Реферат: Писать предисловие к книге поэта, выступающего с концертами и выпускающего компактдиски, трудно, особенно в условиях, когда культура чтения утрачивается и оно превращается в архаичное искусство

Писать предисловие к книге поэта, выступающего с концертами и выпускающего компактдиски, трудно, особенно в условиях, когда культура чтения утрачивается и оно превращается в архаичное искусство. Но я буду говорить именно о текстах Михаила Щербакова.

Странная у этих текстов судьба. Чуть не половина их посвящена тому, что на языке школьной филологии называется темой поэта и поэзии. В прозрачных метафорах автор говорит о собственных стихах, о драме творчества, о своём читателе. Но этих метафор в кругу искренних почитателей Щербакова, посетителей его концертов, почему-то принято не замечать. Слушатели увлечены толкованием отдельных строк и расшифровкой авторских аллюзий, но словно нарочно проходят мимо самой простой вещи – общего содержания поэтических миниатюр, иногда даже их темы. Видимо, сила художественной иллюзии, изящество стилизации и благозвучие этих стихов-песен таковы, что читателям становится не до школьных «банальностей» вроде содержания. А жаль.

Но если уж можно пожертвовать содержанием, то совсем обидно, когда незамеченной остаётся нравственная сторона поэзии Щербакова, её человечность – качество в наш жестокий век достаточно дефицитное. И тут уж постарались не любители, а критики-профессионалы. Было время, Михаила Щербакова даже обвиняли в «имморализме», назвав его «заклинателем пустоты». В самом деле: если тексты легки и изящны, если ниоткуда не торчат белые нитки и не слышна тяжкая поступь тенденциозности, значит, автор – монстр, вроде пушкинского Германна – homme sans mœurs et sans religion. Кто же ещё? Как тут не вспомнить Чехова, которому суровые критики посулили смерть под забором. А чего ещё ждать от человека, который не становится в позу учителя жизни?

Существует широко цитируемый античный анекдот. Состязались в мастерстве два живописца – Зевксис и Паррасий. Когда Зевксис снял со своей картины покрывало, птицы, обманутые искусством художника, стали клевать изображённые на ней виноградные гроздья. Тогда Зевксис предложил убрать покрывало Паррасию, но выяснилось, что оно было нарисованным. По сути дела, выше я обидно уподобил любителей Щербакова птицам, бросившимся на ягоды аллюзий и нисколько не озабоченным общим смыслом изображённого. Но разве сам я при этом не прошу снять покрывало? Не рискую ли я обнаружить, что оно просто нарисовано? Ведь подобные перформансы как раз в духе времени. Мне кажется, однако, что поэт Михаил Щербаков, этому духу сопричастный, им всё-таки не исчерпывается. Впрочем, судить читателям, а мне остаётся лишь извиниться перед критиками-профессионалами за то, что они не попадают в формат античного анекдота.


^ Авторская песня?


Родина Михаила Щербакова – авторская песня. И хотя со времён появления его первых песен утекло много воды, он остался верен лучшим традициям этого жанра – демократизму, свободолюбию, гуманности:


^ И, что бы ни плёл, куда бы ни вёл воевода,

жди, сколько воды, сколько беды утечёт.

Знай, всё победят только лишь честь и свобода,

да, только они, всё остальное – не в счёт…

Однако демократизм стихов Щербакова не переходит и, собственно, никогда не переходил в то, что можно назвать коллективизмом авторской песни. Вместо ожидаемой консолидации слушателей-единомышленников вокруг общего костра в песенных миниатюрах Щербакова присутствует иное настроение – одиночество художника. И хотя юношески трогательная «Колыбельная» переходит из концерта в концерт, мы знаем и другого Щербакова.

Тема одиночества, обособленности, неприятия мира в сочетании с гитарой, а иногда и с речитативной интонацией вызывает ассоциации уже не с авторской песней, а с другой стихией: роком. Однако и эти ассоциации поверхностны, ибо ни одинокому подростку, демонстрирующему своё гебефреническое неприятие «взрослого» мира, ни романтику-шестидесятнику, в брезентовой палатке пережидающему с друзьями опостылевшую советскую власть, не свойственно то повышенное внимание к творческой рефлексии, какое присуще поэзии Щербакова. Конечно, поэт может изобразить подростка («Подросток»), как может примерить и маску жителя предместья, малообразованного человека, чувствующего, тем не менее, всю ложность притязаний предлагаемой ему сверху культуры:


^ Дали квартиру в центре района, с библиотекой рядом.

В двух остановках от стадиона, ровно напротив клуба.

Из дому выйдешь – сразу культура, передом, а не задом.

Слева скульптура, справа скульптура, посередине клумба.


Стихи с таким умонастроением встречались у Щербакова и раньше: «Песня среднего человека 1» сочинена ещё в 1984 году, а десять лет спустя появилась «Песня о Родине»:


^ У меня диплом, чего-то там, насчёт кран-балок.

Я его решил от скуки застеклить и в рамку вставить.

Вот сижу, точу рубанок. Больше ничего прибавить не хочу.


С годами эта тема раскрывается всё ироничней и вместе с тем всё масштабней. Вот, к примеру, как преломился мотив получения диплома в «Кино-метро»:

Была тропа терниста, но зерниста.

^ За курсом курс отважно просвещался я. И вот

мне выдали диплом специалиста (тёмно-синий)

и вытолкали в люди из ворот.


В творчестве Щербакова можно выделить целую стихотворную линию, где отражено подобное мироощущение, но уже без обращения к маске провинциала или подростка. Это линия одинокого неприятия мира, разочарования в нём. И это уже не песенное, а вполне узнаваемое по большой литературе романтическое настроение. Настроение почти демоническое, надмирное и потому в наши дни для поэта особенно рискованное. Поэт одиночества всегда ходит по краю, отделяющему его от того, что я только что назвал демонизмом. И Щербакову всегда хватало вкуса и меры, чтобы этого края не переступать. Автору, который сказал «есть разнообразные крылья… чёрные – для всеустрашенья», это, пожалуй, и не грозило, какую бы мрачно-высокую ноту он ни взял.

И всё же… «Сердце ангела», «Анданте», «Автопародия»… Это ли не чёрные крылья? Они раскрываются всегда, когда мир перестаёт вызывать любопытство, когда ценности его признаются ложными и смешными, а жизнь людей представляется мышиной вознёй, в более мирной, почти уютной формулировке – «мышьей беготнёй».


^ Достиг вершин членкор какой-нибудь, главный врач,

большой знаток коленной чашечки…


А Давид Ливингстон забил триста страусов, а гимнаста не возьмёшь за доллар с четвертью, и со всех этих вершин всё равно падать: лонжа рвётся («Жизнь прекрасна»). Или:


Ведал бы кто, как это всё, как это мне противно!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

^ Да, это он, верхний предел, апофеоз отчаянья.

Ныне ему мало кто рад, что до меня – я да.


Согласимся, что ни умонастроение, ни литературность таких текстов, как «Сердце ангела», не напоминают нам о толерантной к своим слушателям авторской песне.

Но вернёмся к чёрному романтизму и надмирной позиции. Да, отсюда легко упасть, повредить ключицу, даже если здесь нет никакой латыни, никаких котурнов («Гостиница»), а они к тому же нет-нет да и появляются. И всё же автор не падает. Даже тогда, когда танцует меж бумажных крыш и башен. Ни такт, ни вкус ему не изменяют. И спасают его не демонические крылья (они никого ещё не спасли), спасает рефлексия, самоирония, спасают культурные тылы. Пусть читатели простят мне весь этот дидактический пассаж, но без рефлексии, без культурных тылов танцы на тросе губительны для автора, искусительны для читателя, а в конечном счёте и смешны.


Давайте же двинемся вслед за поэтической рефлексией Щербакова, а там и вслед за его иронией. Это приведёт нас и к культурным тылам.

Центральная тема поэтической рефлексии Михаила Щербакова – тема силы и бессилия слова. Вернее, это тема всесилия слова, но всесилия в определённых границах. У Щербакова много стихов о своей поэзии, о поэзии вообще и об искусстве.

Вот «Лунная соната» – лирическое раздумье о судьбе своих стихотворений-песен (в одном из ранних стихотворений они названы гибридами ямба и бемоля):

^ Единогласно из резерв