Реферат: Очерки по общему языкознанию

В. А. ЗВЕГИНЦЕВ


ОЧЕРКИ ПО ОБЩЕМУ ЯЗЫКОЗНАНИЮ ПРЕДИСЛОВИЕ
Курс общего языкознания, сравнительно недавно вве­денный в учебные планы филологических факультетов советских вузов, не имеет еще учебных традиций, подоб­ных тем, которыми обладает курс введения в языкозна­ние: у него нет еще устоявшейся и апробированной про­граммы; по этому курсу не создавалось еще ни разу учебника, так как то, что в русском языкознании извест­но под именем общего языкознания (например, курс Ф. Ф. Фортунатова), фактически было учебными посо­биями по введению в языкознание.

Правда, на русском языке существуют переводные работы, которые, кстати говоря, более соответствуют ха­рактеру курса общего языкознания (таковы книги Ж. Вандриеса «Язык», Э. Сепира «Язык» и Ф. де Соссюра «Курс общей лингвистики»). Но при всех несом­ненных и выдающихся достоинствах этих книг, сделав­ших в свое время их публикацию событием в языкозна­нии (эта характеристика в первую очередь относится к книге Ф. де Соссюра), они не могут рассматриваться в качестве учебников по данному курсу в силу своих методологических установок, а также, естественно, и потому, что, будучи написаны несколько десятилетий тому назад, они не охватывают проблематики современного языкознания. Однако все эти обстоятельства не мешают, разумеется, широкому их привлечению в качестве до­полнительного материала. Более того, такое привлече­ние крайне желательно даже и для того (будем надеяться, близкого) времени, когда по курсу общего языко­знания будет создан советский учебник.<3>

Но перечисленными особенностями не исчерпывают­ся трудности, связанные с созданием учебника по курсу общего языкознания. Его сложность заключается также и в своеобразной двойственности, свойственной этому курсу. С одной стороны, он должен подвести итог всей работы студента в области языкознания за время его пребывания в вузе. Это заставляет ориентироваться на относительно стабильные категории и оценки предшествующих общих и специальных языковедческих курсов. С другой стороны, он должен научить студента-выпуск­ника (данная дисциплина читается на последнем курсе) самостоятельному осмыслению языковедческих проблем, которое ожидает его за порогом вуза. Это обстоятель­ство требует от студента относительно широкого знакомства с текущей специальной (в том числе и периоди­ческой) литературой, которая с каждым годом, конечно, пополняется и выдвигает все новые и новые проблемы и вопросы. За таким поступательным движением науки о языке учебнику трудно угнаться. К тому же вновь возникающие проблемы всегда сопровождаются весьма про­тиворечивым истолкованием, обусловленным еще недос­таточной их разработанностью. Последнее обстоятельст­во делает неизбежным весьма существенное качество любого пособия по общему языкознанию — индивидуаль­ное понимание проблем современной лингвистики.

Настоящую книгу ни в коем случае не следует рас­сматривать как попытку создания учебного курса по об­щему языкознанию. Хотя в ней рассматривается боль­шинство тех проблем, которые входят в программу кур­са, она фактически представляет только очень далекий подступ к созданию подобного учебного пособия. Зада­ча книги в значительной мере заключается в том, чтобы, прежде чем приступить к составлению собственно учеб­ника, подвергнуть предварительному обсуждению наи­более общие и наиболее важные проблемы теоретиче­ского языкознания в современном их состоянии. Таким образом, книгу лучше истолковывать в качестве стимула к созданию учебника общего языкознания. Но одно (от­меченное выше) качество будущего учебника настоящая небольшая книга все же разделяет: в ней изложена лич­ная (хотя, конечно, не во всем оригинальная) точка зре­ния автора на основные проблемы современного языко­знания. С этой ее особенностью надо считаться с самого<4> начала. Само собой разумеется, что методологической основой истолкования лингвистических проблем повсю­ду являются научные принципы, принятые в советской науке о языке.

Так как книга выходит за рамки тех проблем, кото­рые по преимуществу разрабатывались в последние го­ды советским языкознанием, и обращается также к за­рубежному языкознанию, подвергая критическому ос­мыслению наиболее общие и принципиально важные его вопросы, то, может быть, она также поможет оживлению интереса к крупным методологическим проблемам языкознания, отошедшим, к сожалению, в последнее время у нас на задний план.

Индивидуальное понимание затрагиваемых в книге проблем обусловило и характер самого изложения. В ней нет догматического и непререкаемого формулирования непреложных истин, которое, впрочем, можно считать оправданным для курса введения в языкозна­ние, где преподаватель оперирует более или менее устоявшимися лингвистическими категориями. Но, без вся­кого сомнения, и этому курсу отнюдь не противопоказа­на личная точка зрения лектора. Тем более она оправ­дана при изложении некоторых спорных проблем современного языкознания. Именно поэтому изложение в настоящей книге по преимуществу придерживается того стиля, который можно назвать доказательным. Ведь из­лагая личную точку зрения, приходится убеждать читателя.

В главах «Язык» и «Развитие языка» частично ис­пользованы напечатанные в разное время статьи. Но и они подверглись значительной переработке.

Наконец, следует упомянуть еще об одном обстоя­тельстве. У этой книги долгая история, отдельные ее ча­сти писались в разное время, что неизбежно привело к известной неровности изложения и неодинаковой пол­ноте отдельных ее разделов. Автор сознает этот недоста­ток своей книги, но устранение его фактически требует полной ее переработки. Несомненно, это более целесообразно сделать с учетом тех критических замечаний, ко­торые будут высказаны по поводу излагаемых в ней по­ложений принципиальной важности, так как это поможет определить их удельный вес во всей концепции, а следовательно, и пропорции частей и разделов книги.<5>


5>4>3>ЯЗЫК
Что такое язык?

Этот вопрос сопровождал науку о языке на протяже­нии всей ее истории и продолжает оставаться централь­ным и в наши дни. Языкознание располагает большим количеством ответов на него, каждый из которых оказы­вает прямое влияние на определение методов и направ­лений изучения языка, установление форм и закономер­ностей его развития и, по сути говоря, на формирование всей проблематики науки о языке. Вот некоторые из этих ответов.

«Язык есть орган, образующий мысль. Умственная деятельность — совершенно духовная, глубоко внутрен­няя и проходящая бесследно — посредством звука речи материализуется и становится доступной для чувственного восприятия. Деятельность мышления и язык пред­ставляют поэтому неразрывное единство... Язык есть как бы внешнее проявление духа народа; язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык — трудно себе представить что-либо более тождественное... Язык пред­ставляет собой беспрерывную деятельность духа, стремящуюся превратить звук в выражение мысли» (В. Гум­больдт).

«Язык есть деятельность теоретического разума в собственном смысле, так как он является ее внешним выражением» (Гегель).

«Язык есть звуковое выражение мысли, проявляю­щийся в звуках процесс мышления... Законы, установлен­ные Дарвином для видов животных и растений, приме­нимы, по крайней мере в главных чертах своих, и к ор­ганизмам языков» (А. Шлейхер).<6> «Язык... есть выражение осознанных внутренних, пси­хических и духовных движений, состояний и отношений посредством артикулированных звуков» (Г. Штейнталь).

«Язык есть... форма мысли, но такая, которая ни в чем, кроме языка, не встречается» (А. А. Потебня).

«Язык состоит из слов, а словами являются звуки речи, как знаки для нашего мышления и для выражения наших мыслей и чувствований» (Ф. Ф. Фортунатов).

«Язык есть комплекс членораздельных и знамена­тельных звуков и созвучий, соединенных в одно целое чутьем известного народа и подходящих под ту же категорию, под то же видовое понятие на основании общего им всем языка... Язык есть одна из функций человече­ского организма в самом обширном смысле этого сло­ва» (И. А. Бодуэн де Куртене).

«Сущность языка заключается в общении» (Г. Шухардт).

«Язык есть человеческая деятельность с целью сооб­щения мыслей и чувств» (О. Есперсен).

«Язык есть артикулированный, ограниченный и для цели выражения организованный звук» (Б. Кроче).

«Язык есть специфически человеческий и неинстинк­тивный способ передачи идей, чувств и желаний по­средством системы произвольно производимых симво­лов» (Э.Сепир).

«Язык есть всякое намеренное произнесение звуков как психических состояний» (А. Марти).

«Язык есть система знаков, выражающих идеи... со­циальный продукт речевой способности, совокупность не­обходимых условий, усвоенных общественным коллекти­вом для осуществления этой способности у отдельных лиц» (Ф. де Соссюр).

«Язык есть система условных знаков, которые можно произвольно воспроизводить в любое время» (Г. Эббингхаус).

«Язык есть знаковая структура, с помощью которой осуществляется выражение некоторого мыслительного и предметного содержания» (Ф. Кайнц).

«Язык есть духовное выражение... История языка есть не что иное, как история духовных форм выражения, сле­довательно, история искусства в самом широком смысле этого слова» (К. Фосслер).<7>

«Язык есть бесспорно общественное явление» (А. Мейе).

«Язык образовался в обществе. Он возник в тот день, когда люди испытали потребность общения между со­бой... Язык как социальное явление мог возникнуть толь­ко тогда, когда мозг человека был достаточно развит, чтобы пользоваться языком» (Ж. Вандриес).

«Называя изоглоссами элементы, находящиеся в обла­дании членов данной лингвистической общности в данный момент времени, мы можем определить язык как систему изоглосс, соединяющих индивидуальные лингвистиче­ские акты» (В. Пизани).

«Язык есть... структура чистых отношений... форма или схема, не зависимая от практических реализаций» (П. Ельмслев).

Приведенные определения далеко не исчерпывают многообразия точек зрения на природу и сущность языка. Но они дают общее представление о различии подходов к изучению языка.

В советском языкознании сложилась своя точка зре­ния на природу языка, которая исходит из принципов философии диалектического материализма. В основе оп­ределения языка в советском языкознании лежат выска­зывания классиков марксизма-ленинизма:

«Язык есть важнейшее средство человеческого обще­ния» (В. И. Ленин).

«Язык есть непосредственная действительность мыс­ли» (К.Маркс).

Из этих определений явствует, что основными функци­ями языка являются — коммуникативная и мыслеоформляющая (язык — орудие мысли). Именно они делают язык общественным явлением, требующим своего рассмотре­ния при всестороннем изучении также и в связи со всеми теми аспектами, которые являются определяющими для человеческого общества. Но, они не касаются «техниче­ских» качеств и особенностей языка как такового. Они дают его философское определение; но наряду с ним не­обходимо и лингвистическое.

В работах, особенно учебного назначения, эти форму­лировки обычно повторяются, хотя, составляя лишь ме­тодологическую основу для понимания природы языка, они, бесспорно, требуют, как и все другие научные поло­жения, более широкого раскрытия и развертывания.<8>

Если рассматривать с исторической точки зрения опре­деления языка, которыми пользуется советская лингви­стика, то в них на первый взгляд можно обнаружить мно­го общего с определениями, которые давались уже ранее представителями различных направлений в языкознании. Это явствует уже из сравнения данных определений с тем перечислением разнообразных толкований природы язы­ка, которые приводятся в начале настоящего раздела. Так, например, несомненно близкие мысли лежат в основе следующих рассуждений Я. Гримма:

«...язык так же не мог быть результатом непосред­ственного откровения, как он не мог быть врожденным человеку... язык по своему происхождению и развитию — это человеческое приобретение, сделанное совершенно естественным образом. Ничем иным он не может быть: он — наша история, наше наследие»1.

«Возникнув непосредственно из человеческого мыш­ления, приноравливаясь к нему, идя с ним в ногу, язык стал общим достоянием и наследием всех людей, без ко­торого они не могут обойтись, как не могут обойтись без воздуха, и на которое все они имеют равное право».2 «Наш язык — это также наша история».3 Столь же близкими к приведенным выше определениям кажутся некоторые высказывания В. Гумбольдта — основоположника общего языкознания и вместе с тем создателя теоретических основ различных идеалистиче­ских направлений в языкознании.

«Даже не касаясь потребностей общения людей друг с другом, — пишет он, — можно утверждать, что язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека. Но в действительности язык всегда развивается только в обществе, и человек пони­мает себя постольку, поскольку опытом установлено, что его слова понятны также и другим».4

Аналогичные мысли высказывает и глава натурали­стического направления А. Шлейхер. Он пишет:<9> «Где развиваются люди, там возникает и язык... мышление и язык столь же тождественны, как содержание и форма. Существа, которые не мыслят, не люди; станов­ление человека начинается, следовательно, с возникнове­ния языка, и обратно — с человеком возникает язык».5

Можно было бы привести еще очень много подобных определений, варьирующих в том или ином направ­лении отдельные характеристики языка, фигурирующие также и в советской науке о языке. На основе приведен­ных высказываний представителей разных направлений в языкознании может создаться впечатление, что пони­мание природы языка в сущности остается единым на протяжении длительного периода времени и советское языкознание, опирающееся на метод диалектического материализма; ничего нового в данном случае не вно­сит. Однако такое впечатление будет ложным. Ясно, что многие крупные языковеды могли подметить в языке об­щие его черты и дать им близкую характеристику, но на­до учитывать, что даваемые ими определения языка вы­ступают в контексте различных философских мировоз­зрений и поэтому наполняются несхожим и даже неред­ко противоположным содержанием. Такие понятия, как народ, мышление, история, в тесную связь с которыми ставят язык Я. Гримм, В. Гумбольдт или А. Шлейхер, очень далеки от истолкования их советской наукой. Советского языковеда никак не может удовлетворить, например, определение народа в его отношении к языку, которое дает В. Гумбольдт.

В самом начале своей работы «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное разви­тие человеческого рода» В. Гумбольдт пишет по этому поводу: «Разделение человеческого рода на народы и племена и различие их языков и диалектов взаимосвя­заны, но находятся также в зависимости от третьего явления более высокого порядка — воссоздания челове­ческой духовной силы во все более новых и часто более высших формах... Это неодинаковое по форме и степени проявление человеческой духовной силы, совершающее­ся на протяжении тысячелетий по всему земному шару, есть высшая цель всякого духовного процесса и конеч­ная идея, к которой должна стремиться всемирная исто<10>рия»6. Совершенно очевидно, что при таком понимании связи языка и народа, когда связующим и руководящим началом оказывается «человеческая духовная сила», сама эта связь, так же как и понимание таких катего­рий, как язык и народ, приобретает совершенно особое и глубоко идеалистическое значение, резко отличаю­щееся от того, какое этой связи придается в советской науке.

Следовательно, всякое определение языка необходи­мо рассматривать в общей системе лингвистического ми­ровоззрения и соотносить его с соответствующим пони­манием других категорий, находящихся в связи с языком. Речь Должна идти не об отрывочных и не связанных друг с другом тезисах, а о целостной концепции, опираю­щейся на определенные философские позиции.

Построение философии языка, удовлетворяющей опи­санным требованиям, нельзя пока считать законченным. В этой области предстоит еще многое сделать. Что ка­сается, в частности, определения природы языка, то и тут, прежде чем дать по возможности исчерпывающий ответ на извечный вопрос — что такое язык — также предстоит еще большая работа. В этой работе методологические по­ложения, вытекающие из философии диалектического материализма, являются исходными для широкого и слож­ного исследования, которое должно связать их с изуче­нием конкретного языкового материала и включить в кон­текст целостной системы лингвистического мировоззре­ния.

Эту огромную и чрезвычайно ответственную работу необходимо, очевидно, начинать с изучения и критиче­ского рассмотрения тех определений природы языка, которые дает нам современное языкознание. Посвящая дальнейшее изложение этому вопросу, мы в первую оче­редь разберем теорию знаковой природы языка. Эта теория вот уже несколько десятилетий стоит в центре вни­мания зарубежной науки о языке. Она трактуется в ра­ботах крупнейших языковедов самых различных школ (Ф. де Соссюр, Ш. Балли, А. Мейе, Э. Беневист, Л. Вайсгербер, В. Порциг и др.) и имеет огромную литературу. Она уже давно вышла за пределы одной, хотя и самой<11> существенной проблемы — проблемы природы языка. В тесной связи с ней находится определение методологи­ческих принципов изучения языка и направления этого изучения; она непосредственно отражается и в рабочих методах лингвистического исследования. Это, таким об­разом, не только отвлеченная теоретическая проблема. Это целостное лингвистическое мировоззрение. Это теория, имеющая большое практическое значение, так как к ней обращены все самые существенные вопросы со­временной семасиологии, лексикологии, сравнительно-ис­торического метода и даже такие утилитарные аспекты изучения языка, как принципы машинного перевода.
11>10>9>8>7>6>^ ТЕОРИЯ ЗНАКОВОЙ ПРИРОДЫ ЯЗЫКА
Вопрос о знаковом характере языка имеет очень дав­нюю историю и встречается уже у ученых глубокой древ­ности, задававшихся вопросом о сущности языка. Так, у Аристотеля мы обнаруживаем следующее высказывание: «Языковые выражения суть знаки для душевных впечатлений, а письмо — знак первых. Так же как письмо не одинаково у всех, так не одинаков и язык. Но впечатления души, с которыми в своих истоках соотно­сятся эти знаки, для всех одинаковы; также и вещи, впе­чатление от которых представляет их отображение, тоже для всех одинаковы» (Peri hermeneias). Изложенный с такой лапидарностью тезис Аристотеля лежал в основе теорий XVI—XVIII вв., устанавливающих для всех язы­ков единое логическое содержание при различных фор­мах его обозначения.

Понятие знаковости достаточно широко используется и в работах лингвистов, закладывавших основы сравни­тельно-исторического языкознания. Однако как употреб­ление самого термина «знак» (или «символ»), так и его понимание очень широко варьируется у разных языкове­дов. Например, В. Гумбольдт, характеризуя слова как знаки предметов в соответствии с общими положениями своей философии языка, указывает: «Люди понимают друг друга не потому, что они усвоили знаки предметов, и не потому, что под знаками договорено понимать точно одни и те же понятия, а потому, что они (знаки) представляют собой одни и те же звенья в цепи чувственных восприятии людей и во внутреннем механизме оформле<12>ния понятий; при их назывании затрагиваются те же са­мые струны духовного инструмента, в результате чего в каждом человеке возникают соответствующие, но не од­ни и те же понятия».7

Но уже А. А. Потебня, который в ряде существенных теоретических положений сближается с В. Гумбольдтом, в понимании языкового знака предлагает свою точку зрения, во многом связанную с установлением в лингвистике психологического истолкования категорий языка и оказавшую в дальнейшем большое влияние на понима­ние этой проблемы в русской лингвистической литературе. А. А. Потебня прежде всего отмечает, что «в слове (тоже) совершается акт познания. Оно значит нечто, т. е., кроме значения, должно иметь и знак».8 Затем он поясняет: «Звук в слове не есть знак, а лишь оболочка, или форма знака; это, так сказать, знак знака, так что в слове не два элемента, как можно заключить из вышеприведенного определения слова как единства звука и значения, а три».9 В дальнейшем изложении А. А. Потеб­ня вносит новые уточнения в свое понимание языкового знака. Знак, пишет он, «есть общее между двумя сравни­ваемыми сложными мысленными единицами, или основа­ние сравнения, tertium comparationis в слове».10 И далее: «Знак в слове есть необходимая замена соответствующе­го образа или понятия; он есть представитель того или другого в текущих делах мысли, а потому называется представлением».11

Школа Ф. Ф. Фортунатова при определении характе­ра языкового знака больший упор делает на внешнюю языковую форму языка, сохраняя, однако, представление в качестве важного элемента в образовании языковой единицы. Сам Ф. Ф. Фортунатов говорит об этом следую­щее: «Язык, как мы знаем, существует главным образом в процессе мышления и в нашей речи, как в выражении мысли, а кроме того, наша речь заключает в себе также и выражение чувствований. Язык представляет поэтому<13> совокупность знаков главным образом для мысли и для выражения мысли в речи, а кроме того, в языке сущест­вуют также и знаки для выражения чувствований. Рас­сматривая природу значений в языке, я остановлюсь сперва на знаках языка в процессе мышления, а ведь ясно, что слова для нашего мышления являются извест­ными знаками, так как, представляя себе в процессе мысли те или другие слова, следовательно, те или другие отдельные звуки речи или звуковые комплексы, являю­щиеся в данном языке словами, мы думаем при этом не о данных звуках речи, но о другом, при помощи пред­ставлений звуков речи, как представлений знаков для мысли».12

Пожалуй, более сжато и четко излагает мысли сво­его учителя В. К. Поржезинский, определяя язык сле­дующим образом: «Языком в наиболее общем значении этого термина мы называем совокупность таких знаков наших мыслей и чувств, которые доступны внешнему вос­приятию и которые мы можем обнаруживать, воспроиз­водить по нашей воле».13 Но собственно знаком и в дан­ном случае является не сама звуковая сторона слова, а представление о ней: «...представление звуковой стороны слова является для нас символом, знаком нашего мыш­ления, вместо представления того предмета или явления нашего опыта, которое остается в данный момент невос­произведенным».14

У представителя казанской школы русского языко­знания В. А. Богородицкого наблюдается стремление подойти к рассмотрению природы языкового знака не­сколько с иной стороны. Отмечая, что «язык есть сред­ство обмена мыслей», что вместе с тем он «является и орудием мысли», а также «показателем успехов класси­фицирующей деятельности ума», В. А. Богородицкий пи­шет: «При этом обмене слова нашей речи являются символами или знаками для выражения понятий и мыслей».15 Ниже он уточняет: «Таким образом, слова,<14> будучи знаками или символами предметов и явлений, как бы замещают эти последние, причем называемый предмет или явление может быть во время речи налицо, а может и отсутствовать, воспроизводясь воспоминанием или воображением».16

Как явствует из приведенных высказываний, приро­да слов получала двоякое истолкование и могла пони­маться как явление двойственного или даже тройственного характера. Последняя точка зрения преобладала, подчеркивая сложность отношений, существующих меж­ду звуковой стороной слова и его значением. Но неза­висимо от того, является ли «обозначаемое» реальным предметом или же психическим представлением о нем, отношение его с «обозначающим» (т. е. знаком) не ме­няется.

Не вдаваясь, однако, в подробный разбор приведен­ных суждений о языковом знаке, следует отметить в них общность направления, по которому идет разработка данной проблемы. При всех различиях подхода к ней можно усмотреть общее стремление осмыслить природу языкового знака в контексте взаимоотношений языка с психической деятельностью человека, причем в этом взаимоотношении язык выступает как самостоятельное и независимое явление. Тем самым внимание исследовате­ля сосредоточивается на изучении языкового знака как категории собственно лингвистической, на установлении его языковой специфики. Однако сам термин «знак» во всех случаях не получает более или менее твердого и специального лингвистического определения, обозначая психическую категорию (представление) и являясь за­местителем предметов и явлений или даже отождеств­ляясь, как у В. Гумбольдта, с формой языка.

Совершенно по-иному стал рассматриваться этот вопрос со времени выхода в свет книги Ф. де Соссюра «Курс общей лингвистики». Пожалуй, наиболее сущест­венным в учении Ф. де Соссюра о знаковом характере языка явился тот тезис, в соответствии с которым язык как система знаков ставился в один ряд с любой дру­гой системой знаков, «играющей ту или иную роль в жизни общества»; поэтому изучение языка на равных осно­ваниях и тождественными методами мыслится в составе<15> так называемой семиологии — единой науки о знаках. «Язык, — пишет в этой связи Ф. де Соссюр, — есть си­стема знаков, выражающих идеи, а следовательно, его можно сравнить с письмом, с азбукой для глухонемых, с символическими обрядами, с формами учтивости, с военными сигналами и т. д. и т.п. Можно, таким обра­зом, мыслить себе науку, изучающую жизнь знаков вну­три жизни общества... мы назвали бы ее «семиология».17 С этой общей установкой Ф. де Соссюра связаны и дру­гие стороны его учения: замкнутость системы языковых знаков в себе, фактический отрыв синхронического аспекта языка от диахронического, статичность системы языка и многое другое. Но все же основным положе­нием концепции Ф. де Соссюра в отношении рассматриваемой проблемы, получившим, кстати говоря, наиболь­шее развитие в теориях знаковости или «символичности» языка многих зарубежных лингвистов, является указан­ный тезис, в соответствии с которым язык лишается всяких специфических особенностей и, следовательно, способности функционировать и развиваться по свойст­венным только одному ему внутренним законам. Качест­венные характеристики отдельных структурных компо­нентов языка при такой постановке вопроса также неизбежно нивелируются.

Основное направление последующих многочисленных работ, посвященных проблеме языкового знака и в большей или меньшей степени примыкающих к идеям Ф. де Соссюра, сосредоточивается в первую очередь на стремлении выявить в языке черты, которые сближали бы его с другими видами знаковых систем. В этих работах и вы­кристаллизовывалось понимание термина «языковой знак» в том смысле, который обусловливается положением языка в семиологии (или, как иногда также гово­рят, семиотике), в результате чего проблема характера языкового знака фактически оказалась исключенной из научного рассмотрения лингвистов и превратилась в проблему знаковой природы языка.

Языковой знак отныне уже не собственно языковое явление, находящееся в своеобразных и сложных отношениях с психическими и логическими категориями, но<16> условная материальная форма обозначения некоторого внутреннего содержания, ничем по существу не отличающаяся от обычного ярлыка. Вследствие этого подверг­лись резкому изменению и методологические установки, лежавшие в основе изучения языка: если ранее понятие «языкового знака» было одной из частных проблем науки о языке, то теперь это уже определенная лингвистическая концепция, которая обусловливает понимание природы и сущности языка в целом. Большинство работ соссюровской ориентации (если не говорить о философском осмыслении проблемы знака, например, в трехтомном труде Е. Cassirer «Philosophie der symbolischen Formen») варьируют те темы, которые впервые прозвучали в «Курсе общей лингвистики». Та­ковы, например, статьи Е. Lerch «Von Wesen des sprachlichen Zeichens» («Acta linguistica», 1, 1939), W. Brцcker und J. Lohman «Vom Wesen des sprachlichen Zeichens» («Lexis», 1, 1948) и др.18, авторы которых стремятся вы­явить общие черты в естественных и условных знаках. Но вместе с тем мы встречаемся и с попытками развить или видоизменить учение Ф. де Соссюра о знаковом характере языка и даже подойти к нему критически. Наиболее интересными работами подобного рода являются статьи Э. Бенвениста и Ш. Балли.19 Их краткое содер­жание можно передать словами В. Пизани из его обзора работ по общему языкознанию и индоевропеистике за последние 15 лет.

«Э. Бенвенист доказывает, что знак отнюдь не имеет произвольного характера (arbitraire), как полагал же­невский исследователь. Точнее говоря, он произволен по отношению к внешнему миру, но неизбежно обусловлен в языке, так как для говорящего понятие и звуковая форма нераздельно связаны в его интеллектуальной дея­тельности, функционируют в единстве. Понятие образуется на основе звуковой формы, а звуковая форма не воспринимается интеллектом, если она не соответствует какому-либо понятию. Изменения в языке возникают в<17> результате перемещения знака по отношению к внешнему объекту, но не в результате перемещения обоих элементов знака по отношению друг к другу. Значения знаков в синхронии, постоянно нарушаемой и восста­навливаемой системы, соотносимы друг с другом, так как они противопоставляются друг другу и определяются на основе своих различий.

Ш. Балли, отталкиваясь от установленного де Соссюром различия между произвольным (например, arbre) и обусловленным (например, dix-neuf, poir-ier) знаками, различает обусловленность внешней формой (восклица­ние, ономатопейя, звуковой символизм, экспрессивное ударение) и обусловленность внутренними отношениями (ассоциативные группы значений) и приходит к выводу о необходимости установления следующего идеального принципа: сущность полностью обусловленного знака состоит в том, что он покоится на определенной внутрен­не необходимой ассоциации, а сущность полностью произвольного знака — в том, что он связывается со всеми другими знаками на основе внешних факультативных ас­социаций. Между этими двумя крайними полюсами про­текает жизнь знака».20

У некоторых языковедов можно отметить стремление провести разграничение между знаком и символом, ко­гда в последнем устанавливается наличие известной свя­зи между обозначаемым и обозначающим,21 или же выделить различные типы знаков. Например, Сэндман22 выделяет симптомы, или естественные знаки, сущность которых основывается на естественном соединении двух явлений (побледнение лица «означает» определенные чувства) и искусственные, или универсальные, знаки. В пределах этой последней группы в свою очередь выде­ляются: 1) дифференцирующие знаки, или диакритики, характеризующиеся полной независимостью формы зна­ка от его «значения» (одна форма дифференцирующего знака в такой же степени пригодна, как и другая; например, памятный узел на носовом платке или любая дру<18>гая отметина), и 2) символы, в которых между формой и значением наличествует известный параллелизм или аналогия (например, крест на котором был распят Христос, в христианской религии). По Сэндману, указанные типы знаков представляют разные ступени развития языковых знаков, и, в частности, лексические единицы со­временных развитых языков являются якобы комбинацией диакритиков с символами.

Подобные разграничения ничего нового не вносят в теорию знакового характера языка, так как сохраняют основной тезис Ф. де Соссюра и по-прежнему помещают язык в одном ряду с различными знаками и сигналами, лишая его всяких специфических качеств. Мало что изменяется и от того, что язык ставится в ряд то с одним, то с другим видом знаков, поскольку он при этом продолжает рассматриваться в целом только как одна из разновидностей знаковых систем.

Ради полноты, может быть, следовало бы упомянуть также и о Л. Ельмслеве (в частности, о его работе Omkring Sprogteoriens Grundlжggelse» Kшbenhavn, 1943), в лингвистической концепции которого понятие знаковости языка занимает видное место.23 Но именно потому, что знаковый характер языка является отправным моментом в его рассуждениях, пред­ставляется нецелесообразным останавливаться на его лингвистической системе, не разобрав предварительно основного вопроса о действительной сущности языка.

В советском языкознании проблема знакового характера языка в течение значительного времени (пожалуй,<19> со времени выхода в свет трех выпусков «Эстетических фрагментов» Г. Шпета, 1922—23) была своеобразным та­бу, которое только недавно было нарушено работами Е. М. Галкиной-Федорук (см. ее статью «Знаковость в языке с точки зрения марксистского языкознания» в жур­нале «Иностранные языки в школе», 1952, № 2), А. И. Смирницкого (см. его работы «Объективность суще­ствования языка». Изд-во МГУ, 1954; «Сравнительно-исторический метод и определение языкового родства». Изд-во МГУ, 1955) и др. Е. М. Галкина-Федорук подхо­дит к разрешению данной проблемы по преимуществу в плане философском.24 А. И. Смирницкого интересует прежде всего лингвистический аспект данной проблемы, и его положение о сочетании в языке произвольных и обусловленных (мотивированных) элементов в той общей форме, которую предлагает сам автор, заслуживает вся­ческого внимания.

Прежде чем приступить к решению вопроса о знако­вом характере языка, надо возможно точнее определить и установить природу и сущность явлений, о которых идет речь.

Сначала, естественно, надо определить, что такое знак. Видимо, это понятие может истолковываться в раз­ных аспектах (в том числе и в философском); нас здесь интересует только лингвистическое его определение. Оно также не является единообразным. Иногда знаком на­зывают лишь внешнее и доступное чувственному вос­приятию обнаружение или указание какого-либо понятийного содержания. Но такое истолкование знака не­возможно принять, так как без соотнесения с содержа­нием или, как иногда говорят, с внутренней его стороной знак не есть знак — он ничего не означает. Поэтому правильнее вместе с Соссюром толковать знак как ком­бинацию внутренней и внешней сторон или как целое, составными элементами которого являются означающее и означаемое. Вместе с тем при лингвистическом рас<20>крытии этих частных понятий (означающее и означаемое) представляется необходимым внести существенные коррективы в объяснение их Соссюром. Он говорит о том, что «языковой знак связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ»25, он пытается лишить знак всех качеств материальности (довольно безуспешно, так как сам же говорит о чувственности акустического образа) и называет его «двухсторонней психической сущностью».26 В дальнейшем развитии языкознания и был сделан этот необходимый корректив. Когда говорят о знаковой природе языка, ныне обычно имеют в виду характер взаимоотношений звуковой оболочки слова с его смысловым содержанием или значением. Следовательно, вопрос о знаковом характере языка самым тесным образом переплетается с вопросом о сущности лексического значения. Совершенно очевидно, что принципиально и неизбежно по-разному должен решаться вопрос о знаковой природе языка в зависимо­сти от того, определяется ли лексическое значение слова как специфическая в своих особенностях часть языковой структуры, т. е. как чисто лингвистическое явление, или же оно выносится за пределы собственно лингвистических явлений. В этом последнем случае говорят о том, что слово служит для обозначения понятий или предметов, которые, следовательно, и составляют значение слова.

Далее важно знать основные и характерные черты знака, определяющие его сущность. Только после установления совокупности этих особенностей и соотнесения их с фактами языка можно говорить о том, в какой степени языку свойствен знаковый характер. Представляется целесообразным именно с этого и начать. B качестве основной особенности знака обычно называют полную произвольность его связи с обозначаемым содержанием. В плане собственно языковом отмечается отсутствие