Реферат: Й переводчик, но еще на армейской службе увлекся журналистикой, и вся моя трудовая жизнь проходит преимущественно за письменным столом с пишущей машинкой на нем

Вячеслав СИМАКОВ


ПОВЕСТИ СТАРОЙ МАШИНКИ


© Симаков В.В. 2008.


К ЧИТАТЕЛЮ


По образованию я военный переводчик, но еще на армейской службе увлекся журналистикой, и вся моя трудовая жизнь проходит преимущественно за письменным столом с пишущей машинкой на нем. Тут надо сказать, что первым буквопечатающим аппаратом, врученным мне еще в штабе воинской части в глухой кавказской деревушке Мухровани, была трофейная машинка-инвалид. В те далекие послевоенные годы канцелярское оборудование нашей части состояло в основном из материалов именно такого происхождения и состояния здоровья. То ли из-за контузии, или по какой-то иной причине моя пишущая машинка, подобно родственнице из «Золотого теленка», писала с немецким акцентом. Вместе со знаками препинания она порой выставляла на бумаге готическую литеру ǻ. Ее неуместное появление сначала пугало, заставляя вспомнить немецкое «ахтунг!» – осторожно, внимание! А мой непосредственный начальник, майор Алахвердян, кому я направлял служебные реляции, ехидно замечал:

— ^ Вай, лайтнан, ти школю не в моем селе сканчювал? А?

Уволившись из армии в запас, я занялся журналистикой уже всерьез, для чего тут же приобрел подержанную и опять-таки немецкого происхождения пишущую машинку солидной марки Мерседес. В ее комплект входила сменная «корзинка» с латинским шрифтом. Начинающему переводчику--литератору, можно сказать, крупно повезло. Я просто влюбился в свой Мерседес. Забросил авторучку и шариковые карандаши и все писал только на этом безотказном печатном устройстве. Ящики письменных столов в редакциях, где я работал, и дома быстро заполнялись черновиками и копиями разных материалов, которые даже через много лет можно без особого труда прочесть и порой узнать совершенно забытые факты, воспринимавшиеся теперь как удивительные новости.

Машинка эта верно прослужила мне 30 лет. Она буквально впечатала в память то, что когда-то давным-давно я усердно писал и переписывал: статьи, фантазии, впечатления, факты, письма и деловые бумаги, – всё, чем была заполнена моя жизнь.

Стараясь не отставать от технического прогресса, в конце восьмидесятых годов я пересел за клавиатуру персонального компьютера. К бумажному архиву добавилась бездонная память системного блока с его способностью привольно рыскать в информационном гиперпространстве Всемирной паутины.

Но здесь я обращаюсь в основном к материалам, отстуканных еще двумя пальцами на том Мерседесе. Начиная с них, копилось то, что стало креативной памятью и знанием. Работал на Московском радио, в ТАСС, разных издательствах, и старая дружба с машинкой помогла мне отредактировать бессчетное количество разных текстов, сотни брошюр и книг, перевести с иностранных языков целую полку томов. Отсюда же почерпнуты и темы для рассказов и очерков, вошедших в эту книжку.

В книжке отражены разные повороты и ракурсы интересов моей долгой жизни. Кому-то все это покажется вздорным, но меня увлекли эти пестрые воспоминания. Надеюсь, другим они тоже доставят развлечение, а кому-то – и пользу.


Мир – это книга,

и те, кто не путешествуют,

читают лишь одну ее страницу.
^ Св. Августин


Речные каникулы


РОДИТЕЛИ
Мои родители сильно несхожи своим характером, что, как я заметил, скорее правило, чем исключение. Если отец был тих, молчалив и пассивен, то мама просто кипела неуемной энергией. Эта разность полюсов в начале их тесно соединяла. Я не помню, чтобы родители ссорились. Осталось впечатление, что они жили каж­дый своей жизнью, хотя и под одной крышей. Отец, инженер-путеец, в драматичные на транспорте 30-е годы, сменил китель железнодорожника на пиджак служащего строительного треста, часто менял место работы, а семья – место жительства. Все делалось сообразно служебным обстоятельствам отца, а мать деятельно собиралась и упаковывалась, чтобы на новом месте быстро и ловко налаживать быт.

Сначала мы жили в Нижнем Тагиле, потом в Перми на широкой Каме и наконец окончательно укоренились в Москве. Мать, по образованию технолог литейного производства, работала на каком-нибудь большом металлургическом или машиностроительном заводе, какие обычно считались предприятиями оборонного значения, находились далеко от дома и действовали круглосуточно. Мама уходила к своим литейным опокам то рано утором, то после обеда, то в ночь. На домашние дела и на детей ни времени, ни сил у нее, похоже, не остава­лось. Занималась она нашим воспитанием от случая к случаю и как придется. Отец же был книгочеем-домоседом. Придя из своей конторы, брал в руки книгу или газету и уже считал себя «при деле», а мы с младшим братом, контролируемые его редкими замечаниями, возились вокруг его стула. Отца никуда не тянуло и вне дома мало что интересо­вало. Помню два его кратких увлечения – велосипед и яхту.

Первое было совсем кратким. Однажды видим, наш родитель подъезжает к дому на велосипеде. Не знаю, как он управлялся с двухколесной машиной до нашего угла, но стоило ему завернуть на тряскую, круто спускавшуюся к реке мостовую, как спицы вдруг стали выпадать из обоих колес одна за другой. Отец, чертыхаясь, неловко соскочил с вдруг охромевшей двухколесной машины, взвалил на себя, заткнул ее в чулан, и больше о ней не вспоминалось.

Второе увлечение долгим тоже назовешь. Как я упомянул, наш дом стоял вблизи большой реки. У многих жи­телей набережной и прилегающих улиц имелись рыбацкие, прогулочные и прочие маломерные речные суда, включая парусные. Отец загорелся идеей завести себе яхту. Настоящая яхта — это же шик. Только не получилось из отца яхтсмена. Как-то раз мы всей семьей наблюдали, как он поднял на своей яхте парус и взял курс в верховье широкой Камы. Яхта отошла от берега на десяток метров, но далее бороться с течением не желала. Отец переналаживал паруса, пробовал подтолкнуть свою белоснежную красавицу веслами, но яхта не слушалась. И отец к парусному спорту ох­ладел тоже. Видно всякое занятие вне дома ему казалось излишне хлопотным. И больше свой привычный досуг сидеть над книгой с папиросой и стаканом крепкого чая он уже ничем не разнообразил.

Теперь я понимаю: мать тяготилась домом. При живом и очень общительном характере ей жилось тоскливо, и у нее всегда находились интересы вне дома. Так она вдруг загорелась страстью к машинному вышиванию и ходила на занятия по кройке и шитью. Потом увлеклась фотографией. В доме появился портативный «Фото­кор» на складном деревянном штативе, и мы с матерью вечерами хо­дили в клуб, размещавшийся в старой церкви, где в обще­стве любезного инструктора, явно к матери неравнодушного, занимались проявлением фотопластинок и печатанием карточек. С тех пор наш дом стал замусорен любительскими фотоснимками.

Последнее увлечение матери закончились драмой. Летом 1938 года у родителей произо­шел разрыв. Наверное, притягательное соотношение их полюсов изменилось на отталкивающее, что случается нередко на противоположном от начала этапе супружества. Помню, как непривычно разгневанный отец, обычно тихий и молчаливый, жестко требовал от матери:

— Или покажи мне его письма, или…

Какое требование следовало за этим, я или не расслышал, или оно не было произнесено. Мать отмалчивалась, ходила подавленная. Никаких сцен объяснений как будто не было, и очень скоро все в одночасье разрешилось. Мать быстро упаковала в большой тюк необходимые вещи, собрала нас с младшим братом Игорем, и несколько дней спустя мы втроем оказались в Москве. Остановились мы у нашей бабушки Прасковьи Андреевны (у нас она звалась Буся). Ее необычный и уютный дом нам очень нравился.

С тех пор, как выяснилось много позже, родители формально находились в разводе. Смутно припоми­наются какие-то сердитые перешептывания матери с бабушкой. Они в чем-то укоряли друг друга, но это оставалось за пределами нашего с братом интереса. В Москве мы весело проводили дни среди оравы хулиганистой детворы, что не шло ни в какое сравнение с компанией двух-трех сверстников нашего просторного и по-купечески замкнутого пермского двора.

Однажды от отца пришло письмо, адресованное лично мне. Он пи­сал из Ленинграда, где был на переподготовке командиров Красной Армии. Расспрашивал меня о нашей учебе в школе, писал о своих занятиях на курсах, о том, как красив Ленинград. Письмо меня страшно смутило, я не знал, что с ним делать и как поступить. Никогда и ни от кого я еще личных писем не получал. А тут такое непонятное… Почему ад­ресовано мне одному? Какого ответа от меня ждал отец? Скорее, никакого от­вета ему и не требовалось. Он, чувствовалось, грустил, а утешить его я не умел и не знал как. В полном смятении я разорвал письмо и выбросил в кусты колючего крыжовника, что рос во дворе и куда сбрасывали мелкий мусор. Дворовая, лишенная родительской близости жизнь ничего другого моей душе не подсказала…

Узнав о письме и о том, как я с ним обошелся, мать пришла в ярость. Она буквально набросилась на меня с кулаками и кинулась собирать в колючих кустах обрывки злосчастного письма. Отыскала все до последнего фрагмента, сложила их, прочла и была сильно разочарована:

— Тут же ничего нет…

Она, очевидно, ожидала прочесть некие мужские откровения. Отец иногда делился со мной своими мыслями как со старшим. Но своих сокровенных чувств никогда не раскрывал. В письме их также не выразил. Да и чем взрослый, битый жизнью человек мог поделиться с десятилетним несмышленышем образа тридцатых годов?


^ В МОСКВЕ У БАБУШКИ

Еще в 1922 году она схоронила своего мужа и в 1931 году перебралась из Перми к старшему и любимому сыну Владимиру. С московской невесткой она не ужилась, подыскала себе жилье на окраинных тогда Воробьевых горах и поселилась одна. Человеком она была своенравным и твердым. Своего зятя (моего отца) вместе со всей его многочисленной родней она, мягко говоря, недолюбливала. Особенно доставалось одинокой младшей сестре отца Ольге. Та по «речной причине» осталась незамужней – об этой ее драме будет поведано отдельно, – и до конца своих дней прожила с матерью и так же одиноким младшим братом Михаилом:

— Как ни придешь к ним, только и слышишь Ольгино пение: «А у нас угощать не-ече-ем…»

Этим козьим блеянием Буся клеймила «беспутность» свойственников, на что у нее имелись все основания.

Московская бабка жила одна в крошечной квартирке, перестроенной под жилье из хозяйственных помещений большого частного домовладения Жигаревых на Рублевском шоссе. Это старая московская дорога к Рублевской водопроводной станции отходила от Воробьевского шоссе (ныне улица Косыгина) и тянулось через овраги и рощицы на северо-запад через Кунцево, куда и завела меня судьба под конец жизни.

Обитатели деревенской Воробьевки считали себя все же горожанами. Мало кто держал скотину, и огородами особенно не занимались. Никаких заборов тогда не ставилось (все это советское – все это моё), если не считать прочной ограды вокруг охраняемого сторожами фруктового сада местного кол­хоза имени Х-летия Октября. С ватагой ребятишек мы беспрепят­ственно гоняли по всем району и его окрестностям, никакой дворовой кастовости не существовало. Колхозные плантации загадочной спаржи-елочки, сады, куда мы совершали разбойни­чьи рейды за яблоками и вишней, старый и скрипучий деревянный трамплин на высоком берегу Москвы-реки, откуда откры­валась прекрасная панорама всего города, и сама Москва-река тогда без гранитных набережных, неширокая и чистая – все было в нашем полном распоряжении. А главное – находившиеся под бо­ком, полные всяких чудес съемочные площадки Мосфильма с их пиро­техникой, дымовыми шашками, взрывами, фанерными горами, крепостными стенами и разными кинодиковинами. Сам Мосфильм находится в стороне от трассы старого Рублевского шоссе. Попасть туда в те времена можно было только на трамвайчике, звавшемся «челнок» и ходившим от конечной остановки трамвайных маршрутов 24 и 26 с кольцом на месте нынешней смотровой площадки Воробьевы горы. На «свой» Мосфильм мы пробирались с «черного хода» — через глубокие овраги и пустыри. На них снимались Ледовое побоище кинофильма «Александр Невский», «Чертов мост» для сражения чудо-богатырей Суворова, казацкое село для «Поднятой целины» по Шолохову. Короче, все, что шло под маркой этой студии. Ничего более завлекательного для детворы и придумать невозможно. Мы щеголяли в шлемах и латах из папье-маше, с деревянными мечами и щитами, крашенными алюминиевой краской, пугали соседей цветным дымом и треском ворованной пиротехники.


^ Маята летнего БЕЗДЕЛЬЯ
Мать сразу поступила работать на Завод Ильича. Уходила на работу, когда мы еще спали. Приходила уставшей и сразу укладывалась на диван с какой-нибудь книжкой. На первой странице засыпала, чтобы снова рано уйти. Зимой школа еще как-то организовывала нашу жизнь. Уроки, библиотека во дворе нашей школы в старой пожарной, домашние задания, пионерские сборы. Зато все лето мы оставались предостав­лены самим себе и просто ходили на голове. Управляться с нами ста­ренькой Бусе было не по силам. Мы, целыми днями пропадая на кино­съемках, могли для разнообразия забрести через Нескучный сад в парк Горького или смотаться, без спроса, в открывшийся тогда Первый детский кинотеатр (ныне Театр эстрады). Можно только удивляться, как мы не свернули где-нибудь себе шею или не попали под трамвай. А такие несчастия среди наших сверстников случались нередко.

Просто поразительно: в Перми я бессчетно сваливался с крыш и высоченной черемухи, ходил с повязкой на разбитой голове от попадания стального шарика, пущенного из рогатки, один раз меня подобрали без сознания и в рвоте от сотрясения мозга, а тут – ничего. Правда, с одним исключением.

Когда мы совсем отбивались от рук, Буся она призывала на помощь своего старшего сына Влади­мира, жившего на тогдашней Третьей Мещанской улице в роскошном по нашим представлениям доме с лифтом. Мы очень любили скромного и доброго дядю Володю, никогда не приходившего к нам с пустыми руками. И вот под его-то надзором я однажды едва не утонул на открывшемся тогда канале Москва-Волга, угодив в колодец снесенной и затопленной подмосковной деревни.

А дело было так. Чудным летним днем Владимир забрал нас посмотреть новую стройку. Погода стояла жаркая, всем захотелось искупаться. Выбрали тихий травянистый пляж, образованный пришедшей с Волги водой. Мы с братом на глазах у взрослых барахтались на теплом луговом мелководье. Вдруг дно ушло у меня из-под ног, и меня, бестолково барахтающегося, потянуло в холодную бездну. Мать заметила остолбеневшего Игоря, испу­ганно смотревшего на пустую гладь воды у самого берега, где глу­бина нам всего по пояс.

Где Славик?!

Он вот тут только что был…

Мать кинулась в указанное место и тоже провалилась в яму быв­шего колодца, где я судорожно цеплялся за осклизлые стенки сруба, и вытащила меня оттуда. Что было затем – не знаю. Очнулся, когда все стояли вокруг меня уже одетые. Брел домой шатаясь, подавленный и потрясенный: заглянул за край мальчишеской жизни. Добрейший Владимир всех успокаивал, ни словом меня не упрекнул. А перепуганная до смерти мать, уж как заведено, всю дорогу ругала меня на чем свет стоит. Так печально закончи­лась, едва начавшись, замечательная прогулка с нашим милым дядей Володей. А как славно она началась, и сколько радостей еще обе­щала! Научиться хорошо плавать стало для меня святым зароком.

В семье матери рано потеряли отца. Владимир, самый старший по годам, с двадцати лет хлопоты о семействе взял на себя. Он за­ботливо вникал во все житейские проблемы матери, сестры и брата, которых революция и гражданская война разметала кого куда, помогал им чем только мог. Сам он быстро встал на ноги, женился и поселился в Москве, где занимал солидное положение в управлении домашней коммуной тех времен, какие устраивались в доходных домах дореволюционной постройки. Помню его живым, необычайно мягким в обще­нии и безупречно одетым в любых обстоятельствах. Буся всем его ставила в пример, он пользовался у нее непререкаемым авторите­том. И вся наша жизнь могла сложиться иначе, когда бы ему дос­тало времени заниматься нашим с братом воспитанием. Но тут вмешался его младший брат, второй наш дядя со стороны ма­тери, Николай. Он стал для нас фигурой номер один, и рас­сказ о нем впереди. А дядю Володю через четыре года у нас отняла война. Он сразу ушел на фронт и сгинул в безвестности вместе с мил­лионами других бойцов и командиров Красной Армии в мясорубке страшной бойни на подступах к Москве.

^ ДЯДЯ КОЛЯ
.На фоне толковых старших брата и сестры Николай слыл сорванцом и, как таких говорят, без царя в голове. Родился он в 1906 году в той же Перми. Академическими успехами, прямо скажем, не блистал. Сохранились его табели за первый и второй классы Алексиевского реального училища. Они состояли из сплошных «удов» и одного «неуда» по географии, требовавшего переэкзаменовки. В годы после Октябрьской революции многим стало не до учебы. Чему и как Николай учился далее, мне не известно. Знаю только, что где-то служил телеграфистом, ездил помощником машиниста на паровозе, а под конец стал прекрасным электросварщиком и тот «неуд» по географии с лихвой исправил, исколесив всю нашу страну из края и до края. Куда его только не заносило! Припоминаю такой случай: однажды летом сидит он у нас дома на Воробьевке и налегке, в домашних тапочках, направляется к соседу «стрельнуть папироску». Вышел за дверь — и пропал. Через месяц от него приходит письмо с Кавказа. В нем сообщает, что снова женился, работает на какой-то стройке и поднимался на Казбек.

Такого веселого, компанейского и предприимчивого человека мне больше не встречалось. Он беспрестанно заново женился, любил всевозможные затеи в виде организации бригад и това­риществ. Смело брался за любое дело, и его добродушная отвага не знала границ. От­дать с себя последнюю рубашку для него ничего не стоило. И при этом он беспрестанно где-то странствовал. А когда интересовались, где он бывал и что видел, только посмеивался и отшучивался. Надо сказать, что секретность в те годы была стилем жизни. Многим она портила жизнь, других уродовала, бесшабашного Николая она спасала от многих неприятностей.

Войну в 45-м году он закончил старшиной ар­тиллерийской батареи под Кенигсбергом, где его тяжело ранило. В результате потерял одну ногу целиком, а вторую ему укоротили на 12 сантиметров, удалив коленный сустав. На войну он уходил рослым и стройным красавцем, а пришел с нее коротышкой на двух костылях с протезом вместо одной ноги. И тут же пошел работать верхолазом-сварщиком на строитель­ство университета на Ленинских горах. Говорил при этом:

— Мне лазить по арматуре удобно. Отстегиваю тяжелый протез и на одних руках куда хочешь вскарабкаюсь.

Так до завершения строительства высотки он проработал в Москве. Потом занялся фотографией, и с новой же­ной уехал в Винницу, где и скончался в кругу большой семьи на 60-м году жизни.


Но вернемся в предвоенный 39-й год. Дядя Коля приехал из очередной «командировки-путешествия» и спутался у нас в доме с соседкой самой дур­ной репутации. Высоконравст­венная, богомольная Буся и наша мать при поддержке мудрого стар­шего брата Владимира, устроили гуляке­ головомойку. Дядя Коля со всеми разругался и тут же куда-то снова уехал. Скоро вер­нулся, как всегда полный смелых планов.

— Беру на каникулы ребят (то есть меня и брата) с собой. Не то они сгинут тут в вашем бабьем обществе. Сделаю из них челове­ков. Уж плавать как следует я их научу!

Без лишних слов собрал нашу одежонку и кой-какую посуду в большой чемодан, упаковал сохранившийся от отцовской яхты парус, и через пару-тройку дней мы уже оказались в городе Уфе. Там наш дядя нашел себе новую жену. Симпатичная и легкая на подъем Шура пришлась ему подстать. Девушка она была не сильно грамотная, но по-деревенски работящая и на все готовая. Моло­дожены надумали устроить себе свадебное путешествие на лодке, забрав с собой и нас.

Инициатор этой затеи работал на небольшом предприятии, стоявшем прямо на бе­регу речки Уфы, или Уфимки, как ее называли местные жители. Тут он и устроил «судостроительную верфь». Свое внимание он остано­вил на самом дешевом и подходящем для его задумки судне – большом и вместительном дощанике, каким пользуются плотогоны при состав­лении и сплаве плотов. Дощаник имеет округлое днище, что позво­ляет ему легко избегать повреждений от сжатия во время хаотич­ного движения массы собираемого в плот леса. Когда бревна его сдавливают, дощаник под их давлением заползает на плот и невредимо плюхается в любую прогалину между бревнами.

Оборудовать лодку парой прочных весел из еловой доски и рулем было делом двух-трех дней. В передней скамейке (на языке моряков – банке) Николай вырубил отверстие и закрепил в нем высокую и гладко остроганную мачту. Пристроил наверху гафель, к которому крепится верхняя часть глав­ного паруса, внизу – тяжелую рею, этот парус натягивающую. Увесистый и длинный брус нижней реи вел себя коварно и доставлял нам массу неприятностей. А когда поднимался еще передний косой парус, наша ладья выглядела настоящей «быстрокрылой яхтой», если не брать во внимание, что под белыми парусами вместо изящной ладьи громоздился разлапистый, хорошо про­смоленный и неповоротливый баркас.


ОТЧАЛИВАЕМ!

Солнечный июльский день. Тетя Шура в цветастом сарафане в ок­ружении шумных и суетливых товарок и каких-то старушонок зата­щила на корму нашей ладьи большой сундук с прида­ным, а в носовую часть лодки, именуемую баком, – груду котелков, сковородок и прочих хозяйственных вещей. На сундук положила пе­рину, составившую основу супружеского ложа, а в пути служившую комфортным местом рулевого. На нем восседал сам капитан, левой рукой держа руль, а правой – главный парус. Наше с братом место – на срединной банке за веслами и при переднем парусе, который требовалось то поднимать, то спускать. Щура «на баке» со своим продуктовым и по­судным хозяйством. Кто-то из ее шутников-родственников пульнул из охотничьего ружья, и наша навигация началась.

Уфимка огибает окраины города, так что не успели мы как следует усесться, как река сама понесла нас прочь от назойливых зевак и городского шума. Пошла речная жизнь и работа. «Правым табань!» — значит греби правым веслом назад. «Левый, не зевай!» — значит надо подналечь на левое весло. Так наш Одиссей практиковался в судовождение на извилистой речке, где каждую минуту можно сесть на мель или уткнуться в заросший лозняком берег. Мы с братом пыхтели на веслах что было сил, но добавить скорости тяжелому дощанику не могли. К обеденной стоянке на ладонях у обоих вздулись мозольные волдыри.

Переходим на бурлацкую тягу! — скомандовал дядя Коля.

Наш предводитель никогда и нигде не терялся. Вертлявая речушка не давала возможности разогнать наш корабль, как ему хотелось, и мы с братом стали впрягаться в лямки на длинной и прочной тесьме, из которой состояла вся парусная оснастка. Она так натерла нам руки плечи, пояс, что я до сих пор помню эту серую и прочную, как проволочный канат, ленту. Подобно волжским бурла­кам мы тянули лодку, идя по берегу. Сразу начались сложности. Берег то илистый, в который не упрешься, то в жестяной осоке, безжало­стно резавшей ступни, а то глубокая заводь. И тут дядя Коля нашел решение: сформировал две партии бурлаков. Одну составлял я один, как старший и посильнее. Я шел по правому бе­регу. По другому берегу бечеву тянули Игорь с Шурой. Лодка продвигалась силами то одной партии то – другой. Дело пошло у нас быстрее.

Речка постепенно расширялась, полнела, подул ветерок, и наш кормчий расправил ветрило. Бурлаки и лодка поменялись ро­лями: лодка сама потащила бурлаков. Теперь им приходилось тру­сить по берегу и шлепать по мелководью. Тесьма порой оказывалась коротковатой, и нерасторопного бурлака лодка затаскивала на глубину.

Начинались принудительно-добровольные уроки плавания.

К счастью эта бурлацкая каторга скоро подошла к концу. Наша речка благополучно втекла в Белую, а та уже река серьезная. На ней стоят красные и белые бакены, вверх и вниз ходят небольшие суда, в основном буксиры, тянущие груженые всяким добром баржи, и небольшие плоты-самоходы. Река Белая не­обыкновенно живописна, а главное удивительно чиста и светла в ней вода. Недаром она называется Белая. По берегам стали попа­даться домики бакенщиков, шалаши паромщиков. Они оказались такими уютными и теплыми, когда над рекой нависали тучи и лил дождь. Мы охотно пользовались гостепри­имством одиноких хозяев этих шалашей, а те с интересом разгляды­вали «матросов» еще невиданного здесь парусника и просвещали на­шего капитана относительно фарватера, повадки реки, мест, где можно запастись провизией (с пропитанием в те годы, особенно в провинции, было по-советски проблематично). Предупреждали, какие впереди нас могут ожи­дать препятствия в виде низких сельских мостов и канатных паром­ных переправ. Дружеские беседы как правило завершались обменом угощениями: с нашей стороны — табачок, спички, щепотка соли, а мы получали пару сочных огурцов, подсолнухи, грудку грибов, а бывало и только что пойманную рыбину.

С обучением плаванью дело у нас тоже пошло споро. Я быстро избавился от пережитого страха перед глубиной, когда меня еле живого вытащили из затопленного колодца, и скоро освоил стиль «по-соба­чьи», так что мог в любой момент доплыть с лодки до берега, если до него рукой подать.

Хуже дело с плаваньем обстояло у брата. Он по природе был «тощей се­ледкой», и вода просто отказывалась держать его на поверхности, как он ни дрыгал руками и ногами. Сразу, по выражению дяди Коли, он «тонул как топор». Зато из него получился великолепный водо­лаз.

На носу нашей лодки имелась длинная цепь, служившая для закрепления ее на берегу. От волны проходивших су­дов не раз наша ладья отваливала от своего причала и тихо-тихо уплывала по течению. Тут дядя Коля сначала бросался в воду и са­женками догонял беглянку. Потом подкрутил гайки матросской дисциплины и безжалостно швырял нас в воду вдогонку за беглянкой. После его пинков и словесных нагоняев, из которых самым презрительным у него звучало подражание дуре-вороне «Кы-ырр!», мы не забывали затаскивать нос лодки на берег и надежно закреплять швартовую цепь.

Вот эта цепь и стала средством быстрых и ловких погружений Гоши на серьезную глубину. Брошенная в чистейшую, прозрачную воду, она уходила в непроглядную речную темень. Наш щупленький Игорек прыгал с носа в воду, хватался за цепь и, быстро перебирая руками, в мгно­вение исчезал под водой. Через некоторое время он таким же обра­зом выкарабкивался на поверхность с пригоршней донного песка или ракуш­кой, как свидетельством вполне успешного погружения до самого дна.

А плавать он стал после одного памятного происшествия. При на­шем расставании с Уфой, кто-то из родственников Шуры, видимо бывший моряк, подарил нам отлично выполненную модель военного ко­рабля. Этот наш крейсер, покрашенный в синий морской цвет, с орудийными башнями и вымпелом на мачте, прекрасно держалась на воде. Не ко­рабль – а загляденье. Стоит ли говорить, что о лучшей игрушке в таком походе и придумать невозможно.

К тому времени мы уже настолько освоились с управлением лод­кой, что в ней мог оставаться один вахтенный, а весь экипаж схо­дил по разным надобностям на берег и брел, разминая ноги то по зеленому лугу, то по песчаному берегу. Вахтенным в тот день был как раз наш Гоша. И вот наблюдаем такую картину. Гоша пускает наш крейсер вдоль борта лодки, плывущей на прилич­ном расстоянии от берега. Крейсер от толчка рукой лихо режет но­сом речную волну вперед, назад, снова вперед и гордо покачивает своим бело-голубым морским флагом. Вдруг по какой-то причине крейсер свернул в сторону и стал быстро удаляться от лодки. Гоша наш запаниковал. Схватил палку – та не дотягивается до убегающего красавца. И тут совсем не умевший плавать Гоша-водолаз кидается с лодки, отчаянно молотит руками и но­гами по воде, догоняет беглеца, поворачивает обратно и в туче брызг шлепает к нашему баркасу. Это стало настоящим матросским креще­ние моего братишки. С того момента разговоров о его неуме­нии плавать больше не велось.


^ РЕКА НАШЕГО ДЕТСТВА

В тот год я перешел в третий класс начальной школы, Игорь учился на ступень младше. Познания в географии у нас обоих были весьма скудные. Но мы все же знали, что из речки Уфимки можно попасть в реку Белую, далее – в Каму, а потом на Волгу. Дядя Коля, готовя нас к этому плаванью с целью сделать из нас, балбесов, нормальных «человеков», в общих чертах обрисовал, какой нам предстояло проделать путь.

Надо сказать, с Камой и Волгой мы уже были знакомы по поездкам на пароходе с родителями во время их летних отпусков и наших школьных каникул. Но тогда мы плавали на больших, как дом, трехпалубных судах. Река плескалась где-то внизу и практически не отличалась от земной тверди. На палубе постоянно дул прохлад­ный ветер. По утрам стоял туман, когда выходить из теплой каюты не хотелось. Пароход дрожал от утробного напряжения горячих ма­шин и шлепал своими колесами все вперед и вперед, пока не зами­рал возле очередной пристани.

Жизнь на пароходе протекала однообразно и была довольно стес­ненной. Сам по себе пароход интересовал нас недолго. Некоторое разнообразие вносили маневры парохода при обходе нередко попадавшихся речных мелей. Тогда на нижней палубе и на ка­питанском мостике поднималась легкая суматоха. На нос парохода выбегал вахтенный с длинным шестом, размеченным белыми и черными полосками, и мерил им глубину реки. По ходу дела он выкрикивал какие-то числа и одно загадочное слово «подтабак», звучавшее с оттенком благополучия, ибо означало, что вода глубокая и шест дна не касался.

Отец объяснил: это старое выражение бурлаков, таскавших боль­шие лодки вверх по течению Волги и Камы. Идя по «бечевнику», как называлась полоска берега у самой воды, им часто приходилось тянуть бечеву по колено, а то и по пояс в воде, и чтобы не замочить свой табак, они привязывали его на шее. Порой попадались места довольно глубокие, вода доходил по грудь. Отсюда и пошло – глу­боко, под табак!

А в остальном – какие у ребенка развлечения в многодневном плавании на пароходе! За пару-тройку дней обегаешь палубы и коридоры, облазаешь все закоулки, а дальше что? Глазеть на скучные берега, как это делают взрослые? И остается тебе череда завтраков, обедов, полуденного сна, ужинов и снова валяние в постели до следующего утра. Никаких кино тогда на пароходах не показывали и телевизоров еще не придумали. Днем покру­жишь, покружишь по палубам, набегаешься вверх-вниз по неудобным лесенкам-трапам и снова тащишься в свою тесноватую каюту поли­стать книжку или покалякать в альбоме для рисования.

Интересны встречные пароходы. Сближаясь и расходясь, они обмениваются долгими разноголосыми гудками. Наш отец через железный рупор о чем-то переговаривается с капитаном встречного судна, и оба машут друг другу белыми флагами. Часто встречаются плоты уральского леса. Речные судоводители их особенно недолюбливают. Они долго что-то кричат мечущимся на плавучем острове плотогонам, грозят им кула­ком, а те прыгают по вертким бревнам и тянут их баграми по­дальше от борта нашего парохода.

Большое и желанное событие – стоянки у пристани города или села. На каждой такой остановке, даже самой ма­ленькой, шумит базар. Крестьяне в лаптях предлагают с телег картошку и огурцы, тетки в белых передниках нахваливают творог и сметану, босоногие девушки в сарафанах обносят сошедших пассажиров лукошками с грибами и лесной ягодой, рыбаки хвастают своим уловом, лотошники соблазняют леденцами и пряниками. А дочерна загорелые местные мальчишки пробираются на наш пароход и на спор прыгают в воду с перил верхней палубы.

Грузчики таскают с парохода и на пароход разные ящики и сун­дуки, мешки и рогожные кули с углем, целые мясные туши — все, что ныне нагружают и разгружают с помощью кранов. Для переноса тяжестей у них на спине крепилась жесткая подставка — коза, на которую ухитрялись громоздить целую гору всякой по­клажи. А в широкий проход нижней палубы однажды вкатили новенький зеле­ный автобус с какими-то железными палками на крыше. Отец нам по секрету сообщил: это была военная рация. Молодые кра­савцы-красноармейцы строго покрикивали на грузчиков, когда те со своими ящиками на спине опасно близко подходили к лакированным бо­кам военного объекта.


^ ЧЕТВЕРО В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ

Плавание на лодке, да еще под парусом, протекает совсем, совсем иначе. Вода под пароходом где-то далеко внизу и интересна лишь тем, как на ней образуются волны. По следам колесного парохода они убегают грядками, а от винтовых теплоходов разбегаются длинными усами в стороны и шумят в прибрежной гальке. Чем больше пароход и быстрее его ход — тем круче и больше за ним волны.

На лодке вода ощущается живой. Она журчит прямо под ухом, да еще постоянно просачивается сквозь невидимые щели. Приходится беспрестанно вычерпывать опасный из­лишек, чтобы ночью не проснуться на холодной и мокрой подстилке. Зато, чтобы по­пить, почистить зубы и умыться, – просто черпаешь воду ладошкой.

Мы плывем и плывем себе под мирным небом, чередуя радости воль­готного существования с невзгодами жизни на реке. Там продувают ветры, терзают комары и кусачие мухи; поливают теп­лые дожди и холодят утренние туманы, а с утра до са­мого вечера жарит июльское солнце, и слепят глаза тысячи его отражений на водной ряби. От солнца на реке некуда деться. Оно печет то с одного бока, то с другого, то спереди, то сзади. Река никогда не течет прямо, постоянно меняет направление. Колокольня сельской церкви с одной стороны вдруг оказывается на другой и потом еще много раз меняет свое положение, пока не скроется окончательно за песчаным обрывом или кустами лоз­няка.

В плавание на лодке самое занимательное на реке – ее бе­рега, с беспрестанно меняющимся пейзажем. Холмы с лесистыми склонами сменяют неоглядные заливные луга по низкому берегу; за речным поворотом к самой воде подступают сумрачные стены чернолесья. Проплываешь мимо бесчис­ленных больших и малых песчаных островков с кустами посредине, осоковыми зарослями по краям и белыми кувшинками в тихой заводи. Нечастые города выставили вдоль реки склады, лабазы, лесопилки, трубы, бараки, вышки элеваторов. Но чаще проплываешь мимо де­ревень и сел с огородами и банями у воды и непременно, с то­гда еще не разрушенной, церковкой. Меловые утесы, от­весно нависшие над водой, сменяют уходящие за горизонт поля колосящейся пшеницы или четкие линейки яблоневых садов. А порой выплывает былинной красоты сосновый бор. Обнаженные половодьем могучие корневища, словно стальная арматура, подпирают высоченные стволы деревьев.


Листаю на днях недавно вышедшую книжку незаслуженно забытого, но прекрасного литератора Ивана Евдокимова, и просто ахаю от восхищения. Вот одно место из его романа «Чистые пруды»:


… ^ Причудливой паутиной петлилась река, капризная, туманная, зеленогривая, большими сверкающими плесами плескалась белоглазая говорунья.

… Над золотыми песочными берегами кружили ласточки. И будто огромная терка был берег в ласточкиных гнездах. Они влетали в свои пещерки, как мелькнувший, крылатый камешек; взвивались обратно, молча виясь над набегающей сединой прибоя в стремительной и легкой суете.

… Ширь, волны, луга, непроходимые зеленые нежные рощи ветел у сел, и дали, и раздолья, за ними на горках лесенки пашен и снова поймы. Вдали, на крайнем окоеме, мельницы, как огромные серые кролики, присевшие к земле и поднявшие уши-крылья. И над неизмеримыми далями — полет ветров, птиц, благословенное золотое тепло солнца с голубой молчаливой крыши неба.


Те же места описывает Евдокимов, которыми плывем и мы двадцать или тридцать лет после поездки писателя. Те же картины перед нами разворачиваются, те же восторги и ликование переполняют ребячью душу!

Местами вдоль реки на многие километры тянутся заливные луга. Где они посуше, сенокос уже про