой слогов, с тиранией ритма, знать, что смысл - это то, что про­износится"} Что? Немые тексты для чистого разума? Сюда, Флобер! Достоевский! Кафка! Диккенс, сюда! . Великие выкликалы смысла, скорее сюда! Всколыхните своим дыханием наши кни­ги! Нашим словам нужна плоть! Нашим книгам нужна жизнь!

Правда, безмолвие текста - это удоб­нее... не грозит обер­нуться смертью Дик­кенса, подкошенного одним из своих забира­ющих все силы публич­ных чтений... текст и соб­ственная особа... и все эти слова помалкивают в тряпочку в уют­ной кухоньке нашего сознания... и как чувствуешь себя кем-то этаким, без­молвно плетя свои комментарии! И по­том, если судишь книгу про себя, нет риска, что книга станет тебя судить... потому что, когда в деле участвует голос, книга многое говорит о своем читателе... книга говорит о"нем все.

Человек, который читает вслух, раскрывается весь как есть. Если он не знает того, что читает, речь его невежественна, он жалок, и это слыш­но. Если он не живет тем, что чита­ет, слова остаются мертвой буквой, и это чувствуется. Если он перепол­няет текст самим собой, от автора ни­чего не остается: цирковой трюк, и все тут, и это видно. Тот, кто чита­ет вслух, весь как на ладони перед глазами, которые слушают.

Если он читает по-настоящему, если он опирается на знание и, не идя на поводу у своего удовольствия, сам его направляет, если его чтение - это со­переживание как публике, так и тек­сту, и автору; если он заставляет при­знать насущность творчества; про­буждая самую темную и неосознан­ную потребность понимать, - тогда книги распахиваются настежь, и тол­пы людей, считавших себя отлучен­ными от чтения, устремляются вслед за ним в открытые врата.

^ 10. ПРАВО МОЛЧАТЬ О ПРОЧИТАННОМ

Человек строит дома потому, что живет, а пишет книги потому, что смертен и знает это. Он живет в кол­лективе потому, что он - обществен­ное животное, но читает потому, что одинок и знает это. Чтение состав­ляет ему компанию, которая не мо­жет заменить никакую другую, но и ее никакая другая компания не за­менит. Чтение не дает человеку ис­черпывающего объяснения его судь­бы, но сплетает прочную сеть сопри­косновений между ним и жизнью. Несущественных, тайных соприкос­новений, которые провозглашают па­радоксальное счастье бытия, раскры­вая трагическую нелепость жизни. Так что основания читать у нас та­кие же странные, как и основания жить. И никто не уполномочен тре­бовать у нас отчета в таком личном деле.

Те немногие взрослые, которые да­вали мне читать, всегда уходили в тень, оставляя меня с книгой, и не позволяли себе выспрашивать, что я там понял. Вот с ними я, естествен­но, говорил о прочитанном. Им, жи­вым или умершим, я дарю эти стра­ницы. *"


^ Библиотека в школе. Первое сентября.- 2006.-№1.- С.2-6


Ольга Степанькова

Права читателей из «Зернышка»
Как Даниэля Пеннака читали в станице Динской
Ольга Николаевна Степанькова
учитель словесности и заведующая библиотекой средней школы № 3 станица Динская Краснодарского края


ЧЛЕНЫ библиотечного клуба «Зернышко» знакомятся с неотъем­лемыми правами читателя и выска­зывают свое мнение по некоторым из десяти прав.

Материал для обсуждения взят из статей, опубликованных в газете «Библиотека в школе» № 1-2005: Даниэль Пеннак «Читаем», с. 2-7 и Мария Порядина «Как роман», с. 8-9.

Даниэль Пеннак выделяет 10 прав читателя:

Право не читать.

Право перескакивать.

Право не дочитывать до конца.

Право перечитывать.

Право читать что попало.

Право на боваризм.

Право читать где попало.

Право втыкаться.

Право читать вслух.

Право молчать о прочитанном.

Что же думают по этому поводу юные читатели нашей библиотеки?
Общие впечатления от знакомства с содержанием
У каждого читателя есть свои права. Некоторые мне понрави­лись, но есть права, которые мне не по душе.
Юлия Лицеу
Я очень рада, что узнала все о пра­вах читателя. Теперь я их знаю и могу иногда применять их к своему чте­нию.
Виктория Акулова
А мне, лично, никакие права не нужны. Я уверена, что никогда о них больше не вспомню. Я хочу - читаю, хочу - не читаю. И для этого мне не нужны никакие права.
Марина Федотова
После того, как я узнал о своих правах, я начал ценить себя сильнее. Ведь я узнал свои права. И стал соблюдать их. Мне нравятся почти все права. Но некоторые мне все же не нравятся.
Стас Долбиков
Мне очень понравились статьи. Очень хорошие. Я обязательно хочу прочитать книгу Даниэля Пеннака «Как роман».
Дмитрий Авраменко
К вышесказанному хочется доба­вить коротенький утренний диалог с читателем-десятиклассником ^ Алек­сандром Шульгиным.

Утро. 7.45. Десятиклассники атаку­ют библиотеку: вспомнили, что на пер­вый урок срочно нужна книга, кото­рую прочитать нужно еще позавчера.

Директор приглашает в кабинет. Тоже срочно. Уже на пороге кабине­та останавливает Александр:

- Извините, я к вам. Мне о-ч-е-н-ь срочно!

- Саша, подожди минуточку: директор приглашает.

Через пять минут вопрос:

- Скажите, пожалуйста, кто главнее: директор или читатель?

- Конечно, читатель.

- Так почему же Вы отдаете пред­почтение директору, а не читателю???

Ну что же тут ответишь? До официального начала рабочего дня оставалось еще несколько минут, а права читателя были уже наруше­ны. Выводы для себя:

Юные читатели имеют приори­тетное право обслуживания.

Обслуживая читателей, не надо отдавать предпочтение занимаемым должностям. И первоклассник, и учи­тель, и директор школы, и техслужащая имеют равные права на полу­чение информации.

Что же думают об этом наши чита­тели. Как они ими пользуются?
Право не читать
У меня есть права на все, что отно­сится ко мне. Право «не читать» -это мое право. Если я не хочу чи­тать, меня никто и никогда не заставит. Это право меня покоряет, так как я не очень люблю читать. А вот право «читать» покоряет меня в три раза меньше.
Марина Бирюкова
А я правом «не читать» не пользуюсь. Читать - это такое удовольствие. Особенно, если человек сам вникает в текст и представляет себе то, что прочитал. Картины прочитанного так и стоят перед глазами. И я становлюсь участником событий.
Надежда Дадян
Многие люди пользуются «правом не читать», так как они очень заняты. Я редко не читаю, потому что я люблю читать. Но в школе это право притесняют, заставляя читать то, что нам не нравится. Я друзей не выбираю по принципу «читает» или «не читает». Если человек не читает - это еще "не значит, что он ничего не знает. Я считаю, что «читать или не читать» - это право каждого.
Кирилл Пономарев
Я думаю, что это правильное право. Я сама иногда не очень люблю читать, только потому, что в школе нас заставляют читать ужасные повести и рассказы, которые нам не интересны и скучны. Порой такие тексты читать просто невыносимо.

И все-таки я считаю, что нам обязательно нужно читать, так как чтение развивает нашу память, меняет наши представления о жизни. Но я бы хотела читать только то, что мне нравится. И если чтение тебе не до­ставляет удовольствие, то от такого чтения нет никакой пользы. Ты про­читаешь и через полчаса все забу­дешь. Я делаю вывод: люди должны читать только то, что им нравится. А если их принуждать, то от этого будет еще хуже.
Виктория Акулова
У меня это право очень развито, потому что я не очень люблю читать. Хотя, когда я читаю, то узнаю много полезного. И это выручает меня в той или иной ситуации.

В школе мне очень хочется читать, особенно на литературе. Ведь мне просто очень интересно то, что я читаю.

На мое отношение к друзьям не влияет то, что они не любят читать или не читают никогда. Мы все рав­ны. Главное, чтобы человек был хо­рошим.
Станислав Долбиков
Право «не читать» для меня чуж­до „Я читаю литературу фантастиче­скую. А право «не читать» исполь­зую только для произведений школь­ной литературы, так как они жутко скучные. Я просто засыпаю, когда беру их в руки и читаю. Я считаю подвигом прочтение всех произведе­ний школьной программы.
Александр Евтушенко
А я считаю, что книги читать необ­ходимо!

Для меня книга - это подруга, с которой я плачу, смеюсь, страдаю и делюсь своими чувствами. Книга по­могает мне размышлять!
Юлия Кузнецова
У каждого человека должен быть выбор - «читать или не читать». Некоторые жить не могут без книг, а другие - без телевизора. Для меня это право подходит и не подходит. Это все зависит от книги. Хочется ее читать или нет. Человека нельзя зас­тавлять читать насильно: не будет пользы.
Юлия Лицеу
Если мне книга не нравится, или я не хочу ее читать, то я пользуюсь этим правом. Это право мне очень нравит­ся. Я прочитал не очень много книг, потому что слишком часто пользовал­ся этим правом.
Александр Белоусов Право перескакивать
Я правом перескакивать пользуюсь иногда. Но иногда перескочишь и про­пустишь какой-нибудь интересный момент. И приходится перечитывать заново. Так что лучше этим правом пользоваться как можно реже.
Юлия Кузнецова
Пользуюсь, но очень редко, когда текст читать совершенно невозмож­но.
Александр Евтушенко
Я не пользуюсь этим правом, пото­му что мне интересно все, что написано. И каждое слово важно в той или иной ситуации.

Я и вам не советую перескакивать с места на место, ведь можно пропу­стить самое важное.

Я не перескакиваю с места на мес­то, потому что читаю не так часто, чтобы перескакивать и упускать ка­кую-нибудь мысль. Может быть, информация мне и не будет нужна, но, кто знает, может, она и пригодится.
Станислав Долбиков
Конечно же, я пользуюсь этим правом, хотя и не знала, что оно есть. Но пользуюсь только тогда, когда читаю что-то неинтересное и принудительное.
Виктория Акулова
Я этим правом не пользуюсь. Я считаю: зачем читать, если перескакивать? Даже е