Реферат: Ества: невысокому, коренастому, лохматому, пучеглазому, больше похожему на лешего, нежели на человека, приехал свояк колхозный бригадир Мурзыкин Иван Савельевич

Владимир Савич.

Арфио

Драматургический роман



Картина первая.


Как-то погожим деньком к Карпу Яковлевичу Грымзе инспектору местного лесничества: невысокому, коренастому, лохматому, пучеглазому, больше похожему на лешего, нежели на человека, приехал свояк колхозный бригадир Мурзыкин Иван Савельевич.

– Надумал я, Яковлевич. - Сказал Иван Савельевич, поставив на стол трехлитровую банку первача, и добрый шмат сала. Так как свояк и лесник жили в Малороссии, то разговор они вели на малороссийском диалекте.

- Хачу сваяму сыну хату поставить. Жаниуся ж мой Толик. И ты на вяселе гуляу, Карпович! Гуляу?

- Гуляу. – Подтвердил Карп Яковлевич.

- Так вось жаниуся, а где жить? У мяне хата малая. Да и потом не век же яму с батьками жить. Правильно я кажу, Яковлевич?

- Правильно. – Закусывая самогон салом, ответил лесник. – Хата дело доброе!

- Доброе то доброе, а де на яе лесоматериал узять?

- И сколька же табе патребна? – По-деловому, быстро спросил лесник.

- Ты же лучшей знаешь, Карпович. Сколько надо – столько и руби.

- Легка сказать руби. – Усмехнулся Карп Яковлевич. – А кали начальство спросить кому я гытый лес рубиу, што я им отвечу, якия бумаги покажу?

- Да бумаги ёсти, Яковлевич. Я у сваяго председателя бумаги выправил. Я гнилые бревна в соседнем колхозе купиу!

Между нами говоря, гнилье это обошлось свояку: ведро самогона, плюс половина государственного кабана.

- Так яны, гытая старые доски и пойдут на строительство коровника, а с твоих новых мы хату поставим. Так, что, Яковлевич, ты давай пей и дело разумей. Руби смело. Все буде у полным порядку!

Лесник выполнил распоряжение свояка, и смело выдул трехлитровую банку, потом еще одну и все это дело, ближе к ночи, запил теплым из сельмага бутылочным пивом. За что был жестоко бит своею женой Верой Семеновной.

Утром Грымза поднялся с жуткой головной болью. Долго плескался под умывальником. Выдул две кружки огуречного рассола. Полегчало. Карп Яковлевич достал из чулана рюкзак, сунул в него полбуханки ржаного хлеба, две цибулины, кусок оставшегося от вчерашней попойки сала, в военную флягу слил остатками «родственного» самогона. На одно плечо он забросил ружье. На другое рюкзак, кликнул молодую, недавно приобретенную, впервые шедшую с хозяином в лес, сучку «Жучку» и отправился искать делянку.

К.Я. Грымза долго бродил по своему участку, но найти приличный лес не мог, да и как его найдешь, когда все приличное давно уже вырубило начальство и сам Карп Яковлевич.

Под ногами у лесника вертелась «Жучка» и приятно хрустели сухие ветки. В кронах деревьев мило щебетали лесные птахи. Ярко, но не жарко светило летнее солнце. Славный, одним словом, стоял день, но Карпу Яковлевичу было не до прелестей (главное было найти лес) а деньки? мало – ли он что - ли навидался их на своем веку пригожих летне-осенних и прочих деньков. Очень даже много. Всех и не упомнишь. Полжизни, не шутка сказать, отмотал из положенного ему срока Карп Яковлевич, правда, кто знает, когда этот срок заканчивается!?

Другой человек думает:

- Ну, вот мне и пятьдесят. Конец уже близко! Прозвенел, что называется, первый звоночек. И уж себе и домовину сколотит и белье погребальное спроворит, но глядишь, мужичку уже и шестьдесят стукнуло, а там и семьдесят отметил. Глядь уже и сотка набежала! Уж и люди шикают, и родственники намекают, торопят…

Задержался, мол, на свете, мужичок!

Задержался, конечно, замешкался, но живым то в могилу не полезешь!? Короче жестокое это дело век на свете жить. Лучше уж молодым хоть сэкономишь на косметологических процедурах.


Долго ходил К.Я. Грымза, по своему участку почесывая ноющее отвислое ухо и обращаясь к собаке говорил:

- Дефект этот, Жучка, у меня не врожденный, а приобретенный. И виной тому змея подколодная, кошка драная, то есть баба моя Вера Семеновна Грымза. Баба она что надо! Дородная, емкая баба! Такая не то, что коня, она моя Вера Семеновна и весь табун развернет. Ну, ты еще сама, поживешь у меня малость, узнаешь! Дюже супружница не любит меня хмельного. Оно и, правда, Жучка, не за что меня поддатого-то любить. Я и трезвый так себе мужик, не сахар, а уж подпитый и вовсе ни в какие ворота. Матерюсь, дерусь и правду ищу. А где ж ее на земле найдешь, когда ее и на небе нету! И вот понимаешь ты, собака, когда я особо разойдусь, ну по-пьяному, я имею в виду, делу. То сволочь эта. Ну, баба моя, стало быть, хватает меня за ухо. Оно бы, жучка, и ничего! Ежели, положим, в один день хватала бы она меня за правое ухо, а уж в следующий запой за левое. Так нет же все время, змея подколодная, тягает меня за левое ухо. Это потому, Жучка, что Вера Семеновна моя - левша. И вот так, падла, ухватит меня за левое ухо и с криками «ужотка я тебе покажу, собака» волочет меня в хату. А какая я ж я, Жучка, собака? Это ты собака, а я человек. Существо тонкое. Меня уважать надо, а не собакой обзывать. Я хоть и дурной пьяный – это я железно подтверждаю, но все же я не собака. У собаки хвост, прикус, а меня душа! Правильно я говорю?

Жучка присела на задние лапы и завыла.

- Вот даже ты понимаешь, хоть и глупое ты существо! – Потрепав Жучку за уши, сказал лесник. – А баба моя, Вера Семеновна не хрена не понимает. Но я тебе вот, что еще скажу Жучка. Ухо мое отвислое - не простое ухо, а золотое. Потому как чует оно, ну ухо, то есть, версту, как ты мозговую косточку, близкую грозу или сильную пьянку. Хотя сегодня вроде оно меня и обманывает.

Лесник посмотрел своими выцветшими от пьянки глазами в ясное летнее небо.

- На небе сёня ни одного облачка. И стрижи опять же высоко в небе летают. Это стопроцентно, что дождя не буде. Ну, ты сама на свете поживешь, узнаешь. Я тебе многому собака научу. И на лису ходить и на уток.

Лесник взял паузу и продолжил:

- Ну а, насчет выпивки, тут тоже ничего мне, собака, не обломится. Разве ж фляжка самогона, что лежит у меня в рюкзаке – это пьянка. Это так, собака, чуть глаза замутить. Мне чтобы напиться, ты уж знай потому, как придется тебе не раз и не два со мной пьяным ходить, таких фляжек как эта штук пять, а то и шесть треба, а где их сегодня взять. А?

Собака виновато, опустила глаза.

- Не знаешь? И я не знаю!

Я тебе так скажу, Жучка, в эту пору в лесу только, что дурницу, это ягода такая, найдешь. От дурницы же этой только голова болит, а удовольствия никакого. Ну, ты еще узнаешь и про дурницу, и про чабрец, и про зверобой, и про корень. - Лесник похлопал себя по паху.

- Для мужицкой силы!

Но это, собака, потом, а пока давай-ка, мы с тобой отдохнем, перекусим, ну и закинем маленько, без этого никак нельзя, бо кумпол трещит, за воротник.

Опять же место как раз к этому располагает. Хорошее место. Я его дюже люблю!

Место и впрямь было хорошее.

Небольшая окруженная великолепным сосновым бором и покрытая цветочным ковром полянка. Измерив шагами опушку бора, К.Я. Грымза небольшим топориком наметил годные для стройматериала деревья. Закончив обход, он накрыл цветочную поляну своей выцветшей плащ- палаткой. Кряхтя и ругая почему-то за ноющую голову и печень не себя, а Божью матерь, присел на плащ-палатку и достал из рюкзака: сало, цибулю, вареные яйца, самогон. Гигантским служебным тесаком отрезал добрую краюху хлеба, им же располосовал сало. Трясущимися после вчерашней попойки руками очистил (раза два уронив его на землю) куриное яйцо. Извлек из рюкзака флягу и металлический стаканчик. Дунул в него выметая, таким образом, из стаканчика всяческий мусор: сосновые иголки, куриные перышки, сухие веточки и прочий вздор. Поднес флягу к стаканчику. Собрался, было уже налить в него содержимое фляги, но в последнюю минуту передумал, взболтнул фляжку и выдул ее содержимое одним глотком.

Перво-наперво в рот было заброшенно сало, затем надкушена цибуля и только уж, потом взялся Карп Яковлевич за хлеб и яйца.

- Держи и ты. - Бросил он кусок сала, покорно ожидающей подачке собаке. Жучка благодарно взвизгнула и впилась молодыми здоровыми клыками в аппетитное сало.

Голова у Карпа Яковлевича приятно закружилась, и потянуло его на песни. Карп Яковлевич заголосил свою любимую.

- Касиу Ясь канюшину. Касиу ясь канюшину. Поглядау на дяучину…


Закончив, он сказал внимательно слушающей его Жучке.

Я, собака ты этакая, петь люблю! Ой, люблю. Меня, знаешь ты, после выпивки и хлебом не корми, я и песнями закушу. Во как!

Я много, Жучка, песен знаю и русских, и малорусских, и казацких и всяких прочих, а каких не знаю, так те тоже подпою.

Но тут уж, мать его, зависит от количества выпитых стаканов! Я один раз так, мать его идти, «нажрался» со стилягами. Они, это, стиляги значит, стояли лагерем на мое лесном участке. Ну, поддал я с ними и стал, значится голосить ихние песни. Ну, горлопаню, а сам и ведать не ведаю, что горлопаню. Потом значит, глядь и вижу мужики, какие-то цивильно одетые, на полянке нашей появились и не одни, а с черным вороном. Ну, то есть милицейским газиком. Ну, я понятно дело в шум, драку. По какому такому, понимаешь ты, поводу чините арест, суки вы этакие! Скрутили они меня, значится, как миленького. На утро просыпаюсь я, Жучка, в обезьяннике, а мне и говорят. Кранты, тебе, Яковлевич, загремишь ты по статье «Измена Родине» Как так спрашиваю. А так, отвечают, орал ты вчера на весь лес в волосатиками антисавейские песни и главное, что статья на это дело имеется.

Я тут конечно хлопцы родныя, не губите, отпустите. Ну, выпустили, значит меня, под расписку… я в район к прокурору. За пять кубометров леса, ну и что воевал, подмогло, конечно, закрыли дело. У меня ж орден и медалей штук пять.

Но это Жучка уже не слышала. Она в это время разбрасывала лапами ветки.

- Ты чего там, жучка, делаешь? Спросил лесник.

Собака ответила рычанием.

Карп Яковлевич встал и подошел к собаке.

- Вот ты, мать честная! – Сказал он, увидев в густых кустах орешника что-то металлическое. Лесник покрутил головой, прогоняя, таким образом, виденье. – Сколько лет на этой поляне сижу, а никогда этого ящика не видел. Откуда ж он взялся? Тут же такая глушь, собака, я тебе скажу, что сюда во время войны даже партизаны не ходили!

К.Я. Грымза покрутил головой, прогоняя, таким образом, виденье, но как не крутил он кудлатой своей головой ящик по-прежнему оставался на том же самом месте. На нем даже виднелся инвентаризационный номер 1785676.

Хозяин леса ухватил ящик своими трясущимися, но сильными руками, однако тот был настолько тяжел, что поднять его еще можно было, но донести до места «пикника» не существовало никакой возможности. Тогда стал он катить его по земле, возле него весело лая побежала Жучка, так вдвоем и выкатили они на поляну тяжелый ящик. Освященный золотистыми лучами солнца он оказался ничем иным, как несгораемым

( на манер того, что стоял в кабинете председателя колхоза «Светлый Путь» Захара Матвеевича Колчина) сейфом

Инспектор лесного хозяйства почесал свое отвислое ухо и радостно воскликнул, а так как путал он русский и малорусский языки, то вышло у него следующее:

- Мать твою Жучка! Як не кажи, а примета дело вяликае!

Радостный возглас это был продиктован предчувствием больших денег лежащих в сейфе. Лесник присел на пенек. Достал из кармана холщевую, где у него хранился забористый самосад, торбочку. Собака понюхала кисет и чихнула.

- А! - Сказал на это Грымза. – Даже ты чихаешь! Потому как славный у Карпа Яковлевича табачок. Душистый табачок и в меру крепкий. Ко мне, Жучка, с дальних деревень, чтобы купить стакан моего самосада, мужики приходят. Да, что там с деревень из города приезжают понимающие толк в табаке люди. Даже секретарь райкома заказывает у меня табачок. И так он, значит, его любит, что закрывает он глаза на мои шалости. Об них… ну о незаконной вырубке леса ему, собака ты моя, сообщают как на ухо, так и в письмах разных. Он мне сам давал читать. Так мне и сказал. Не будь у тебя Карп Яковлевич такого чудного табачка, то давно курил бы ты сухие листья на лесоповале, в колымском лагере. Вот так, а ты, жучка, говоришь.

Хотя собака ничего не говорила, а преданно смотрела в лицо хозяина.

Лесной сторож, закончив рассказ о табачке, вытащил из кармана газету «Правда» с портретом генерального секретаря.

- Ох, не люблю я, Жучка, за то, что батьку моего раскулачили, а меня в детдом угнали, секретарей этих генеральных этих! Ох, дюже не люблю! Вот ужо я ему сейчас.

К.Я. Грымза оторвал у генсека правое ухо и пол лица. Затем насыпал на мутный секретарский глаз табачку и ловко скрутил цигарку. Не смотря на заскорузлость и трясучесть пальцев, папироски Карп Яковлевич скручивает просто мастерски. Такие они у него выходят ладные и не толстые и не тонки, а в самый раз. Такие, что и курить не хочется, а только любоваться.

Свертев папироску, Карп Яковлевич вытащил из кармана зажигалку.

- Вот видишь, Жучка, какой я с фронта трофей привез. - Карп Яковлевич щелкнул кремнем. – Зажигалку, мать ее, тогда как другие, умные люди машинами и телегами барахлишко-то трофейное от германцев перли. Там и хрусталь, и ковры, и мебелишка и бабам барахлишко.

Лесник еще раз чиркнул кремнем и поднес к цигарке огонь. Затянулся и выдохнул облако дыма.

- Чхи - чхи. – Зачихала собака и отвернула свою милую лисью мордочку.

- Збористый у меня, Жучка, самосадик. Ой, забористый. Ты, мать, привыкай. Моя прежняя собака. Малышом я его звал. Кобелек значит был. Подох бедняга. Отравили враги. Ой хороший кобелек был и дюже он ты понимаешь табачный дымок любил. Голова у него что- ли кружилась. Ну, и ты полюбишь. Дай срок! У меня такой дымок, Жучка, что дыхнешь, и жить становится легче и веселее!

Раскурив, как следует, цигарку Карп Яковлевич принялся делить находящиеся в сейфе деньги.

- Перво-наперво хату новую справлю. – Положившей свою морду на хозяйские ноги Жучке. - А там ужо и сарайчик, курятник поставлю. Свинок двух, да чаго там двух…

Усих трех – завяду!

Собака зевнула.

- Мотоцикл ИЖ объегорю, а можа даже и Москвича, мать яго за ногу. А чаго не!? Ухвачу!

Бабе пальто драповое с меховым воротником! Можа тады, мать яе, за вухо не буде мяне больш трасти?!

Как думаешь Жучка?

Собака лизнула хозяйскую руку.

- Правильно, Жучка. Я сабе так сама боты новые - хромовые, ты я, что у цыган я на базаре бачыу. Ты со мной и на базар поедешь. Ох, и добрый у нас на районе базар! Ну, так я и гавару, что ладные сапоги, я там бачыу! Сносу таким нема! Я тады было, падступиуся купить, но дюже ох, дюже дорогие… зараза. Опять же, собака ты моя, детям надо троху дать. Дочка у городе новую меблю хоча справить. Сотню можно буде и дать. Тольки надо будить с ёю у краму ехать. Бо ежли яна со своим мужиком паеде так не то, что мебли не купить так яще и в рыло палучить.

Уж на что я люблю выпить, но ейный мужик…

Ваще ни у якие вороты! Унуку надо будет на лесапед дать. Хороший пацан. Ну, ты Яго уже бачыла. Ей кожнае лето с городу приезжае и нам с бабой маей подсобляет.

Цигарка уже закончилась и медленно умирала под пеньком, а Карп Яковлевич все еще делил деньги.

Жучка, закрыв глаза, думала:

- Ох, и к хорошему я попала хозяину, деловому, вон он как правильно деньги распределяет, а почему не посидеть, не поделить когда есть что!?

А, судя по размерам, в сейфе том лежит тысяч десять, не менее, а то и всех пятьдесят. При таких деньжищах можно и неделю думать, а мне лежать в теньке дремать и сны приятные смотреть. Лучше жизни и не надо!

Закончив с делением, Карп Яковлевич принялся продумывать варианты, как объяснить покупку дома, Ижа, драпового пальто и лесапед внуку. Работник леса вновь обратился к дремавшей собаке.

- Слышь, Жучка?!

Собака вздрогнула, открыла глаза.

- Можа мне у кого – небудь латарейный билет купить? Ну, як бы я па яму Ижа ти Масквича выиграу? Пальто можно будет троху потоптать ногами и буде як бы ношенное. Вроде як купили, не у краме, а на базаре. Лесапяду можно и новую купить. Але ж новую лесапеду только разабъешь по нашим- то дорогам, а старый… тык хоть и не так жалко…

Вот с хатой буде проблема. Ну, да ничего мы с тобой, Жучка, возьмем мяшок самосада, да и к самому секретарю райкома Василию Петровичу Куче поедем. За сотню другую, думаю, што сладим. Можа якую прымию мне выпишет. Ну, вроде як я лес от пожару спас али там яки заслуженный лясовод. Как думаешь? - Жучка одобряюще зевнула. – Вот это правильно, ты, Жучка, говоришь, потому як начальству видней.

Наконец все, обдумав, поделив и спрятав концы в воду, лесник подступился к сейфу. Карп Яковлевич ударил замок ногой. Собака толкнула его мордой. Но сейф даже не пошелохнулся. К.Я. Грымза подковырнул дверь топором и вновь неудача. Тогда работник леса, с поднявшей хвост трубой Жучкой, подкатил ящик к глубокому обрыву и столкнул его вниз. Сейф, под громкий собачий лай, цепляя за собой ветки, сучья, комки сухой земли покатился вниз и сильно ударился об огромный валун.

Собаку, оставив на верху, К.Я. Грымза спустился (в надежде, что от удара дверца открылась) вниз, но надежды, как правило, нас грубо обманывают. Обманулся и лесной инспектор. Дверь слегка помялась, но не открылась. Тогда лесник сбросил с плеча свою безотказную двустволку.

На верху страшно завыла Жучка.

- Тихо ты мне, дура! – Приказал собаке лесник. – Цыц!

Собака замолчала, присела на задние лапы и нервно забила хвостом.

Карп Яковлевич загнал патрон в свою, как он ее называл ружье, берданочку.

Хотя оружие Карпа Яковлевича, ни какого отношения к винтовке системы «Бердана» не имело, а на деле являлась двуствольным ружьем ТОЗ-БМ производства тульского оружейного завода.

Лесник отсчитал ровно одиннадцать, точно собирался бить пенальти, метров. Вскинул ружье. Прицелился и лупанул по несговорчивому ящику из всех стволов. Ящик аж подскочил под мощью оружейного залпа и квело завалился на бок. Карп Яковлевич довольный произведенным выстрелом подошел к ящику. Потянул на себя дверь, и она болезненно заскрипев, раскрылась.

Как - только дверь раскрылась полностью К. Я. Грымза сразу же сунул в темные внутренности ящика свой сизый от алкоголя нос.

Но ни нос, ни глаза, ни даже трясущиеся руки Карпа Яковлевича не обнаружили в ящике поделенные им деньги, а вытащил он из сейфа книгу, да и ту на непонятном леснику языке.

- Твою ж мать! – Выругался, спугнув любопытную сороку, лесник. – Два патроны толька ни прачто срасходовау! Двух же зайцев мог забить, ти тую ж лису… бабе на воротник. А в гэтым ящике, мать яго, ни хера ни трошки. Что з яе возьмиш с книги – той? Да яшчы и на немчурской мове!? Хоть бы бумага у ёй была добрая, так на самокрутки пустиу бы…. яле ж не… желтая, да нейкая вонючая…

Но как человек хозяйственный Карп Яковлевич сунул книгу в карман, а ящик припрятал, решив в другой раз приехать за ним на телеге, вещь полезная, в хозяйстве может вполне пригодиться - инструмент слесарный хранить или патроны. Жаль, конечно, что попортил замок. Так руки у Карпа Яковлевича хоть и трясутся от самогона, но все одно, как выражается лесник, не под хер заточены.

Он вылез из оврага, и к нему весело виляя хвостом, подбежала Жучка.

- Не обломилось нам сегодня Жучка. - Собака виновато опустила глаза. - Ну, тогда пойдем до дому до хаты.

К.Я. Грымза бубня себе под нос (непонятные собаке) проклятия в адрес ящика, отправился домой. Рядом с ним принюхиваясь к звериным следам, бежала Жучка.

«Нет, как не крути хвостом. - Думала собака. – А хозяин у меня, что надо!»


Войдя в деревню, Грымза прямиком направился в сельскую библиотеку.

- Место. – Приказал он Жучке, собака покорно опустилась на задние лапы, а Карп Яковлевич стал подниматься по ступеням к двери.

- Здорово, Борис Львович. – Приветствовал он молодого недавно пригнанного из города библиотекаря Б.Л. Шульмана. – Гляди, чаго я найшоу. Можа купишь за пузырь?

Библиотекарь нацепил на свой хищный нос очки, и устремил умные пытливые глаза в мясо, как он любил выражаться, текста.

От Карпа Яковлевича, надо бы это пометить, не ускользал ни зверь, ни (когда это бывает ему нужно) браконьер, но восхищенный блеск, что сверкнул в глазах библиотекаря, он пропустил. Ой, пропустил! Впрочем, может лесник, того-этого попросту не придал ему значения? Мало ли как они «зыркают ентые интилихенты» Вот кабы то был свой брат лесник, то Карп Яковлевич тотчас же смекител бы неладное.

Библиотекарь снял очки и поинтересовался:

- Пузырь водки или вина?

- Кабы гэтая книга была на нашей мове написаная, то слупил бы с тябе, Львович, на водку, а за немчурскую попрошу тольки на бутельку красненькой.

- Держи. - Борис Львович вытащил из портмоне пять рублей и протянул их леснику.

- Да, то ж дюжа много, Львович – Отводя (но это был только красивый жест, ибо лесник знал, что в любом случае заберет всю пятерку) руку библиотекаря, сказал К.Я. Грымза.

- Ну, как без закуски – то пить! А Карп Яковлевич? – Библиотекарь сунул пятерку в карман лесника. – Без закуси - не возможно!

К.Я. Грымза старорежимно поклонился библиотекарю в пояс, вышел на улицу и позвал собаку. Жучка поднялась с пыльной дороги и весело виляя, точно чувствуя хозяйскую удачу, побежала за Карпом Яковлевичем.

Примета не обманула К. Я. Грымзу к вечеру он был уже, что называется, жахом- мажахом. За что вновь был, бит своей супругойо, но когда Вера Семеновна тягала супруга за ухо, то ему уже было решительно не больно. Он находился в таком состоянии, что хоть на дыбе его пытай. Он бы и глазом не повел. Потому как открыть их не имел никакой физической возможности. Пьян Карп Яковлевич был смертельно!

Всю ночь (становясь на задние лапы) Жучка заглядывала в окно хаты, интересуясь, жив ли хозяин. Судя по здоровому храпу - лесник был жив.

Через неделю Борис Львович продал за две тысячи рублей «Винилину Книгу» страстному коллекционеру (бывшему своему преподавателю научного атеизма) эзотерической литературы Татьяне Алексеевне Вышнепольской.


^ Картина вторая

Весенним слякотным утром студент выпускного курса Григорий Яблонский вошел в приемную ректора и поинтересовался:

- Могу - ли, я поговорить с Дмитрием Алексеевичем?

- Сейчас узнаем.

Миловидная дамочка подняла телефонную трубку.

- Дмитрий Алексеевич, с вами хочет поговорить студент Яблонский… что? да, да… Хорошо.

Наталья Сергеевна, как звали секретаршу, наманикюренным пальчиками нажала на черные телефонные попурышечки и сказала, указав на дверь:

- Проходите.

Яблонский вошел. После безликих институтских коридоров, кафедр и лабораторий кабинет ректора представлялся оазисом интеллектуализма: массивный письменный стол, кожаное кресло, полированный стол, для приглашенных лиц, деловые стулья. Два огромных окна задернутые легким тюлем. Великолепные книжные стеллажи с томами классиков научного коммунизма. Цветной телевизор на кокетливой тумбочке.

- Добрый день, Дмитрий Алексеевич.

- Добрый. Добрый. – Ответил, не отрываясь от бумаг дипломированный (похотливый взгляд, жгучие черные усы, густые привлекательные брови, набриолиненые волосы, длинный многообещающий нос) мачо Дмитрий Алексеевич Раевский. – Чем порадуете, огорчите старика, Григорий?

Яблонский решил не темнить и не ходить вокруг да около, а честно изложить цель своего визита:

- Дмитрий Алексеевич, я сугубо по личному вопросу…

Видите - ли, после окончания института я бы хотел остаться в столице.

Ректор недоуменно взглянул на Яблонского.

- С каких таких коврижек, мой дорогой друг?

- Я отличник. Стипендиат. Участник институтской команды КВН. Призер студенческой олимпиады. Предприятие, на котором я проходил практику готово принять меня на должность.

Ректор аккуратно сложил бумаги. Вложил их в папку. Завязал тесемочки. Забросил папку в стол и сказал:

- Ну что ж стипендиат, лауреат – это все прекрасно, если бы не одно но!

Насколько я помню, вы поступили в наш институт по направлению Гороно вашего города, и, стало быть, должны туда вернуться. И это, надо сказать, чудесный вариант. Старинный красивый, плюс родной город, что еще может быть лучше?

- Я не люблю город, в котором родился. Это ошибка судьбы и я хочу ее исправить!

Ректор весело рассмеялся.

- Милый мой! Это как-то уж очень по-мальчишески. Не люблю! Ошибка судьбы! Как-то даже, право, от вас не ожидал. Я, знаете – ли, тоже с удовольствием поменял бы это кабинетное кресло на шезлонг… на собственной вилле… у берегов лазурного океана.

Но, увы, вынужден сидеть здесь и слушать ваши причитания.

Хозяин кабинета поправил гармонирующий с серой финской тройкой галстук и, поигрывая каблуком итальянского ботинка, продолжил:

- Вы, очевидно, полагаете, что только вас обманула природа, выбрав вам в качестве родного города – Тмутаракань? О, нет, мой друг, таких как вы, у меня в кабинете только за этот месяц уже побывала сотня человек.

- Значит, помочь мне нельзя?

- К моему великому, сожалению, увы, и ах. Кроме этого, Григорий, вы же комсомолец и насколько я помню, подали заявление о принятии вас в партию?

- Да.

- Так вот как будущий партиец вы должны быть на острие событий, а вы просите у меня снисхождения и легкой жизни в столице…

Понимаю, понимаю. – Остановил ректор пытающего что-то возразить студента. – И в столице жизнь не сахар. И здесь нужно, если еще не больше чем в провинции бодаться за место под солнцем…

Кроме того, дорогой мой, ведь в вашем городе вас ждет мать и, очевидно,
любимая девушка.
- Нет у меня там девушки.

- Хорошо девушки нет. Но ведь мать то есть? Есть! И она ждет, надеется.  Вот
приедет сын, думает она, станет мне подмогой. Женится, осчастливит меня
внучатами. Вы же ей такой сюрприз. Променял столицу на мать! Как-то,
знаете - ли, кощунственно! А ведь она, судя по- вашему джинсовому костюму и импортным башмакам, вам
помогает. Вы, что же, дорогой мой, кроме своего родного города, не любите и
собственную мать?

В кабинете повисла пауза.

- Ну, что ж вы молчите? Неужели не любите? - Прогнал затянувшийся интервал трагическим вскриком ректор. - Вот так,
так так…

- Дмитрий Алексеевич, через пару лет, я ведь мог бы забрать мать к себе. А внуки? Я думаю, что она будет даже рада, если ее внуки родятся в столице. Как вы думаете?
Руководитель ВУЗА грустно улыбнулся и ответил:

- Думаю, что вы правы, но поверьте, Григорий, притом, что вы мне зверски симпатичны, вынужден повториться, увы и ах, я ничем не могу вам помочь. Категорически ничем. Рад бы. Ей Богу рад, но это катастрофически не в моих силах.

Ректор вышел из-за стола и дружески обняв, Григорий за плечи, довел его до двери.

- Ничего, мой дорогой, все образуется. Вы еще и радоваться будете! А там глядишь еще так сказать, соколом взлетите к небесам, и оттуда рухнете на мое место, а что очень даже может быть. Но сегодня прошу великодушно меня извинить, не в моих силах, помочь вам. Прощайте …

Дверь закрылась.

^ Картина третья

После разговора с ректором Григорий решился на крайний шаг. Никуда не ехать, а остаться в столице. На первое время можно было устроиться дворником, кочегаром, а там Бог не выдаст, свинья не съест. Партия? Да он в нее и вступить - то хотел только ради столичного распределения, а раз, его нет, так на какой хрен сдалась эта партия!

Однако не прошло и двух недель, как Григорий Яблонский вновь оказался в ректорском кабинете. Но уже не в роли просителя:

- А вот и снова вы! – Дружески улыбнулся ректор и барственным жестом указал на стул.

- Прошу вас, Григорий. Садитесь. Вот сюда.

Яблонский присел на стул, что стоял рядом с ректорским столом. В нем обычно сидел зам. ректора по учебной работе. Дмитрий Алексеевич какое- то время, явно выжидая нужного момента для начала разговора, копался в бумагах. Затем встал и направился к книжным стеллажам. Открыл махонькую (почти незаметную) дверцу и достал из нее коньяк, шоколад, фрукты и элегантные (тонкого стекла) рюмки.

- Это поможет нашему разговору. – Ответил на немой вопрос Григория ректор. – Прошу.

Дмитрий Алексеевич протянул наполненную светло – золотистой жидкостью рюмку.

Григорий выпил.

- А теперь закусывайте, - Дмитрий Алексеевич подвинул студенту тарелку с тонко нарезанными ананасами. – И внимательно слушайте. Разговор меж нами, будет серьезный очень, я подчеркиваю, очень конфиденциально-личным.

То есть дальше этого кабинета он выйти не должен. Хотя как говорят, если тайну знают двое, то её знает и свинья. Но хочу вас предупредить, милейший, если вдруг свинья узнает суть нашего разговора, то не я, снова подчеркиваю, не я, а вы окажетесь рядом с ней. То есть ваша жизнь превратиться в свинячье, если так можно сказать, прозябание. Подумайте?

Дмитрий Алексеевич замолчал. Взял в руки бутылку и наполнил рюмки.

- Ну, так как вы готовы меня выслушать?

- Готов. – Очищая апельсин, согласился Григорий.

- Вы, кажется, хотели остаться в столице? – Начал с вопроса Дмитрий Алексеевич.

- Хотел бы, но не могу. – Жуя цитрус, и оттого проглатывая буквы, ответил Григорий. - Направление Гороно. Любимая мать. Ее будущие внуки не позволяют мне это сделать. Ведь так?

Яблонский явно (уже догадавшись, что руководитель института что-то от него нужно) насмехался над собеседником.

Дмитрий Алексеевич проглотив (за которую в другое время круто экзекуцировал бы Яблонского) ироническую пилюлю и спокойно ответил:

- Да ситуация, конечно, архи сложная, но как говориться, нет, нерешаемых проблем, есть неправильные решения!

Хозяин кабинета поднял рюмку, выпил и аппетитно сжевал протянутую Григорием апельсиновую дольку.

- Как я понимаю, - вытирая руки салфеткой, сказал Григорий, - выполнив ваше дело, я останусь в столице?

- Совершенно точно, мой дорогой.

- Но может быть я не смогу его выполнить?

- Сможете. Это такой пустяк, что даже смешно говорить!

- Ну, если пустяк, то я готов выслушать.

- Раз готовы, то тогда я незамедлительно посвящаю вас в пучину моего, точнее нашего с вами дела.

Дмитрий Алексеевич положил возле Яблонского фотографии дамы, о которых их недоброжелатели говорят, «старая мымра»

- Кто это?

- Это Татьяна Алексеевна Вышнепольская. Университетский преподаватель научного атеизма.

Сказал ректор.

В кабинете повисла тревожная пауза.

Григорий вспомнил отрывок из детективного романа и, спугнув паузу, залепетал:

- Я. Я, что должен ее… ее… того… убить?

Руководитель учреждения весело и необычайно громко рассмеялся:

- Да нет, никого убивать не нужно. Бог с вами, успокойтесь.

- А что же тогда?

- Я объясню. Видите - ли, я страстный коллекционер эзотерической литературы: Баркер, Папюс, Безант, Альфонс Луи Констант, Блаватская, Гурджиев, Данил Андреев. Слышали такие имена?

- Краем уха слышал только о Блаватской и Гурджиеве.

- Ну, что ж и этого уже достаточно. Так вот у Татьяны Алексеевны есть интересующая меня книга, которая называется «Винилиной Книгой» В нашей среде ее еще именуют «Манускриптом Магдалины» Так вот не продать, не поменять, не подарить этот манускрипт эта, с позволения сказать, особа мне, как я ее не упрашивал и что только не сулил, не хочет. Но если гора не идет к Мухаммеду? Правильно. Мухаммед идет к горе! И я хочу, чтобы этим Мухаммедом стали вы…

Да вы, мой дорогой друг Григорий. Именно вы!

Дмитрий Алексеевич по-отцовски потрепал студента за щеку и продолжил:

- Вы должны проникнуть в квартиру Татьяны Алексеевны. Забрать нужную книгу и принести ее мне.

- Я в чужую квартиру! - Изумился Яблонский. - Как же я туда попаду? Я что должен ее взломать, проникнуть через форточку…

- Вижу, мой друг, - разламывая шоколадную плитку, сказал ректор, - начитались вы в детстве «Записок Следователя» небезызвестного Шейнина. Но хочу вас успокоить проникать в форточку и ломать фомкой дверь решительно не нужно. Мы же с вами интеллигентные люди! И посему мы пойдем другим путем. И путь этот весьма прост, мой друг. Вы должны познакомиться с дочкой Татьяны Алексеевны и…

- Зачем?

- Объясняю. Затем, чтобы с ее помощь попасть в квартиру.

- То есть?

- А то и есть. Вы познакомитесь с дочерью Татьяны Алексеевны…

- Но как же я с ней познакомлюсь?

- Вы, мой друг, а) не перебивайте старших, б) существует масса способов, как познакомиться с девушкой. Можно ошибиться телефонным номером, наступить ей в метро на ногу, выступить в роли разносчика телеграмм, попросить алкаша за бутылку напасть на девушку и героически ее отбить.

- Допустим, - согласился Яблонский, - но я даже не знаю, как она выглядит!?

- Это пробел мы немедленно устраним.

Дмитрий Алексеевич открыл ящик письменного стола и достал фотографию:

- Вот она. Зовут ее Катя.

Яблонский взглянул на фото и поморщился.

- Да, не Мирлин Монро. Не Грета Гарбо:)))) Катя, но что делать!?

Ради столицы можно и приударить недельку другую за дурнушкой. Вам же с ее лица воду не пить. Короче познакомитесь, вскружите ей ее голову, а такому красавцу как вы это сделать даже проще, чем съесть шоколадную дольку. Кстати, держите. – Дмитрий Алексеевич протянул студенту шоколадный квадратик. – Через недельку другую, но, не называя себя настоящим именем и не вводя ее в детали вашей биографии, осторожно напроситесь к ней на чашечку кофе и заберете, она находится в книжном шкафу, что расположен в гостиной их квартиры, на первой полке во втором ряду четвертая с края, интересующую меня книжицу. Согласитесь все гениально просто и главное никакого криминала.

Яблонский забросил в рот шоколадный квадратик, разжевал, проглотил сладкую шоколадную кашицу и сказал:

- Хорошо, допустим, я возьму эту книгу, но хозяева увидят образовавшееся пустое место, поднимут крик, начнутся поиски…

- Ну, начнутся и дальше что?

Яблонский неопределенно пожала плечами.

- Вот именно. - Ректор уморительно повторил жест. – Хватать кого? Некого, если вы, разумеется, не назовете свое имя, фамилию, дату рождения и размер ваших сапог, но я полагаю, вы этого не сделаете? Нет - правильно! Ну, а в образовавшееся пустое место, вы поставите вот эту штуковину. - Дмитрий Алексеевич открыл дверцу своего стола и положил рядом с Яблонским обтянутый пожелтевшей кожей, похожий чем-то на толстую общую тетрадь, книгу. – Вот так, мой милый, Дмитрий Алексеевич всегда думает на два шага вперед.

- Хорошо. – Барабаня пальцами по желтой старой коже, сказал Яблонский. - И что мне ее всегда тягать с собой?

- Не нужно ее никуда тягать. Взять ее с собой нужно только тогда, когда для этого будет создан благоприятный момент. Понятно?

- Понятно. – Кивнул головой Григорий. - Я могу сейчас эту книгу взять с собой?

- Разумеется.

Яблонский положил манускрипт в папку, задернул молнию и, приподнимаясь со стула, сказалал:

- Дмитрий Алексеевич, я ничего не обещаю, но постараюсь выполнить вашу просьбу.

- Я вам дам постараюсь! – Возмутился ректор. – Вы должны это сделать. Слышите должны! От этого можно сказать, зависит моя и ваша судьба.

- Судьба? – Удивленно, переспросил, вновь садясь на стул, Яблонский. - Ну, моя понятно, но ваша. Разве книга может играть роль в судьбе человека?

Ректор подумал и сказал таинственным с придыханием голосом:

- Эта книга, дорогой мой, может! Она многое может. Она может практически все!

Ректор налил Яблонскому еще одну рюмку:

- А вы?

- Нет, - отрицательно качнул головой ректор, - у меня еще совещание в Обкоме. А вы пейте, пейте, пейте и как говорят в народе - дело разумейте.

Яблонский опрокинул рюмку, коньяк обжог горло, скользнул по кишечнику, полоснул по желудку и приятной волной ударил в голову, придал голосу шутливую ноту:

- Дмитрий Алексеевич, а не отдаете – ли вы свою судьбу в мои руки?

- Как это?

Студент бегло обрисовал возможный вариант.

- … мы влюбимся вдруг в друга, поженимся, и я получу столичную прописку вместе с судьбоносной для вас книгой?

Дмитрий Алексеевич нахмурился. Брови его возмущенно вздыбились. Ноздри угрожающе расширились. Тогда я вам кое-что расскажу

^ Картина четвертая

В покои к его прео