Реферат: Текущий момент егор холмогоров русский проект: реставрация будущего

1

ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ


Егор ХОЛМОГОРОВ

РУССКИЙ ПРОЕКТ:

РЕСТАВРАЦИЯ БУДУЩЕГО


Оппозиционность патриотов глубоко ностальгична, у разных патриотов — разный «золотой век»: Брежневский, Сталинский, Ленинский, вплоть до «России, которую мы потеряли» и даже допетровский Святой Руси. Однако все «ностальгическое» движение объединяет ощущение того, что в какой-то момент Россия пошла по неправильному пути, вопреки либеральному оптимизму в духе «иного не дано» или кликушеским выкрикам, что в прошлое, назад, пути нет. Сегодня оппозиция прямо заявляет: «Да, мы хотим восстановления прошлого». Стремясь к этому, оппозиция стремится добиться реставрации будущего этого прошлого, того лучшего будущего, которым было чревато это прошлое. Стратегия оппозиции по созиданию «русского порядка», иного по сравнению с «новым мировым», и представляет собой цепочку таких реставраций будущего: от восстановления «СССР, каким бы он мог стать», через возвращение к великой Империи, которую убили, и до воссоздания Святой Руси в координатах XXI- XXII веков.


^ О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ ВЕЛИКОРОССОВ1


Часто говорят, что у России нет национальной идеологии. Это неправда. Национальная идеология у России есть — мощная и притягательная, ставящая Россию на ни с чем и ни с кем не сравнимое место в истории. Эта идеология, связавшая единой цепью Римскую Империю, Византийскую Империю и Россию на многие столетия, стала смыслом государственного и народного бытия России. И сегодня, несмотря на то что эту идеологию объявили трижды убитой и дважды похороненной, — нет ни одного сколько-нибудь образованного русского, который бы не знал слов про «два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому на быти» и не выразил бы к ним того или иного отношения — от восторженного до презрительно-яростного.

Но вот что характерно — ни те, кто восторгается этим пророчеством, ни те, кому оно ненавистно, не хотят делать из него конкретных политических выводов. Все точно сговорились на том, что никакого реального — политического, внешнеполитического, культурного смысла эти слова не имеют, что они — общая декларация, спустившаяся на нашу грешную землю то ли из райских кущ, то ли из воздушного царства мечты. В общем — это все «не про нас».

^ О вреде «национального смирения»

От своей исконной и глубоко осмысленной идеологии Россия отчуждена. Стоит ли после этого удивляться чувству забитости и психологическому дискомфорту, испытываемому средним нашим человеком оттого, что ему надо быть русским. Уже пишутся научные труды, в которых на примере русских исследуется «синдром навязанной этничности» — то есть ощущение своего отличия от других народов, своей русскости как отличия в худшую сторону и, соответственно, стремление от этого отличия избавиться, спрятаться, скрыться. Соответствующие исследования проводились, кстати, не в европах каких-нибудь и не в Прибалтике, а в... Казахстане. Вот уж где стыдиться своей русскости является верхом национального и морального падения.

Народ, обладающий идеологией, доказывающей его право на тотальное превосходство, при этом ставит сам себя (и ставится другими) в положение крайней униженности. То есть он не воспринимает слов «Третий Рим» как относящихся к нему, или ему не дают так их воспринимать. Иногда, впрочем, происходит еще хуже — мессианское призвание России оказывается искажено и затемнено, начинает восприниматься как-то не так — чуть ли не как призвание «Всемирного Парии» и «Вечного Жида».

На том основании, что Русское Царство есть царство христианское, на поведение народа в целом и его государства начинают проецироваться требования, относящиеся к личному деланию христианина: «подставить правую щеку», «не воздать злом за зло», омыть ноги прокаженному. Примеры великого смирения, щедро рассыпанные в патериках и житиях, ловким движением фокусника переносятся в сферу внешней политики и

межнациональных отношений, так что каждый жуликоватый мировой прокаженный, чувствуя себя «вправе», рвется отирать о нас ноги, каждый бандит норовит сделать нам шмазь, а когда мы поднимаем руку, начинает грозить нам попеременно «международным гуманитарным правом» и Священным Писанием. А у нас развивается идеология подставления лица под шмазь, особливо опасная тем, что создается она из лучших чувств и вполне благонамеренно.

В сознании некоторой части нашей интеллигенции произошло своеобразное скрещение «Пушкинской речи» Достоевского, где про «всемирную отзывчивость», и притчи Ивана Карамазова про слезинку ребенка. Так и предстает перед глазами огромная счастливая империя разных национальностей, в которой русские сидят в сыром подвале на холодном полу и мучаются в силу своей всемирной отзывчивости, а по факту их муки всем прочим хорошо. В общем, рай земной может быть построен на слезинке ребенка, если это слезинка ребенка русского. И ради того чтобы жилось всему человечеству как в раю, русские должны, по примеру Содома с Гоморрой и прочей ханаанской нечести, брать своих первенцев, замучивать их с максимальной жестокостью и класть их косточки в сосуде в основания всех новых «Всемирных Торговых Центров», чтобы крепче стояли и самолеты на них не падали. А когда последний русский замучит своего последнего первенца и сам истомленный упадет замертво, крайне раздосадованное потерей ценного кадра человечество установит над его могилой большую благодарственную надгробную плиту из каррарского мрамора, в чем и исполнится наше историческое предназначение.

Давно пора понять, что перенос заповеди о смирении на национальную и государственную политику доб-

рого результата не дает и не может дать. Цель и исполнение души человеческой — в мире ином, там она, очистившись от греха, получает свою награду. Цель нации и государства в мире сем. Цель государств и народов состоит в том, чтобы быть железным панцирем, стальным коконом, в котором существует, свободно действует и спасает душу человек. Если каждая человеческая личность осуществляет свою внутреннюю свободу, то народ и государство обеспечивают ему свободу внешнюю — свободу от врагов и наводнений, голода и холода, грабителей и вышеупомянутых «мировых прокаженных».

Другими словами, для того чтобы обеспечить каждому человеку свободу, которую он может реализовать и через смирение, и через прощение, и прочие добродетели, необходимы национальная гордость и государственное доминирование. Свободней всего человек в том государстве, которое наиболее жестко подавляет или способно подавлять своих врагов. Смиренней всего может быть тот человек, чей загранпаспорт «читают и завидуют» и за любую обиду которому его страна пришлет в любой уголок мира пару авианосцев. Трусливый и забитый человек смиренным быть не может, как не может быть целомудренным скопец.


^ Два Рима: или Ab Urbe condita

Римское наследие, к которому обращается идея «Третьего Рима», в том и состоит, что христианин должен быть гражданином великого, обладающего абсолютными превосходством и без пяти минут мировым господством государства, государства, которое может себе позволить «не замечать» копошащиеся вокруг народы и народцы, врагов и вражков и которое поэтому может позволить себе быть в отношении их снисхо-

дительным. В основе, в сердце русской идеологии «Третьего Рима» — мысль о превосходстве русской государственности над всеми другими государствами, о превосходстве граждан этого государства — русских людей над всеми прочими народами, которым не выпало такого счастья, как «в империи родиться».

Для вельможи является вполне логичным в каком-то возрасте оставить пышные шелковые одежды и поменять их на монашеское рубище где-нибудь в египетской пустыне или в вологодских лесах. Для государства поменять царственный пурпур на сермягу — вредно, если не сказать — преступно. Поэтому нельзя не признать величайшей нашей национальной ошибкой тот, например, факт, что наши учебники истории начинались и начинаются не ab Urbe condita (от основания Рима), а с каких-то мучительно туманных и невнятных поисков «прародины славян» и обозрения «палеолитических стоянок на территории СССР». Нормальный курс истории России должен состоять из трех отделов — Римской истории, Византийской истории и Русской истории, плавно перетекающих один в другой. Конечно, «последний Рим» для нас важнее всего и уделять ему надо совершенно особое место, но в определенном смысловом ряду. В XIX веке благородные русские реакционеры М.Н. Катков и Д.А. Толстой пытались произвести «романизацию» и «эллинизацию» уже разъедаемой либерализмом русской школы, отстаивая схему классического образования с двумя древними языками. Сопротивление «либеральной общественности» было столь яростным, что дело доходило чуть не до рукоприкладства в салонах. И несмотря на формальную победу реакционеров, суть их реформы удалось выхолостить и нейтрализовать. А ведь если бы не удалось, то, как знать, возможно, история России в XX веке пошла бы совсем

по иным путям и всему доброму, консервативному и национальному, противостоявшему либерально-революционному хаосу, удалось бы сплотиться вокруг целостной и стройной идеологии.

Во всяком случае, нам ничего не мешает сегодня отказаться от пошедшей со вполне почтенных, но однобоких великих русских историков типа Карамзина и Соловьева схемы, в которой Россия начинается с Киева и никак иначе. Ничего особенно национального и государственного в такой схеме нет, и национальную гордость она скорее унижает, чем наоборот. Дурной этот обычай завелся у нас от немцев. Германия всегда старалась стать даже не третьим, а вторым Римом, не мытьем так катанием украсть и присвоить себе имперское наследие. Немцы всегда хотели стать новыми римлянами, и их национализм всегда был агрессивным имперским национализмом. Прочие же народы они, как дурной болезнью, одаривали романтическим национализмом с поиском «фольклорных корней» и «этнических прародин».

Для России эти поиски «прародины» оказались особенно мучительным и унизительным делом. В нашем доисторическом прошлом нам все время чего-то не хватало. И язычество-то у нас какое-то неинтересное, и мифологии-то никакой славянской нет, и героических сказаний раз-два и обчелся. В общем, сравнивая себя с национальными мифологиями европейских народов, мы не могли не чувствовать себя какими-то «недоделками» и не впасть в чаадаевские завывания насчет удаленности России от магистральной дороги мировой истории и ее ненужности никому и ничему.

Совсем иначе смотрели на историю Руси древнерусские летописцы, создатели всевозможных исторических сводов и «Хронографов». Русская историческая

мысль допетровской эпохи с каждым разом все более уверенно привязывала Русь к Риму ветхому и Риму новому, укладывая их в единый смысловой и хронологический поток во всевозможных «хронографах» и «летописцах». В православных минеях — главном для русских людей источнике назидательного и исторического чтения русские святые шли вперемежку с римскими, греческими, египетскими и сирийскими. Палестина была для русского паломника своей землей. Оформившись в мощное государство, Московская Русь первым делом установила свою генеалогию от Древнего Рима. «А римская печать нам также не чужда: мы ведем род от Августа-кесаря.... А мы от государства господари, начавши от Августа кесаря из начала веков, и всем людям это ведомо», — писал царь Иоанн Грозный шведскому и польскому королям.

Россия была и в пространстве и во времени шире, и, чтобы ее «заузить», и исторически и пространственно, пришлось нашему историческому сознанию ломать себя через колено. Интересно, что до конца оно не сломалось, хотя и приобрело весьма и весьма извращенные формы, вылезшие из национального подсознания спустя много десятилетий, в теории гениального исторического провокатора академика Фоменко. Занятые разоблачением бесчисленных «ошибок», «нестыковок» и «подтасовок» в фоменковских сочинениях, профессиональные историки совершенно не дали себе труда задуматься — почему именно Фоменко и подхватившие его почин творцы «альтернативной истории» снискали широкую популярность — и это несмотря на занудливый, отнюдь не забавный стиль изложения. В этом феномене, как в зеркале, отразилась наша подсознательная неудовлетворенность историей, той формой истории, которая стала каноничной в советских и постсоветских

учебниках. Историей натужно патриотической и искренне неприязненной к русским за их «мелкость», «неинтересность» и «провинциализм».

Нам просто надоело быть историческими неудачниками, живущими на краю ойкумены. Хочется в центр и хочется определять события, а поскольку «официальная история» возможности почувствовать себя в центре не дает, то приходится довольствоваться историей неофициальной — там, где Русь и Орда вместе одно и то же и составляют Империю и где никаких римлян нет, а есть Русские, только Русские, одни лишь Русские. При всей жалости к нормальной, не альтернативной истории, присутствующей у автора этих строк как у историка, я не могу не признать естественности и логичности «народного выбора», если он сделан в пользу Фоменко, а не какого-нибудь гешефтмахера от истории типа Радзинского. Фоменко и в самом деле более говорит национальному чувству и стремлению к имперским просторам, чем постсоветский учебник. А пока постсоветский учебник не станет неоимперским, Фоменко всегда будет в выигрыше. Поэтому вместо составления увесистых критических трудов, разоблачающих «альтернативщиков», профессиональным историкам лучше было бы потратить год-два труда для того, чтобы написать подлинную историю России, — нашу историю в ее подлинном размахе и величии, — со всеми отнюдь не местечковыми ее делами и победами. Подхватить дело древнерусских книжников и написать эту историю не в усеченном на полтора тысячелетия, а в полном виде — написать как историю государственной традиции.

Ощущение подлинного простора русской истории, ее священных пространства и времени прекрасно передавал Тютчев, и непонятно, почему мы должны быть менее смелы, нежели он:

Москва и град Петров и Константинов град —

Вот царства русского заветные столицы...

Но где предел ему? И где его границы —

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временам судьбы их обличат...

Семь внутренних морей и семь великих рек...

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...

Вот царство русское... и не прейдет вовек,

Как то провидел Дух и Даниил предрек.


^ Третий стоит: или об умении не глядеть по сторонам

Не раз и не два было замечено, что русским не хватает чувства доминирования, чувства превосходства над другими народами и государствами, что нам слишком сильно привилось стремление всегда оправдываться. Эта нехватка не «природная» — у наших предков ее не было совсем. Достаточно вспомнить, как на заре Третьего Рима русские искренне решили, что Православие у греков «испроказилось» и что даже с Православного Востока ничего принимать нельзя. Греки были, в общем, не слишком виноваты, и относиться к ним с такой резкостью не стоило, но вот умение выставить себя мерилом всего и вся являлось и является исключительно полезным и нормальным качеством для имперского народа. Подхватив из греческих рук имперский стяг, русские без всяких сантиментов стали смотреть на греков теми же глазами, какими прежде греки смотрели на прочие народы, — как на подданных и провинциалов, у которых еще неизвестно что творится и которые уж точно не могут обладать никаким мерилом мудрости, которое находится отныне у третьих римлян — русских. И никак иначе.

смотрели на мир точно так же. Империя была для них абсолютной и самодовлеющей ценностью, выше которой только Бог и Его Церковь, а Империя для того и высшая ценность, чтобы служить для Церкви помянутым уже надежным и стальным панцирем. Стало быть, — любое покушение на Империю и на власть римлян и ромеев воспринималось как прямое восстание против Божественного Миропорядка, любой мятеж против христианского римского императора был мятежом против Бога, народы, принявшие христианство, должны были подчиняться Империи безусловно. «Невозможно, чтобы у христиан была церковь и не было императора... Святой император непохож на других правителей и владык других земель... он есть освященный базилевс и автократор римлян, то есть всех христиан», — поучал Константинопольский патриарх русского Великого князя Василия I.

Потому византийцы были способны вести войны даже с единоверцами, если те угрожали целостности Империи, мало того — способны были проявлять в таких войнах исключительную жестокость. Достаточно вспомнить жутковатое прозвище одного из самых знаменитых и успешных византийских императоров — Василия Болгаробойца, заслуженное им после того, как в ходе войны с болгарами кесарь отрубил правые руки и выколол глаза 10 000 пленных воинов. Византийцы считали, что Империя — это мир, Империя — это порядок. Империя — это процветание, Империя — это торжество Веры и Духа, а раз так, то тот, кто является гражданином Империи, кто причастен к ромейской нации, тот причастен и ко всем этим благам. И напротив — тот, кто на Империю покушается, тот покушается и на все эти блага, а потому никакого снисхождения не заслуживает.

Русские эту византийскую черту только усилили. У нашего народа было и есть поразительное свойство — не замечать культурных различий, не видеть их, — что отнюдь не равнозначно всеприятию и толерантности. Совсем напротив — это полная, доведенная до предела нетолерантность, отказ видеть в другом «другого» и признавать за ним какие-то особые права, вытекающие из его, как бы сказать поприличней, «инаковости». Либо ты себя ведешь «по-человечески» и тогда русский не заметит особенных твоих отличий, либо же ты себя ведешь «не по-людски» и, соответственно, ты превращаешься в мебель, элемент пейзажа, а если будешь сильно злить, то в нелюдя. В общем, к «страданию за других» не один народ мира не склонен менее, нежели русские. Русские этих «других» просто не видят, а потому и страдать за них не собираются. Русские готовы страдать, умирать и бороться «за люди своя», за своих, за тех, кто вошел в русский мир, стал умом, душой и телом русским.

Правда, этот доведенный до предела психологический изоляционизм имеет и обратную сторону, которая и сыграла с нами дурную шутку — русские не умеют соотносить себя с «другими», давать почувствовать свое превосходство, а сегодня, для того чтобы с нами начали считаться, мы должны давать его именно почувствовать, почти тыкать им в лицо каждому встречному в переулке. Но такое «тыкание» вряд ли может стать постоянной национальной привычкой. Если на уровне внешнем, поведенческом, — это несомненное поднятие своего статуса в собственных и чужих глазах, то на уровне психологическом и для самого себя — это «опускание».

Однако в России, слава Богу, существовало и суще-

ствует государство. Государство, вопреки либеральной и демократической ереси, существует не для того, чтобы «выражать народную волю», а для чего-то совсем другого — прежде всего для того, чтобы дополнять ее, чтобы рациональными методами и средствами уметь добиться того, чего не может сделать народ сам по себе, интуитивно. Государство должно и обязано быть умнее народа, причем на несколько голов. И поэтому решение задачи демонстрации «русского превосходства» — это задача не столько национального перевоспитания, сколько государственной политики. Эта политика может и должна быть достаточно демонстративной — красивые символы, красивые мундиры, вымуштрованные солдаты и вылизанные до блеска центральные улицы, жесткая и агрессивная пропаганда и для внутреннего, и для внешнего пользования и приравнивание неуважения к России и самонеузажения к государственному преступлению. Само чувство превосходства заложено в русских глубоко, как не в одном другом народе мира, но вот чувство «превосходства над» должно быть осуществлено и проявлено целенаправленными государственными усилиями. И тогда ни одному демагогу не придет в голову требовать у нас извинений за «Венгрию, Чехословакию и Афганистан», за «зверства в Чечне» или, прости Господи, за неполиткорректное поведение наших солдат в Берлине 1945-го.

Среди искривляющих наше национальное поведение вещей страшнее всего вбивавшийся в нас дурными людьми «стыд перед другими», который проецируется на «стыд перед собой». От нас хотят, чтобы нам было стыдно за то, что считают для нас стыдным другие. На самом же деле нам нужно (и для нас неизбежно) обратное. Стыдиться перед другими только за то, за что действительно стыдно перед собой, а вот в чувстве стыда перед собой должны быть заложены правильные вещи. В частности, нам должно быть стыдно за проглоченные оскорбления по адресу собственного народа, за проявленное к нему неуважение, за то, что в Кремле, на государственные деньги, проводится «общественное мероприятие», первым условием проведения которого общественниками было поставлено неисполнение в начале заседания государственного гимна России. Другими словами — нам как народу должно быть стыдно только за одно, за плохо исполненное дело, возложенное на нас Богом, — «народами править державно». И любое «национальное покаяние», о котором любят поговорить все, кому не лень, должно начинаться с наших танков на мостовых Восточной Европы, так же как национальное бесчинство началось с предательства генералитета и военного бунта отправляемых на фронт частей.


^ Четвертому не бывать: или о Конце Истории

Есть и еще одна черта в «предками данной мудрости народной», которую оставили нам старец Филофей и его продолжатели. Это чувство Конца, которое тесно связано с мировосприятием России и русских. Главный и наиболее новаторский вывод пророка «Третьего Рима» связан с утверждением, что «четвертому не бывать», что дальше уже ничего не будет — только бунт антихриста, последняя война, горящая земля и небо, сворачивающееся как свиток. Никакого «четвертого Рима» историей не предполагается, и если нечто подобное возникнет, то это будет на самом деле Новый Вавилон, вселенская блудница.

Это утверждение — намного больше, чем простая «констатация факта». Быть «третьим» — это призвание и неотменяемое место русских в истории. Смысл этого места в том, чтобы не допустить «четвертого», стоять на посту и всех возможных кандидатов на римский скипетр отгонять пинками, дубинкой и ядерными ракетами—и никак иначе. Невозможно никакое «превосхождение» кем-либо и чем-либо той идеи, того осуществления царственного призвания, которое несет русская цивилизация. Его не должно и не может быть. Если оно появится, высунется, зашуршит где-то в уголочке, то русские должны его поймать и подвергнуть торжественной экзекуции в назидание будущим поколениям. Такое произошло некогда с империей великолепного Наполеона, так произошло с фашизмом — красивой, яркой, во многом глубокой и перспективной идеей. Эта идея была безжалостно растоптана сапогом русского солдата, раздавлена так, как никогда не смогли бы раздавить ее англичане с американцами и прочие союзники.

Так было, так есть и так должно быть с любой идеей, которая посягнет на место «четвертой», поскольку любая «четвертая», нерусская идея была и будет воплощением зла и мучительным концом для мира. Так причудливо преломляется сегодня в нашем имперском сознании византийская идея катехона — удерживающего мир. Того, кто стоит на мосту, отделяющем Антихриста от мира и не впускает Антихриста в мир. Сегодня это скорее уже не мост, а люк, у которого время от времени начинает шевелиться крышка и оттуда начинает вылазить то вампир, то оборотень, то какой-нибудь призрак-убийца. Кирзовый русский сапог наступает на эту крышку, и на какое-то время воцаряется тишина, потому что лезущая тварюка знает, что если она высунется слишком сильно, то русскому нипочем будет и рвануть весь этот мир вместе с нею. Потому что «четвертому не бывать», и. если до нас был потоп, то после нас только Апокалипсис.

Когда мы поймем эту простую светлую истину и напишем ее на скрижалях своих сердец, то этот день и станет днем воцарения в них неисчерпаемого, глубокого и спокойного русского оптимизма.

Мы — третьи. Четвертым — не бывать.


^ ИМПЕРИЯ И СВОБОДА1


Аксиомы русского национального консерватизма

В отличие от мифического «русского фашизма», которого никто не видел, но которым исправно пугают публику либеральные демагоги, русский национальный консерватизм действительно существует, и он не имеет ничего общего ни с германским нацизмом, ни даже с итальянским фашизмом, ни с другими тоталитарными идеологиями массового общества. Это консервативная, националистическая, имперская, державная и патриотическая идеология, которую из года в год и из века в век исповедовали русские люди, которые неравнодушны к судьбе России во времени и в вечности. Эта идеология сформирована традицией великих мыслителей и творцов Веры и Порядка, начиная от Нестора Летописца и митрополита Илариона в глубокой Киевской древности, через Карамзина, Хомякова, Каткова, Леонтьева, Антония (Храповицкого) и к современным идеологическим поискам и находкам. Если и существует Русская Идея, то в русском национальном консерватизме она нашла свое современное отражение.

^ Иерархия свободы и либеральный рынок

Именно с защиты свободы и начинается русский консерватизм как идеология, в отличие от коллективистских фашизма или коммунизма. Каждый человек — создание Божие, уникальная и самоценная личность достойная уважения и права на творение своей судьбы, на то, чтобы «сбыться». Прежде всего, сбыться в Вечности, для Бога, спасти свою душу и украсить ее Божественной благодатью. Однако свобода бывает формальной и действительной. Человек может иметь «право на достойный труд», но при этом не уметь ничего путного сделать, а потому право останется нереализованным. Человек может иметь «свободу слова», но может не уметь говорить, или не уметь говорить достаточно красиво, интересно или убедительно, чтобы его слушали. И вновь — вместо свободы — фикция. Для реализации человеком личной свободы необходимы и обязательны условия ее реализации, пространство ее реализации в виде других людей.

Рожденного на свет человека принимает в свое лоно семья. Она обеспечивает ему первичную защиту, обучение, спокойствие, любовь, навыки общения с другими людьми. Окружение в городе и на селе учит обычаям (то есть формам общения с другими), умениям и навыкам. Народ и нация дают возможность приобщиться к высокой культуре, определить свое место в этом посюстороннем мире, найти общность с теми людьми, которые не являются твоими родственниками и знакомыми. Государство своим авторитетом обеспечивает права и свободу, защищает от насилия извне и изнутри. Наконец, Церковь оформляет неясные интуиции человека о смысле жизни в целостное учение, говорит, что

делать, чтобы «сбыться» не только в посюстороннем мире, но и в Вечности.

Та многоступенчатая структура общества, которая извне кажется властной иерархией, иерархией подчинения, подавления, а то и насилия, оказывается теми обязательными уровнями, на которых осуществляется человеческая свобода, тем скелетом, без которого человек не может стоять и состояться. Церковь, великое государство, великий народ чрезвычайно расширяют тот горизонт, который простирается перед человеком, дают ему такое пространство для действий и придают его деятельности такую значимость (возлагая и соответствующую ответственность), о которой на «местечковом уровне» невозможно и мечтать. Поэтому столь естественно чувство любви к своей стране и своему народу — ведь невозможно не любить свое, невозможно отрицать то, что для тебя столь же значимо, как и семья, как родные, любимые и близкие друзья.

Наше время становится временем небывалого наступления на человеческую свободу под предлогом ее защиты. Выражается это прежде всего в разрушении верхних этажей иерархии свободы, Церкви, Государства, Нации, в сужении горизонта, на котором человек может сбыться, до небольшого круга, в утрате жизненной перспективы. Это наступление совершается, с одной стороны, во имя «частных интересов», а с другой стороны, во имя «общечеловечности». Человеку внушается, что единственным уровнем свободы является он сам, в своем физическом виде, а все, что находится дальше его носа — будь то семья, деревня или город, или народ и Родина, является давящей извне чуждой силой, которая его свободу не увеличивает, а ограничивает. Происхождение общества рассматривается не как процесс расширения способностей и возможностей, а как ограничение вседозволенности. Для того чтобы как-то объяснить тот странный факт, что при всем при том люди не разбежались в разные стороны реализовывать свою вседозволенность по отдельности, вводится представление о «рынке», как о силе, вынуждающей людей идти на соглашения и компромиссы друг с другом к взаимной выгоде. Рынок — это уже не система взаимоподдержки, а система взаимоограничений, также понимается и государство, а в новейших доктринах экуменизма — и духовная жизнь человека.

Самореализация человека на либеральном «рынке» возможна только в форме возрастания на него «спроса», то есть желания других людей установить с ним контакт и совершить некий «обмен». Если иерархическое понимание свободы давало человеку цель и возможность стать святым, то есть выйти за пределы этого мира, будучи отшельником-затворником, перейти на новую, высшую ступень свободы — соединиться с Богом, то либерально-рыночное понимание свободы высшую ступеньку «свободы» видит только в одном — в максимальном «спросе» на человека как на товар на глобальном рынке, в превращении его в «звезду». Быть святым, достичь подлинной свободы и подлинного величия или быть «звездой», несчастным, обманутым умственным дошкольником, распевающим «ты попал на ти-ви, ты звезда». Вот он главный выбор нашего времени — выбор цели.


^ Преодоление русофобии и путь наверх

Место и значение народа и государства в жизни человека с консервативной точки зрения тем самым вполне ясны. Это не «орудия подавления», это не механизмы «согласования интересов субъектов рынка», это те уровни, те обязательные уровни, на которых разворачиваются жизнь и судьба человека, если он хочет быть человеком вполне. Без народа человек лишен языка, лишен культуры, лишен той спасительной системы предрассудков и предубеждений, без которой он остается умственным и психическим слепцом или импотентом. Другими словами, человек без народа — это маугли, либо не доросший до нормального человеческого общежития, либо проделавший над собой своеобразный «аборт» из культуры.

Но иерархичность существует и внутри культур — совсем не одно и то же принадлежать к культуре великого, развитого, высокоцивилизованного народа и к культуре дикарского каннибальского племени. Совсем не одно и то же быть воспитанным в культуре, где заповеди «не убий», «не укради», «не лжесвидетельствуй» и «не прелюбодействуй» значат многое, и в той, где воздержание от тех или иных злых поступков запрещено только по отношению к своим, а по отношению к чужим действует закон джунглей. Другими словами, качество тех национальных и культурных горизонтов, открывающихся перед тем или иным человеком, также значительно различается. Можно говорить о существовании подлинных «уровней культурности» различных народов, дающих, соответственно, и разную степень свободы, можно говорить о существовании разных направлений культур одного уровня, которые различаются по направлению реализации этой свободы.

Для России и русских до какого-то момента дело обстояло просто. Русские осознавали себя носителями высочайшего уровня культуры, имеющей специфическую окраску. В самых разных классификационных схемах Россия неизменно оказывается в «высшей лиге» — русские обладают высокоразвитым «производящим хозяйством», они наследники высокой средиземноморской культуры, глубокой и возвышенной индоевропейской культурной традиции, они полноправные преемники античной традиции Древней Греции и Рима, в особенности — через Византию, они — носители христианской веры и христианской цивилизации в ее древнейшей и чистейшей православной традиции. Наконец, они обладатели высокой и широко признанной европейской культуры, без вклада которой европейский культурный космос невозможно себе представить. Другими словами, по всем шкалам русская культура является культурой высочайшего уровня, но развивающейся в своем направлении и по своему пути.

Однако сравнительно недавно оказалось, что, по мнению влиятельной группы лиц и в самой России и за рубежом, Россия отнюдь не является культурой высочайшего уровня, поскольку такими культурами являются только культуры западные, то есть основанные на описанных выше принципах либерализма и рыночной модели социальных отношений. Обладая рядом экономических и технических преимуществ, культуры «западного» направления считают для себя необходимым навязывание себя в качестве нового уровня культуры (высшего, например, по сравнению с христианским или европейским) и поощряют третирование остальных культур как «низших». Русские, как носители наиболее влиятельной средиземноморски-христиански-европейской культуры, не трансформировавшейся в западную, подвергаются наиболее мощным нападкам и травле.

Влиятельное идеологически-политическое направление, которое вполне резонно названо русофобией, пропагандирует идеи, согласно которым, по определению Игоря Шафаревича, «русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмы-

кавшихся перед сильной властью, ненавидевших все чужое и враждебных культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира». Русофобия весьма интенсивно пропагандируется русским, а в нынешний кризисный момент русской государственности стала почти официальной идеологией захватившего власть в начале 1990-х правящего слоя, который, осуществив широкомасштабное расхищение национальных богатств, нанеся чудовищной силы удары по русской государственности, по культуре и даже физическому здоровью нации, может оправдать свою легитимность только тем, чтобы провозглашать себя «истинно культурными людьми», внедряющими начала рынка и либерализма в стране диких варваров и «совков».

Идеология русофобии является двухслойной. Верхний слой — это проповедь принятия западных ценностей как перехода на «новый уровень культуры», открывающий для человека более широкие горизонты свободы (что, как мы увидели выше, не соответствует действительности). Русским говорят: станьте такими, как Запад, и все у вас будет хорошо. Однако если бы русофобия ограничивалась этим, то это было бы просто западничество, одна из возможных для России идеологий. Никакой русофобии не было бы. Русофобия начинается там, где под верхним слоем обнаруживаются подлинно сатанинские глубины: никогда русским не стать Западом, всегда им суждено быть варварами, дикарями, чудовищами. Что бы русские ни делали, все у них будет плохо и недостойно «настоящих людей». Другими словами, русофобия — это не неприятие определенного уровня культуры, а ненависть к определенному направлению культуры, которое и определяет то специфически русское, что есть в русских. Для того чтобы «стать Западом», русские должны перестать быть русскими, перестать быть собой, должны быть уничтожены, точнее — самоуничтожиться, поскольку это является единственной гарантией против их возрождения. В этсм — суть русофобии.

Практически русофобская проповедь выражается в бесконечных упражнениях в унижении русских как народа, как определенной общественной группы — насмешках, издевательствах, непрерывном высмеивании, утверждении у них самих мнения об их полной недееспособности, бездарности, «русской лени» и «русском пьянстве». Одновременно речь идет о парировании любых попыток русских соответствовать создаваемому Западом фантомному образцу «настоящей культуры». Любые попытки в этом направлении последовательными русоф