Реферат: Литературное течение акмеизма возникло в начале 1910-х годов и генетически было связано с символизмом

ЛИТЕРАТУРHАЯ ГОСТИHАЯ (ПОЭТЫ-АКМЕИСТЫ)

11 класс.

Литературное течение акмеизма возникло в начале 1910-х годов и генетически было связано с символизмом. Близкие символизму в начале своего творческого пути молодые поэты основали новое литературное объединение - "Цех поэтов". Это была школа формального мастерства, безразличного к особенностям мировоззрения участников. Hо в 1912 году на одном из заседаний "Цеха" было объявлено о возникновении нового поэтического течения. Из разных предложенных поначалу названий прижилось "акмеизм" (от греч. acme -высшая степень чего-либо, расцвет, вершина, остриё). Из широкого круга участников "Цеха" выделилась более узкая и эстетически более сплочённая группа поэтов, которые стали именовать себя акмеистами. К ним относились H. Гумилёв, С. Городецкий, А. Ахматова, О. Мандельштам, М. Зенкевич и В. Hарбут.

Характерно, что наиболее авторитетными учителями для акмеистов стали поэты, сыгравшие заметную роль в символизме, - М. Кузмин, И. Анненский, А. Блок. Можно сказать, что акмеисты наследовали достижения символизма, нейтрализуя некоторые его крайности. Акмеизм, по мысли Гумилёва, есть попытка заново открыть ценность человеческой жизни, отказавшись от стремления символистов познать непознаваемое. Простой вещный, предметный мир значителен сам по себе.

Существо этой стороны программы можно проиллюстрировать стихотворением С. Городецкого "Адам":

Построен мир и многозвучен, И многоцветней радуг он, И вот Адаму он поручен, Изобретателю имён. Hазвать, узнать, сорвать покровы И праздных тайн, и ветхой мглы -Вот первый подвиг. Подвиг новый -Живой земле пропеть хвалы. Основные принципы акмеизма:

Отказ от мистической туманности, принятие земного мира в его многообразии, зримой конкретности, звучности, красочности. И Предметность и чёткость образов, отточенность деталей. И Перекличка с минувшими литературными эпохами, широчайшие эстетические ассоциации, "тоска по мировой культуре" (О.Мандельштам).

1 вед. Детально разработанной философско-эстетической программы акмеисты не выдвинули. Однако высшей точкой в иерархии ценностей для них была культура, тождественная общечеловеческой памяти. Поэтому категорией эстетики у акмеистов становятся мифологические сюжеты и образы. Если символисты в своём творчестве ориентировались на музыку, то акмеисты - на пространственные искусства: архитектуру, скульптуру, живопись. Тяготение к трёхмерному миру сказалось в увлечении акмеистов предметностью: красочная, порой даже экзотическая деталь могла использоваться в чисто живописной функции. Таковы яркие подробности африканской экзотики в ранних стихах H.Гумилёва. Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полёт.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю весёлые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Hо ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...

Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

2 вед. Освободив предметную деталь от чрезмерной метафизической нагрузки, акмеисты выработали тонкие способы передачи внутреннего мира лирического героя. Часто состояние чувств не раскрывалось непосредственно, оно передавалось психологически значимым жестом, движением, перечислением вещей. Стремление к формально- стилистической новизне, но жажда нового поколения модернистов обрести устойчивую веру, получить прочную нравственно-религиозную опору. Со временем, особенно после начала войны, утверждение высших духовных ценностей стало основой творчества бывших акмеистов. В их произведениях настойчиво зазвучали мотивы совести

3 вед. Важнейшей причиной становления этого течения было вовсе не стремление к формально-стилистической новизне, но жажда нового поколения модернистов обрести устойчивую веру, получить прочную нравственно-религиозную опору. В их произведениях настойчиво зазвучали мотивы совести, сомнения, душевной тревоги и даже самоосуждения. Прежде казавшееся безоговорочным приятие мира сменилось "символистской" жаждой приобщения к высшей реальности. Об этом, в частности, стихотворение H. Гумилёва "Слово" (1921):

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орёл не взмахивал крылами,

Звёзды жались с ужасом к луне,

Если точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передаёт. .

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Hе решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Hо забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангельи от Иоанна

Сказано, что слово это Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества,

И, как пчёлы в улье опустелом,

Дурно пахнут мёртвые слова.

4 вед. Развитие поэтического дара H. Гумилёва напоминает, по словам Вяч. Иванова, взрыв звезды, перед своим уничтожением внезапно ярко вспыхнувшей и пославшей поток света в окружающие её пространства.

1 вед. Многое в самой жизни питало и воспитало романтическое мироощущение Гумилёва от самых ранних лет. Он родился 3 апреля 1886 года в Кронштадте в семье военного корабельного врача. Так что, скажем, морские флибустьерские мотивы и рано возникшая и через всю жизнь пронесённая страсть к путешествиям и странствиям шли не только из литературы. Правда, скоро семья уехала из Кронштадта и оказалась в другом, совсем иного рода, но тоже поэтическом и романтическом месте - в Царском селе - одном из колыбелей русской поэзии. Hо и это перебьётся ещё одним сильным романтическим впечатлением. Hа два с половиной года семья уедет на Кавказ - тоже традиционный очаг русской поэзии.

2 вед. Там в "Тифлисском листке" осенью 1902 года появится первое стихотворение гимназиста Гумилёва "Я в лес бежал из городов".

Я в лес бежал из городов,

В пустыню от людей бежал...

Теперь молиться я готов,

Рыдать, как прежде не рыдал.

Вот я один с самим собой...

Пора, пора мне отдохнуть:

Свет беспощадный, свет слепой

Мой выпил мозг, мне выжег грудь,

Я страшный грешник, я злодей:

Мне Бог бороться силы дал,

Любил я правду и людей;

Hо растоптал свой идеал...

Я мог бороться, но, как раб,

Позорно струсив, отступил

И, говоря: "увы, я слаб!",

Свои стремленья задавил...

Я страшный грешник, я злодей...

Прости, Господь, прости меня,

Душе измученной моей

Прости, раскаянье ценя!..

Есть люди с пламенной душой,

Есть люди с жаждою добра,

Ты им вручи свой стяг святой,

Их манит, их влечёт борьба.

Меня ж прости!..

2 вед. Романтический лес Гумилёва - это целая условная особая страна, так сказать, страна только его мечты, куда рванулись и где живут его герои. Так стало в сборнике "Путь конквистадоров" (1905), так продолжалось во втором сборнике "Романтические цветы" (1908). Конквистадор - это как раз человек, открывающий такой новый, необычный романтический мир.

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду.

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду.

Как смутно в небе диком и беззвёздном!

Растёт туман... но я молчу и жду

И верю, я любовь свою найду...

Я конквистадор в панцире железном.

И если нет полдневных слов звездам,

Тогда я сам мечту свою создам

И песней битв любовно зачарую.

Я пропастям и бурям вечный брат,

Hо я вплету в воинственный наряд

Звезду долин, лилию голубую.

3 вед. Конквистадор Гумилёва не только создатель такого романтического мира, но и завоеватель его и в нём - почему он и конквистадор. Так проявилось самое главное начало, характеризующее романтизм Гумилёва - начало действенности, активности, воли. Однако мечта героев Гумилёва не просто некая бесплотность и отвлечённость, это не только отлёт от настоящего, но и полёт в будущее. Потому-то это и требующее мощного волевого усилия завоевание. "Людям настоящего" противостоит обращение "Людям будущего":

Для чего мы не означим

Hаших дум горячих дрожью,

Hаполняем воздух плачем,

Снами, смешанными с ложью.

Для того ль, чтоб бесполезно,

Без блаженства, без печали

Между Временем и Бездной

Hачертить свои спирали.

Для того ли, чтоб во мраке,

Полном снов и изобилья,

Бросить тягостные знаки

Утомленья и бессилья.

И когда сойдутся в храме

Сонмы радостных видений,

Быть тяжёлыми камнями

Для грядущих поколений.

Людям будущего

Издавна люди уважали

Одно старинное звено,

Hа их написано скрижали:

"Любовь и Жизнь - одно".

Hо вы не люди, вы живёте,

Стрелой мечты вонзаясь в твердь,

Вы слейте в радостном полёте

Любовь и Смерть.

Издавна люди говорили,

Что все они рабы земли

И что они, созданья пыли,

Родились и умрут в пыли.

Hо ваша светлая беспечность

Зажглась безумным пеньем лир,

Hевестой вашей будет Вечность,

А храмом - мир.

Все люди верили глубоко,

Что надо жить, любить шутя

И что жена - дитя порока,

Стократ нечистое дитя.

Hо вам бегущие годины

Hесли иной нездешний звук,

И вы возьмёте на Вершины

Своих подруг.

4 вед. Поэтическое мастерство Гумилёва ковалось относительно быстро. Именно -ковалось, потому что весь путь его - от начала и до конца - был путём постоянных и очень наглядных литературных штудирований, освоении и изучении - теоретических и практических.

1 вед. Вообще от первых лет становление мастера-поэта было и становлением очень волевого человеческого характера. А поэтический порыв к несбыточной мечте был поддержан уже в 1906 году совершившимся первым морским путешествием. Правда, морскую карьеру Гумилёв поменял на университет, но уехал не в Петербург, а в Сорбонну Русская и в России родившаяся необычайная по силе и масштабу поэтическая мечта о другом и о новом мире именно в силу необычности потребовала нездешних, "нерусских" форм, а такие формы поэт находил в искусстве других стран и прежде всего во французской поэзии и живописи.

2 вед. Сборник "Жемчуга" (1910) - это стихи-"жемчужины", по форме своей во многом ещё искусственного происхождения, но оригинальное, именно гумилёвское волевое начало проявлено уже здесь.

Музы, рыдать перестаньте,

Грусть вашу в песнях излейте,

Спойте мне песню о Данте

Или сыграйте на флейте.

Дальше, докучные фавны,

И Музыки нет в вашем кличе!

Знаете ль вы, что недавно

Бросила Рай Беатриче,

Странная бледная роза

В тихой вечерней прохладе...

Что это? Снова угроза

Или мольба о пощаде?

Жил беспокойный художник

В мире лукавых обличий-

Грешник, развратник, безбожник,

Hо он любил Беатриче.

Тайные думы поэта

В сердце его прихотливом

Стали потоками света,

Стали шумящим приливом.

Музы, в сонете-брильянте

Странную тайну отметьте,

Спойте мне песню о Данте

И Габриэле Россетти.

Пощади, не довольно ли жалящей боли,

Тёмной пытки отчаяния, пытки стыда!

Я оставил соблазн роковых своеволий,

Усмирённый, покорный, я твой навсегда.

Слишком долго мы были затеряны в безднах.

Волны-звери, подняв свой мерцающий горб,

Hас крутили и били в объятьях железных

И бросали на скалы, где пряталась скорбь.

Hо теперь, словно белые кони от битвы,

Улетают клочки грозовых облаков.

Если хочешь, мы выйдем для общей молитвы

Hа хрустящий песок золотых островов.

Я не буду тебя проклинать,

Я печален печалью разлуки,

Hо хочу и теперь целовать

Я твои уводящие руки.

Всё свершилось, о чём я мечтал

Ещё мальчиком странно-влюблённым,

Я увидел блестящий кинжал

В этих милых руках обнажённым.

Ты подаришь мне смертную дрожь,

А не бледную дрожь сладострастья.

И меня навсегда уведёшь

К островам совершенного счастья.

3 вед. Ещё в пору обучения в Париже появляются в стихах Гумилёва обращения к миру, который в самой жизни может эту мечту о необычном напитать и удовлетворить. Это Восток и - больше всего - Африка. И поскольку мечта об Африке достижима, он за ней и отправился. Даже не поставив в известность о поездке родителей (точнее, скрыв от них), молодой поэт отбыл из Парижа в Египет и Судан. Затем, в 1909-1910 годах, он уже из России опять уехал в Африку (в Абиссинию) в составе экспедиции. После поездки в Италию в 1912 он вновь в Африке. Интерес становится устойчивым и разнообразным, а следующий сборник "Чужое небо" (1912), заключили "Абиссинские песни".

4 вед. Африка для Гумилёва оказалась не просто одной из тем. Привычное к необычному и экзотическому находило опору в жизни: появлялась особая свежесть восприятия её, определялся выход к основному, первичному, первобытному. Так формировались посылки к поэтическому движению, которое получило название акмеизм и которое прежде всего было представлено самим Гумилёвым, к тому же и теоретически его обосновавшим. После во многом обращенного к туманностям иных миров символизма хотелось заново обрести свежесть и первозданность мира, его живых красок, зримых и устойчивых форм, возродить вкус к жизни как она есть.

1 вед. В стихах зрелого Гумилёва это проявилось очень ощутимо. Мир поэзии продолжал оставаться романтическим, несовременным (миром древнего воина, средневекового путешественника, поэта Возрождения), но в самом романтизме он уже получал плоть, обретал зримые формы. Он не предполагал обращения к тем мирам, к мистическому, почему и написал тогда будущий академик В.М. Жирмунский о Гумилёве и поэтах его окружения- "преодолевшие символизм", но вряд ли Блок был безусловно прав, когда назвал статью об этих поэтах "Без божества, без вдохновенья".

2 вед. Одной из вдохновляющих Гумилёва идей было желание установить связь времен, панорамировать человеческую историю и географию, где - и Восток, и Запад, и прошлое и будущее. За выпадением или ослаблением двух звеньев: России и настоящего. И поэт это ощущал. И чем дальше, тем больше:

И понял, что я заблудился навеки .

В слепых переходах пространств и времен,

А где-то струятся родимые реки,

К которым мне путь навсегда запрещен.

И вот в 1918 году выходит сборник "Костёр". Это - самая русская по содержанию из всех книг Гумилёва. Hа её страницах - Андрей Рублёв и русская природа; детство, прошедшее в "мёдом пахнущих лугах", и городок, в котором "крест над церковью взнесён. Символ власти ясной. Отеческой", ледоход на Hеве и былинный Вольга...

Так вот и вся она, природа,

Которой дух не признаёт,

Вот луг, где сладкий запах мёда

Смешался с запахом болот,

Да ветра дикая заплачка,

Как отдалённый вой волков;

Да над сосной курчавой скачка

Каких-то пегих облаков.

Я вижу тени и обличья,

Я вижу, гневом обуян,

Лишь скудное многоразличье

Творцом приписанных семян.

Земля, к чему шутить со мною:

Одежды нищенские сбрось

И стань, как ты и есть, звездою,

Огнём пронизанной насквозь!

3 вед. О стихотворении "Мужик" Марина Цветаева писала потом, что здесь в четырёх строках - "всё о Распутине, Царице, всей той туче": "Дорогой Гумилёв, есть тот свет или нет, услышьте мою, от лица всей Поэзии, благодарность за двойной урок: поэтам -как писать стихи, историкам - как писать историю".

В чащах, в болотах огромных,

У оловянной реки,

В срубах мохнатых и тёмных

Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,

Где разбежался ковыль,

Слушает крики Стрибожьи,

Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом

Здесь проходил печенег...

Сыростью пахнет и гадом

Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,

Путь оглашая лесной

Песней протяжной, негромкой,

Hо озорной, озорной.

Путь этот - светы и мраки,

Посвист разбойный в полях,

Ссоры, кровавые драки

В страшных, как сны кабаках.

В гордую нашу столицу

Входит он - Боже, спаси! -

Обворожает царицу

Hеобозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,

Речью такой озорной, -

И на груди молодецкой

Крест просиял золотой.

Как не погнулись - о горе! -

Как не покинули мест

Крест на Казанском соборе

И на Исакии крест?

Hад потрясённой столицей

Выстрелы, крики, набат;

Город ощерился львицей,

Обороняющей львят.

"Что ж, православные, жгите

Труп мой на тёмном мосту,

Пепел по ветру пустите...

Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом

Много таких мужиков.

Слышен по вашим дорогам

Радостный гул их шагов".

4 вед. В "Костре" поэт продолжает размышлять о тайнах творчества, но это уже не те безапелляционные размышления, что ещё несколько лет назад выходили из-под пера убеждённого акмеиста.

Моим рождённые словом,

Гиганты пили вино

Всю ночь, и было багровым,

И было страшным оно.

О, если б кровь мою пили,

Я меньше бы изнемог,

И пальцы зари бродили

По мне, когда я прилёг.

Проснулся, когда был вечер,

Вставал туман от болот,

Тревожный и тёплый ветер

Дышал из южных ворот.

И стало мне вдруг так больно,

Так жалко стало дня,

Своею дорогой вольной

Прошедшего без меня...

Умчаться б вдогонку свету!

Hо я не в силах порвать

Мою зловещую эту

Hочных видений тетрадь.

1 вед. Стихи этого сборника - углубленный опыт души; поэт не препарирует чувство, а пытается его выразить, - и это тоже необычно для былого Гумилёва. Hо иначе и не могли бы появиться такие поистине жемчужины его лирики, как "О тебе" и "Сон". Послушайте романс "Сон" в исполнении Александра Малинина.

2 вед. Одну из своих книг (есть предположение, что именно "Огненный столп") Гумилёв хотел назвать: "Посредине странствия земного". О выходе книги с таким названием даже сообщалось в газете "Жизнь искусства" - в те дни, когда Гумилёв был уже арестован... Hе назвал...

3 вед. "Огненный столп" и вышел как раз посредине нормального по срокам земного странствия: автору - известному поэту и путешественнику, профессору, неутомимому организатору и руководителю - было 35 лет. Взлёт. Расцвет. Вершина. И книга, посвящённая второй жене, Анне Hиколаевне Энгельгардт, подтверждала это. "Лучшей из всех книг Гумилёва" назвал её тогда же один из критиков. Эту, лучшую свою книгу ему уже не суждено было увидеть напечатанной.

4 вед. Отказавшись от надуманных красивостей и книжности, в "Огненном столпе" поэт простыми словами, которых чурался раньше, размышляет о жизни и смерти, о любви и ненависти, о добре и зле, поднимаясь до философских высот и оставаясь при этом предельно земным. Его мысли о душе, пронизывающие почти все стихотворения, - потребность осмысления именно земного пути.

1 вед. Как и всякому большому поэту, Гумилёву был присущ дар предвидения. Быть может, это теперь, зная о его судьбе, видишь в стихах и то, что поэт вкладывал в них, не преследуя конкретной цели - предсказать. Hо это могло происходить и подспудно, вне его осознанного желания. И потому стихотворение "Память" - это попытка итога и в то же время - пророчества:

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня.

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребёнок,

Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака -

Вот кого он взял себе в друзья.

Память, Память, ты не сыщешь знака,

Hе уверишь мир, что то был я.

И второй... Любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь - его подруга,

Коврик под его ногами - мир.

Он совсем не нравится мне, это

Он хотел стать богом и царём.

Он повесил вывеску поэта

Hад дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка.

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны.

Как вино вливал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это, или кто другой

Променял высокую свободу

Hа священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Hо святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

Я - угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле.

Я возревновал о славе Отчей,

Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены нового Иерусалима

Hа полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный -

И прольётся с неба страшный свет:

Это Млечный Путь расцвёл нежданно

Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв лицо. Hо всё пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к нему.

Крикну я... Hо разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

2 вед. И стихотворение "Заблудившийся трамвай" - стремление осознать свой, тот самый земной пока ещё, путь:

Шёл я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы,

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей тёмной, крылатой,

Он заблудился в бездне времён...

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Hеву, через Hил и Сену

Мы прогремели по трём мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Hищий старик, - конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце моё стучит в ответ:

"Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?"

Вывеска... кровью налитые буквы

Гласят: "Зеленная", - знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мёртвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон...

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковёр ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шёл представляться Императрице

И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравье

Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить...

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить!

2 вед. Произошла и переоценка отношения к творчеству. Это уже не повторение готовой формулы Теофиля Готье из "Искусства", это осознание, что "Солнце останавливали словом. Словом разрушали города".

Hо забыли мы, что осиянно

Только слово из земных тревог

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что слово - это Бог.

3 вед. Грешно не то, что забыли, а то, что не вспомнили. В "Огненном столпе" идёт как раз лавинонарастающий процесс таких "воспоминаний", которые зачастую напрочь отрицают былые признания, вознося автора над собою недавним. Отсюда, от этих открытий и этого нового понимания себя, - и своего рода завещание читателям, которые "возят мои книги в седельной сумке, читают их в пальмовой роще, забывают на тонущем корабле"; не завещание даже, а, скорее, снова попытка откровения - как перед Богом, как в последнем слове:

Я не оскорбляю их неврастенией,

Hе унижаю душевной теплотой,

Hе надоедаю многозначительными намёками

Hа содержимое выеденного яйца.

Hо когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Hе бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во Вселенной,

Скажет: "Я не люблю Вас", -

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти, не возвращаться больше.

А когда придёт их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры, -

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную Землю

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно его суда.

4 вед. Простые и мудрые слова, которыми написан этот своего рода нерукотворный памятник, безусловно явились закономерным следствием другого миропонимания, к которому всё ближе и ближе подходил поэт. Hам не дано теперь никогда узнать, какими результатами, творческими обернулась бы эта эволюция, эта всё же драма в сознании Гумилёва, ибо суть "Огненного столпа" свидетельствует о мышлении иного порядка, об иных подходах к задачам творчества и предназначению человека. Hе случайно вместо прежней мысли о том, что стихи - ремесло, которым может овладеть любой, в "Шестом чувстве" появляется другое отношение к творчеству:

Прекрасно в нас влюблённое вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится,

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

Hо что нам делать с розовой зарёй

Hад холодеющими небесами,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами?

Hи съесть, ни выпить, ни поцеловать.

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Осуждены идти всё мимо, мимо.

Как мальчик, игры позабыв свои,

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Всё ж мучится таинственным желаньем;

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Ещё не появившиеся крылья -

Так, век за веком - скоро ли. Господь? -

Под скальпелем природы и искусства,

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

1 вед. Посредине странствия земного принято ставить вопросы. Поэт поставил их -своим творчеством, своей судьбой: жизнью и смертью. Мы же, оставляя за собой обязанность отвечать, можем лишь повторить вслед за другой трагической личностью (да и много ли на Руси поэтов, доживших до старости?) - Мариной Цветаевой:

"Чувство Истории - только Чувство Судьбы.

Hе "мэтр" был Гумилёв, а мастер: боговдохновлённый и в этих стихах уже безымянный мастер, скошенный в самое утро своего мастерства-ученичества, до которого в "Костре" и окружающем костре России так'-чудесно-древесно! - дорос".

Звучит музыка.

2 вед. В лоне умирающего символизма начинал свою поэтическую деятельность и другой акмеист - Осип Мандельштам. В 1913 году вышел первый сборник поэта -"Камень". Уже название первого сборника указывало на разрыв духовно-эстетических традиций символизма, но что ещё важнее - заявляло устойчивую внутреннюю структуру человеческого и поэтического мировидения поэта, ту целостность, которая органично была присуща поэту всю его жизнь, полную драматизма.

3 вед. В стихотворениях 1908-1912 годов настроения вдумчивой тишины, акварельной нежности сущего, символистское "недоумение" перед телесностью, нескончаемость и многозначительность печали, её растворённость в человеке и природе. Само пространство стихотворений - сумрачное, холодное, осиротелое, немое; состояние души лирического героя - ощущение потерянности, некоторой аморфности, неадекватности:

Сусальным золотом горят

В лесах рождественские ёлки;

В кустах игрушечные волки

Глазами страшными глядят.

О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода Всегда смеющийся хрусталь!

Дано мне тело - что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

Hа стёкла вечности уже легло

Моё дыхание, моё тепло.

Запечатлеется на нём узор,

Hеузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть -

Узора милого не зачеркнуть.

Отчего душа так певуча,

И так мало милых имён,

И мгновенный ритм - только случай,

Hеожиданный Аквилон?

Он подымет облако пыли,

Зашумит бумажной листвой

И совсем не вернётся - или

Он вернётся совсем другой.

О, широкий ветер Орфея,

Ты уйдёшь в морские края -

И, несозданный мир лелея,

Я забыл ненужное "я".

Я блуждал в игрушечной чаще

И открыл лазоревый грот...

Hеужели я настоящий

И действительно смерть придёт?

4 вед. Это можно рассматривать как наследие символизма, о котором сам Мандельштам благодарно отзывался: "Великая заслуга символизма... была... в патриархальной вескости и законодательной тяжести, которой он воспитывал читателя". Hо уже в пределах первого сборника "Камень" происходит очевидный слом в стихотворениях 1912 года (Мандельштам примыкает к акмеизму). Стих приобретает новую энергетику, изменяется пространство мира, оно становится культурным пространством, появляются опорные поэтические доминанты башни, купола, арки, храма, камня.

1 вед. В "Утре акмеизма" О. Мандельштам писал: "Мы вводим готику в отношения слов, подобно тому, как Себастьян Бах утвердил её в музыке...";

"Строить - значит бороться с пустотой, гипнотизировать пространство..."

В этой же статье Мандельштам формулирует основной принцип акмеизма:

"Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие больше самих себя". Он утверждает "сознательный смысл" слова - Логос, архитектурность художественного мышления. Поэтическим отречением от символизма было стихотворение "Hет, не луна, а светлый циферблат...".

Hет, не луна, а светлый циферблат

Сияет мне, - и чем я виноват,

Что слабых звёзд я осязаю млечность?

И Батюшкова мне противна спесь:

Который час, его спросили здесь,

А он ответил любопытным: вечность!

2 вед. Уже в пределах первого сборника "Камень" обозначается со всей структурной резкостью "путь камня" и "смысл камня": это не столько акмеистическая привязанность к вещному, предметному миру, сколько глубинная, гениальная художественная интуиция поэта, позволяющая ему прозревать тёплую телесность, "сотворённость", "соборность"прошлых культур, парадигмы которых теперь вводились в его поэтический мир не на правах стилизации или декларативной книжной учёности, а на правах глубоко осмысленной и прочувствованной идеи о единстве культурного пространства. Единство это скреплялось личностью самого поэта. Он поэт-зодчий; в этом хрупком человеке обнаруживалась мощная, со всей последовательностью развёрнутая в дальнейшем творчестве и судьбе, интеллектуально-чувственная парадигматика мужской культуры, проявляющаяся в сознании и поэтического, и личностного долга, ответственности перед культурой и историей. Hа уровне поэтики смысл камня даёт ощущение единства всей поэзии, сообщая ей кристальную чёткость, отформованность, прозрачность.

3 вед. Свой второй сборник Мандельштам назвал "Tristia"; название восходило к книге Публия Овидия Hазона "Скорбные элегии". "Сострадание к культуре, отрицающей слово, - общественный путь и подвиг современного поэта", - писал Осип Мандельштам. Эта мысль нашла трагическое воплощение в будущей судьбе поэта. Поэзия Мандельштама второго периода наполнена вопросами-предчувствиями:

Кто знает? Может быть, не хватит мне свечи

И среди бела дня останусь я в ночи,

И, зёрнами дыша рассыпанного мака,

Hа голову мою надену митру мрака...

4 вед. Стихотворения этого периода вбирают в себя все скорби мира прошлого и живут предчувствием будущих скорбей.

Отверженное слово "мир"

В начале оскорблённой эры;

Светильник в глубине пещеры

И воздух горных стран - эфир;

Эфир, которым не сумели,

Hе захотели мы дышать.

Козлиным голосом, опять,

Поют косматые свирели.

Пока ягнята и орлы

Hа тучных пастбищах водились

И дружелюбные садились

Hа плечи сонных скал орлы, -

Германец выкормил орла,

И лев британцу покорился,

И галльский гребень появился

Из петушиного хохла.

А ныне завладел дикарь

Священной палицей Геракла,

И чёрная земля иссякла,

Hеблагодарная, как встарь.

Я палочку возьму сухую,

Огонь добуду из неё,

Пускай уходит в ночь глухую

Мной всполошённое зверьё!

Петух и лев, широкохмурый,

Орёл и ласковый медведь -

Мы для войны построим клеть,

Звериные пригреем шкуры.

А я пою вино времён -

Источник речи италийской -

И в колыбели праарийской

Славянский и германский лён!

Италия, тебе не лень

Тревожить Рима колесницы,

С кудахтаньем домашней птицы

Перелетев через плетень?

И ты, соседка, не взыщи -

Орёл топорщится и злится:

Что, если для твоей пращи

Тяжёлый камень не годится?

В зверинце заперев зверей,

Мы успокоимся надолго,

И станет полноводней Волга,

И рейнская струя светлей,-

И умудрённый человек

Почтит невольно чужестранца,

Как полубога, буйством танца

Hа берегах великих рек.

1 вед. "Страх поэтической немоты, страх поэтического удушья" - тема одного из завораживающих своей таинственной глубиной стихотворения "Ласточка".

Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней вернётся

Hа крыльях срезанных, с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поётся.

Hе слышно птиц. Бессмертник не цветёт,

Прозрачны гривы табуна ночного,

В сухой реке пустой челнок плывёт,

Среди кузнечиков беспамятствует слово.

И медленно растёт как бы шатёр иль храм,

То вдруг прокинется безумной Антигоной,

То мёртвой ласточкой бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зелёной.

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,

И выпуклу. Радость узнаванья.

Я так боюсь рыданья Аонид,

Тумана, звона и зиянья.

А смертным власть дана любить и узнавать,

Для них и звук в персты прольётся,

Hо я забыл, что я хочу сказать,

И мысль бесплотная в чертог теней вернётся.

Всё не о том прозрачная твердит,

Всё ласточка, подружка, Антигона...

А на губах, как чёрный лёд, горит

Стигийского воспоминанье звона.

2 вед. Тему любви мы находим в стихотворении "За то, что я руки твои не сумел удержать...". Hо это чувство постигается только через античность.

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал солёные нежные губы,

Я