Реферат: Русская социолингвистика о научном проекте «Русизмы в южнославянских и западнославянских литературных языках согласно квалификаторам в лексикографических источниках» Йован Айдукович

Русская социолингвистика

О научном проекте «Русизмы в южнославянских и западнославянских
литературных языках согласно квалификаторам в лексикографических источниках»

Йован Айдукович

Белградский университет, Югославия

языковые контакты, русский язык, южнославянские, западнославянские языки, адаптация заимствований, контактологические словари

Summary. A project investigation «Russian loan words in South- and West-Slavonic standard languages according to the dictionary qualificators» is carried out in a dissertation thesis for the Ph. D. degree since 1997. The goal of the project is to create a theory for adaptation of Russian loan words, and also to make a Contactology dictionary of adaptation of Russian loan words in South- and West-Slavonic languages.

^ 1. Теория адаптации русизмов

С 1997 года на филологическом факультете Белградского университета в рамках докторской диссертации разрабатывается теория адаптации русизмов в южнославянских и западнославянских языках согласно квалификаторам в лексикографических источниках. В моно­графии о русизмах в сербском (хорватском) языке («Русизмы в словарях сербскохорватского языка. Прин­ципы адаптации: Словарь») автором данной статьи качественно и количественно переоценивается и пересматривается теория адаптации англицизмов загребского профессора Р. Филиповича. В данном исследовании на­ми предлагается большее число языковых уровней, в которых происходит процесс первичной, вторичной и третичной адаптации. В отличие от трех уровней Р. Филиповича (Филипович проводит адаптацию англицизмов на фонологическом, морфологическом и семантическом уровнях), нашей теорией разрабатывается адаптация русизмов на пяти уровнях: фонологическом, словообразовательном, морфологическом, семантическом и лексико-стилистическом уровнях. Во все языковые уровни вводятся новые принципы адаптации русизмов. На фонологическом уровне выделяются три типа транс­фонемизации: первая частичная, вторая частичная и свободная трансфонемизации. На морфологическом уровне наряду с тремя типами трансморфемизации вы­деляются три типа трансморфологизации частей речи и грамматических категорий, а на словообразовательном уровне три типа трансдеривации. Семантический и лексико-стилистические уровни характеризуются шестнадцатью семантическими изменениями и тремя типами лексико-стилистической адаптации.

^ 2. Определение понятия «русизм»

Под понятием «русизм» в широком смысле подразумеваем непроизводные и / или производные слова 1) русского происхождения, сохранившие сильную формально-семан­ти­ческую связь с соответствующими русскими словами, 2) слова русского происхождения, утратившие почти полностью или частично формально-семанти­чес­кую связь с соответствующими русскими словами вслед­ствие адаптации, 3) слова нерусского происхождения, заимст­во­ванные русским языком (русский язык является языком-посредником), и, наконец, 4) слова русского или нерус­ского происхождения, заимствованные языком-ад­ре­­са­том через языки-посредники, причем они могут восприниматься носителями языка либо как отечественная, либо как иноязычная лексика.

^ 3. Определение понятия «язык-посредник»

В нашем контактологическом определении понятия «русизм» одно из центральних мест занимает понятие «язык-посредник». Русский язык в языковом контакте выступает либо в роли языка-первоисточника, передающего исконно русскую лексику, либо в роли языка-медиатора, посредством которого заимствуется иностранная лексика, чаще всего латинская и греческая.
В русско-македонских языковых контактах сербский и болгарский языки — языки-трансмиттеры, задача которых — поддержка языкового контакта.

Язык-посредник — это 1) язык-источник, выступающий в непосредственных межъязыковых контактах в качестве языка-медиатора интернациональной и конвергентной (старославянской, церковнославянской) лексики. В случае опосредованного заимствования — 2) это язык-трансмиттер между экстралингвистически доминирующим языком-первоисточником либо языком-медиа­то­ром и языком-адресатом.

^ 4. Контактологический словарь адаптации русизмов

Контактологический словарь русизмов занимается идентификацией, адаптацией и классификацией русизмов, дает информацию о пути языкового заимствования, указывает на развитие русизма в языке и его семантику. В отличие от этимологических словорей, которые указывают на происхождение и первоначальное значение слова, контактологические словари указывают на последний контакт или на последние контакты в ряду за­имствований. Поэтому нами была предложена идея ис­пользовать в толковых словарях, словарях иностранных слов и контактологическом словаре вместо термина эти­мологическая помета термин контактологическая помета. Этим новым термином подчеркивается неэтимологическая направленность рассматриваемых словарей; этимологическая справка является первым шагом в контактологическом исследовании, а иностран­ная лексика — предметом контактологии.

^ Работы по проекту

1. Слова с лексикографической пометой ‘русизм’ в словарях современного сербскохорватского литературного языка // IV международный симпозиум «Сопоставительные и сравнитель­ные исследования русского и других языков». Белград, 1996. С. 340–346.

2. Русизми у српскохрватским речницима. Принципи адаптације: Речник // Фото футура. Београд, 1997. С. 1–331.

3. Русизми и њихова обрада у речницима јужнословенских западнословенских језика // Славистика ІІ. Београд, 1998. С. 157–161.

4. Концепт речника русизама у српском и македонском језику // Славистика ІІІ. Београд, 1999. С. 206–213.

5. Допринос српске контактологије последње деценије XX века проучавању русизама у јужнословенским језицима // Славистика IV. Београд, 2000. С. 204–211.

6. О контактологическом определении понятия русизм: на материале словарей сербского, македонского и болгарского языков» // Съпоставително езикознание. София, 1999.

7. О контактологическом словаре русизмов в польском, словацком и чешском языках // Hungaro-Baltoslavica 2000: Языки в Великом княжестве Литовском и странах современной Центральной и Восточной Европы: миграция слов, выражений и идей. Budapest, 2000. С. 37.

8. О первичной, вторичной и третичной адаптации русизмов в сербском, болгарском и македонском языках // V международный симпозиум «Состояние и перспективы сопоставительных исследований русского и других языков». Белград; Ниш, 2000. С. 104–110.

9. О понятии язык-посредник на материале словарей сербского, болгарского и македонского языках // The Seventh Interna­tional Sociolinguistic Conference INSOLICO’2000. Sofia, 22–24 Sep­tem­ber 2000 (в печати).



Русский язык в оппозиции
«языковая политика — языковая действительность» на Украине

М. Алексеенко

Институт славянской филологии Щецинского университета, Польша

языковая политика, государственный язык, язык этнического меньшинства, дерусификация, украинизация, оппозиция,
динамическая синхрония, заимствование

Summary. The paper is dealing with the language situation in the present-day multinational Ukraine. After Ukraine had got a state sovereignity, the chance in the status of both languages (Russian and Ukrainian) and the new language policy began to determine the specific charaсter of both languages’ function. Living actual processes of synchronous dynamics of the Russian and Ukrainian languages gave rise to the opposition «language policy vs language use». In the author’s opinion, this contradiction will enrich the Russian and Ukrainian languages with time and liberate them from anything artificial, unnecessary and functionally wasteful.

Как показывает история, социальные кризисы и потрясения всегда оставляют глубокие следы в языке. Обостряются противоречия языковой системы, активизируется ее динамика в целом. Механизмы языка работают максимально интенсивно, вследствие чего резко усиливается его информативность. Динамическая синхрония русского литературного языка последних 15-ти лет — яркое свидетельство сказанному.

Во многоязычном государстве функции, сферы и масштабы национальных языков регулируются языковой политикой, которая, как правило, носит идеологический характер. На Украине, как отмечают исследователи, идеологизация языковой политики в советское время имела «этапный характер»: 1) 1921–1934 гг. — либерализация языковой политики, ввод украинского языка в систему образования и госадминистративный аппарат; 2) 1934–1939 гг. — разгром украинистики и русификация системы образования; 3) 1944–1956 гг. — усиление русификации, официальное ограничение употребления украинского языка в госадминистративной сфере и образовании; 4) 1956–1986 гг. — либерализация языковой политики; 5) 1968–1986 гг. — русификаторский курс, особенно в системе образования («теория единого советского народа», «второго родного языка» и т. п.); 6) с 1986 г. — перестроечные тенденции, завершившиеся про­возглашением в 1990 и 1991 г. суверенности и независимости Украины (см. подробнее: Гор­бач О. Засади перi­одизацii iсторii украiньскоi лiтературноi мови и етапи ii розвитку // Другий Мiждународний конгресс укра­iнiс­тiв. Львiв, 1993. С. 7–12).

Получение Украиной государственного суверенитета принципиально изменило языковую политику, языковое законодательство и в какой-то мере языковую практику. Изменился статус русского и украинского языков: пер­вый стал языком этнического меньшинства, второй — государственным языком Украины (см. статью 10 Конституции Украины 1996 г.), что должно было бы изменить характер русско-украинского языкового взаимодействия. Практически же языковая ситуация остается сложной и достаточно неопределенной (углубление поляризации Восток-Запад, перевод языковой полемики в сугубо политические категории, стремление ускорить процессы «украинизации», «дерусификации», «десо­ве­ти­зации», противопоставление русского и украинского языка, русского и украинского народа и их культур «ру­софобами» и «русофилами» и др.).

Характерным процессом современного русско-ук-
ра­инского взаимодействия является все возрастаю­щая дифференциация этих языков. Языковеды по-раз­но­му квалифицируют этот процесс — отталкивание национальных языков от русского; вытеснение на перифе-
рию варианта, общего с русским языком; языковое размежевание и т. п. Сущность же этого процесса заклю-
чается в намеренном, часто очень нерациональном изъятии из украинского языка русизмов, или, чаще, заимствований, пришедших в украинский язык через рус-
ское посредничество. Иными словами, очевидна тенденция дифференцирования восточнославянской языковой общности.

Одновременно наблюдается активное заимствование англо-американизмов. Но поскольку этот же процесс и аналогичный языковой материал заимствуется и русским языком, то эффект получается обратный — дальнейшее практическое сближение лексических систем русского и украинского языков через активное обогащение их англицизмами и интернационализмами.

Предварительный анализ русской и украинской неологики (В. М. Мокиенко) также обнаруживает высокую степень изоморфности новой лексики и фразеологии в этих языках. Идентичными по способам и результатам являются также процессы эвфемизации, жаргонизации, семантической деривации и др.

Таким образом, языковая политика на Украине характеризуется подчеркнуто радикальным курсом на дерусификацию, отторжение от русского языка. Языковая же практика отражает сохранившуюся тенденцию близкородственности. Думается, что создавшаяся на Укра­ине оппозиция «языковая политика — языковая дейст­вительность» обогатит эти языки, освободит их от все­го надуманного, ненужного, функционально необоснованного, и все национальные языки многонациональной Украины займут принадлежащее им достойное место.

^ Языковая ситуация и ситуативный язык

В. Н. Арутюнян

Ереванский государственный университет, Армения

статус языка, ситуативная необходимость, план перцепции, план репродукции

Summary. Lots of groups people learning the Russian language (or once Russian speaking people) have remained or just appeared in different regions all over the world. But the language is mainly used in particular situations (residence place, work or mostly quite by chance if needed and as a rule in passive position of a reader, listener etc.). Thus a kind of disbalance appears between the possibilities of perception and reproduction therefore this problem is to be solved by means of new state programs, teaching methods, manual etc.

С распадом СССР изменился статус русского языка в «табели о рангах» языков определенных регионов и народов. С одной стороны, экономическая и политическая открытость России, перспективы, связанные с возможностями оказания помощи в ее развитии, наличие многочисленных эмигрантов из бывшего СССР, расширили интерес бизнес-кругов к российской культуре, экономике, политике. С другой стороны, сепаратизм бывших советских республик и некоторых автономий, входивших в состав РСФСР, привел к уменьшению значимости этого языка в определенных регионах, и этот факт подкреплен соответствующими изменениями в Конституциях, в дело-, судопроизводстве и других областях, связанных с государственной властью. Но языковые навыки и умения нового поколения все еще формируются в условиях остаточного двуязычия. То есть русский язык хотя и перешел в разряд иностранного, но реально пока еще не занял этой позиции ни для тех, кто выехал за пределы бывшего СССР, ни для тех, кто в настоящее время живет в пределах его территории и чей языковой опыт сформировался в условиях реального двуязычия или формируется сейчас.

Такое положение сохраняется благодаря многим факторам, на которых мы можем остановиться подробнее, но интересно то, что все эти факторы способствуют формированию только достаточно большого пассивного запаса лексики, не получающего, однако, пропорционального подкрепления на других уровнях языковых знаний и умений. Это связано с тем, что при накапливании пассивного языкового запаса невозможно проконтролировать правильность усвоения языковых моделей, которые порой в некорректной форме приживаются в малоактивной языковой среде. Кроме того, в результате происходящих изменений из языка, имев­шего определенный статус в каждом отдельном регионе, русский язык постепенно превращается в ситуативный язык, то есть язык определенной, причем обычно единичной для каждого конкретного индивида ситуации.

Пассивность плюс ситуативность использования русского языка (прослушивание радио- и музыкальных про­грамм, просмотр теле- и видеопродукции, понимание научных текстов и т. д.) приводят к появлению (за­креплению) явного нарушения баланса между планами рецепции и продукции, исчезает мотивация развития речевых навыков, а пассивный запас лексики не нуждается в подкреплении знанием грамматических моделей, языковых клише и т. д. В то же время возможность ситуативного понимания языка создает иллюзию его достаточного знания.

Все вышесказанное показывает, что с изменением язы­ковой ситуации необходимо и принципиальное изменение отношения к созданию методических и учебных пособий для этих регионов. А главное, необходимо выравнивание соотношения планов восприятия и выражения, повышение степени мотивации, что необходимо делать на всех уровнях — от государственного до индивидуального.

Литература

Арутюнян В. Н. Начальное тестирование как способ повышения эффективности учебного процесса // Республиканская конференция «Проблемы современной лингвистики и методики преподавания русского языка». 16–18 апреля 1997 г. Ереван: ЕГПУ, 1997. С. 10–11.

Арутюнян В. Н. Языковая ситуация и проблемы лингвистики // Межвузовская конференция «Актуальные проблемы языкознания». 13–16 мая 2000 г. Ереван: ЕГУ. С. 4–5.

Русизмы в английском языке: идеологические мифы и языковая реальность

Л. А. Баранова

Крымский государственный медицинский университет, Симферополь, Украина

русскии язык, английский язык, заимствования, экзотизмы, безэквивалентные слова

Summary. The status of the loan-words of Russian origin in modern English is considered in the aspect ideologic mythes and language reality.

Одним из основных положений советской пропаганды был тезис об огром­ном внимании всего мира, прикованном к Советскому Союзу, его достижениям, советскому образу жизни. В соответствии с этой советоцентрической моделью ми­ра, навязанной официальной про­пагандой, рассматривался и вопрос о влиянии рус­ского языка на другие языки мира. В лексикологических исследованиях советского периода достаточно много говорилось о заимствовании русских слов (главным об­разом советизмов) многими языками мира, что справедливо, если не принимать во внимание вопрос о статусе этих заимствований в заимствующих языках. Ста­новятся ли они собственно заимствованиями, вошедшими в чужой язык на правах полноправных членов данной языковой системы, имеющими сопоставимую с ис­конными словами частотность употребления, развивающими в ряде случаев новые значения и новые производные формы, соответствующие законам данной язы­ко­вой системы (как вошло, например, в русский язык слово компьютер)? Могут ли эти заимствования использоваться в контексте описания жизни иной национально-языковой среды, не будучи в нем чужеродным элементом? Или же они входят в другой язык лишь в роли экзотизмов и остаются в запасном фонде данного языка, используемом для специфических целей описания инонациональной, инокультурной среды? И, в частности, какое место занимают русские лексические заимство­вания в системе английского языка?

В качестве источника материала, анализ которого позволяет ответить на поставленные вопросы, был использован один из наиболее полных и подробных словарей английского языка — «Random House Webster’s Unabridged Dictionary», из­данный в США. Количество слов, снабженных пометой «russ.», в данном словаре до­статочно велико (что, впрочем, не свидетельствует о большом количестве реальных заимствований). Значительную долю их составляют относящиеся к России или странам бывшего СССР топонимы, этнонимы и антропонимы. Что касается остальных русизмов, включенных в словарь, то подавляющую часть их составляют экзотизмы — безэквивалентная лексика, называющая реалии русской или советской жизни, являющаяся явно неорганичным, чужеродным элементом в английском языке и используемая, как правило, в контексте описания явлений жизни совет­ского или российского общества, русского народа. (Следует отметить, что по дан­ным В. Г. Костомарова и Е. М. Верещагина в русском языке безэквивалентная лекси­ка составляет 6–7% активного лек­сического запаса.) Тематическая группировка приведенных в указанном словаре русизмов в целом соответствует классификации русской безэквивалентной лек­сики, предложенной В. Г. Костомаровым, Е. М. Ве­ре­щагиным в книге «Язык и культура»: советизмы, слова традиционного и нового быта, историзмы, лексика фразеологических единиц. В докладе приводит­ся и более подробная и детальная классификация представленных в словаре ру­сизмов.

В ряде случаев наряду с заимствованными русизмами для обозначения тех же понятий существуют и английские синонимы, но они четко разграничены по сфере употребления. Так, русские «космические» слова (о которых в свое время много и с большим пафосом писали как о словах, «вошедших во все языки ми­ра») — sputnik, cosmonaut, cosmodrome и др. — представлены в английском языке, но используются они лишь применительно к советской и российской космонавти­ке, для американской же астронавтики используется иная лексика: satellite, astronaut, aerospace center, то есть и в данном случае за­имствованные русизмы выступают в роли экзотизмов.

Некоторые русские заимствования подверглись в английском языке переос­мыслению (babushka, astrakhan) или развили дополнительное, расширенно-обобщающее значение (gulag, agitprop, Rasputin). Можно привести так­же пример лексического мутанта: слово отказник в результате калькирования корня и сохра­нения русского суффикса превратилось в refusenik. Русские слова и словосочета­ния отмечены и в фразеологическом фонде английского языка: Russian roulette, Potemkin village, Molotov coctail и др.

Реально вошедшими в английский язык можно считать в первую очередь термины: искусствоведческие (acmeism, constructivism и др.), геологические (siberite, muskovite и др.), сельскохозяйственные (podzol — podzolic, podzolise, podzolization, jarovize и др.), зоологические (borzoi, belugu и др.), научно-технические (tokamak, informatics) и ряд других, а также названия реалий, полу­чивших ши­рокое распространение в разных странах (vodka, stroganoff и др.) В большинстве своем они уже утратили оттенок чужеродности и заняли место в основном лексическом фонде английского языка, менее подвержен­ном изменени­ям. Советизмы же и другие слова, связанные с определенными идеологическими догматами, институтами власти, партиями и общественными организациями, наи­более подвержены быстрому устареванию: перешли, например, в разряд полузабы­тых историзмов glasnost и perestroyka, еще недавно столь широко известные на Западе, как и многие другие слова, зафиксированные в данном словаре, но уже утратившие актуальность.

Анализ употребления русизмов в языке американской прессы показывает, что в большинстве своем они упот­ребляются в определенном (тематически связанном с Россией или бывшим СССР) контексте и в качестве экзотизмов служат для создания национального колорита.

Литература

Брагина А. А. Лексика языка и культура страны. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Рус. яз., 1986.

Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании рус­ского языка как иностранного. 4-е изд., перераб. и доп. М.: Рус. яз., 1990.

Random House Webster’s unabridged dictionary. Second edition. New York: Random House, 1997.

^ Сколько норм в русском языке?

В. И. Беликов

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

лексикография, социолингвистика, норма, орфоэпия, региональные варианты языка

Summary. The discussion concerns the difference between standard Russian of Moscow and Saint Petersburg in the fields of
phonetics and lexicon.

Грамматическая норма в русском языке едина, что же касается фонетики и лексики — вопрос непростой. Существующее de jure положение можно назвать территориальным «раздвоением» нормы, поскольку фонетичес­кой нормализацией (подготовкой орфоэпических слова­рей) занимаются в Москве, а лексической (вы­пуском ака­демических толковых словарей) — в Санкт-Петербурге.

Не пользуясь орфоэпическими словарями в быту, многие представители интеллигенции в Петербурге не подозревают, что, говоря восе[м] или коне[чн]о, они грубо попирают норму. Впрочем, те лингвисты, кто профессионально нормализацией не занимается, склонны называть это ленинградской / петербургской нормой. Литературоведы также спокойно реагируют на рифмы типа то, [ч]то — точно у И. Бродского, не зачисляя его в разряд деревенщиков.

М. В. Панов указывает, что еще в XIX в. петербургской норме (!) было свойственно «удвоение [н] в оконча­ниях прилагательных румяный, юный, песчаный, и т. п.» (Панов М. В. История русского литературного произношения XVIII–XX вв. М., 1990. С. 152); в составе «и т. п.» в первую очередь следует отметить гостиный, не устаревающее в Петербурге из-за наличия Гостиного Двора. В этом же ряду следует упомянуть существительные ю[нн]ость, гости[нн]ая и гости[нн]ица.

К концу XX в. века ю[нн]ый, и гости[нн]ый (а также ю[нн]ость, гости[нн]ая и гости[нн]ица) заведомо вышли за границы Петербурга и стали нормой почти повсеместно, что бы ни говорили орфоэпические словари1.

^ Румя[нн]ый, песча[нн]ый или уче[нн]ый московское ухо режет; еще экзотичнее существительное дли[нн]а. В Петербурге, однако, такое произношение не считается при­­знаком нелитературной фонетики. Так говорят везде, включая электронные СМИ. Например, положение уче[нн]ых в нашей стране постоянно упоминалось в мно­гочисленных интервью недавнего нобелевского лауреата акад. Ж. Алферова, а петербургский радиокоммента­тор Н. Лебедев и его собеседник, заведующий Музеем же­лезнодорожной техники на станции Шушары В. Н. Во­­ронин, обсуждая размеры вагонов и паровозов, постоян­но говорили об их дли[нн]е («Радио России», 28.04.2000).

Наиболее характерная акцентологическая черта Петербурга — сохранение «мужского» ударения в формах типа брбла и пъла (строго говоря, это уже не фонетика, а глагольная парадигматика, т. е. грамматика). Статистически эти формы у носителей литературного языка соперничают здесь с формами бралб и пилб, но ни в коем случае не считаются признаками просторечия. Они зафиксированы в разговорной речи интеллигенции, в осталь­ном не вызывающей сомнения в нормативности (ср.:
^ Я говорю, ты ничего не пуняла, что я сказала; Я ночи не спбла, думала, где бы достать. — Русская разговорная речь: Тексты. 1978. С. 98, 111; текст переведен в орфографическую запись). Такое ударение часто проявляется у петербургских поэтов (Певица сня@ла туалет, / Забастовал фагот, / У первой скрипки вырос флюс / И заболел живот. В. Гаврильчик).

В Москве так говорить не принято. У тех, кто заведомо относится к носителям литературной нормы, здесь такая фонетика характерна лишь для довольно многих представителей недавней трудовой иммиграции, служа­щих в высших эшелонах исполнительной власти, и телекомментатора С. Сорокиной, ленинградки по рождению (Проверка бы@ла прекращена. — «Герой дня»,10.12.1999).

При восприятии написанных петербуржцами текстов москвичи могут испытывать затруднения.

Эксперимент над московскими «монолингвами» показал, что краткие цитаты из петербургских авторов вне контекста могут восприниматься как опечатки: зе­леная бобочка (С. Довлатов), раньше куры и яичка (И. Бродский).

Трудности разного рода ожидают москвичей и при чтении последнего академического словаря (Большой толковый словарь русского языка. СПб., 1998). По срав­нению с МАС (также имевшим уклон в сторону ленинградского узуса) он заметно регионализировался. Многие примеры из БТС оказываются непонятными (По­ложить мясо в латку, Точечный дом, Ехать вдоль поребрика, Панели проспекта, Купить дом в садоводстве). Со­кращенные примеры либо не опознаются (Автобусная, трамвайная к., Взять н. к врачу), либо среди предложен­ных восстановлений нет «правильных» (для В доме п. закрывается на кодовый замок стандартно предлагается подстановка подъезд, для П. [глагол] товары в магазине предлагается продавать; исходному тексту это не соответствует). Москвичи далеко не всегда могут справиться с опознаванием заглавного слова по аккуратному с петербургской точки зрения толкованию (напр., ‘жа­рен­ное в кипящем масле изделие из дрожжевого теста (обычно в виде кольца)’ неверно опознается как пончик).

Довольно последовательно отражая петербургскую норму, БТС допускает в метаязык лексику, ранее считавшуюся просторечной (ср.: ‘тушка куры или ее часть’). В ряде случаев, напротив, у слов, бывших в МАС немаркированными / разговорными (и остающих­ся таковыми в московских словарях Лопатиных и Ожегова — Шведовой), в БТС статус понижен до народно-разговорных, т. е. просторечных (напр., холодец  сту­день, салить — как при игре в салочки, или, по-петербургски, в пятнашки); некоторые единицы вообще изъяты из словника, вероятно, как неактуальные (жировка — документ на оплату).

Итак, фонетический и лексический узус носителей литературного языка в Москве и Петербурге заметно различается; это, вообще говоря, как раз и означает, что de facto каждый из городов располагает своей нормой и в фонетике, и в лексике.

В лексикографическую практику было бы чрезвычайно полезно ввести регионально-ограничительные пометы как для литературной лексики, так и для просторечия и жаргонов2.

___________________________________

 Для слов юность, юный дают рекомендацию «.! неправ. юнный», «! неправ. юнность» (Орфоэпический словарь. М., 1997) или «не юнный» (Словарь ударений. М., 1993; юность там отсутствует); для слов гостиная, гостиный, гостиница в обоих словарях аналогичных рекомендаций нет, вероятно, как заведомо избыточных.

2 Наряду с нормативной лексикой в современные академические словари включается и много жаргона; в эту категории также попадают регионализмы, при которых ограничительных помет нет; ср. малопонятные в Москве хабарик (БТС) и юкс (Толковый словарь русского языка конца XX в. Языковые изменения. СПб., 1998).

^ Русский язык в полилингвокультурной ситуации Крыма

Г. Ю. Богданович

Таврический национальный университет имени В. И. Вернадского, Симферополь, Украина

Summary. On the basis of social-linquistic ways and aspect of reserching are given the thoughts about russian lanquaqe and poli-linqual picture of Crimea.

Основной категорией лингвокультурологии признается лингвокультурная ситуация, под которой понимается совокупность языков и связанных с ними культур в их территориально-социальном взаимодействии, понима­емом как динамическое равновесие, в границах определенного региона или административно-политического образования и в рамках определенного временного среза. Поэтому основными компонентами лингвокультурной ситуации, видимо, следует считать различные социальные феномены: языковую ситуацию, языковую политику, науку, культуру, образование, межэтнические отношения, социально-политические условия и др.

Известно, что языковая ситуация характеризуется с учетом количественного, качественного и оценочного показателей. В количественном отношении языковую си­туацию в Крыму следует считать многокомпо­нент­ной, так как функционируют языки украинский, крым­ско­татарский, русский, болгарский, армянский, гре­чес­кий, белорусский и др. Доминирующим языком признается русский. При этом следует иметь в виду, что число но­сителей и число говорящих на языке явно не со­от­но­сится с национальной принадлежностью.

Коммуникативная ценность так называемых доми­ни­рующих языков также неравнозначна. Это обусловлено рядом экстралингвистических причин, прежде всего тем, что традиционно русский язык являлся и является средством межнационального общения. Поэтому он вы­полняет различного рода социальные функции: используется в школе, на производстве, в семье, большая часть средств массовой информации русифицирована. Все это происходит по той причине, что большинство населения Крыма привыкло говорить, получать информацию и мыслить на русском языке.

По данным социологических исследований, сегодня в Крыму согласно языковой компетенции можно выделить монолингвов, представляющих собой значительную часть населения (как правило, это люди среднего и преклонного возраста, использующие русский язык во всех сферах жизни). Преобладающую часть асимметричных билингвов составляют люди, хорошо знающие и мыслящие на русском языке. Группу симметричных билингвов составляет, как правило, так называемая интеллектуальная элита. Таким образом, на террирории Крыма правильнее было бы говорить о полилингвизме.

Свидетельствовать о том, что сегодня на территории Крыма спокойная языковая ситуация, конечно, не приходится. При этом смешении языков, стилей, функций, слов и их значений впору было бы говорить о чистоте языка общения, его нормах и специфике употребления. Речевая разнузданность сопровождает практически всю­ду: в транспорте, в школе, на базаре, в СМИ. Люди перестают следить за своей речью, вводят в язык общения слова из другого знакомого языка, совсем не задумываясь о том, насколько это уместно. В результате получается «языковой суржик». Двойственности подобной ситуации способствует и то, что статус русскоязычного населения (а то, что в Крыму проживает одна из самых больших на Украине русскоязычных диаспор, не вы­зывает сомнения) до сих пор не определен.

Кто такие русские — национальное меньшинство? Тогда должны быть соответствующие права, связанные с развитием национальной культуры и национального языка на определенной территории компактного проживания. Вместе с тем исторически сложилось, что различные народы, населяющие Крымский полуостров, знают русский язык, поэтому он функционирует как язык межнационального общения.

Европейский опыт доказывает, что государство может быть абюсолютно жизнеспособным, не имея единственного официального языка. Различные национальные языки могут сосуществовать параллельно. Язык, по­давляемый годами и потому ослабленный, может сно­ва стать основным средством коммуникации в течение одного или двух поколений. Язык, выполняющий коммуникативную роль, не всегда может заменить использование родного языка. И описание так называемой языковой картины мира (термин «языковая картина ми­ра» следует воспринимать как метафору) на основе общественно-исторического опыта определенной национальной общности людей создает специфическую окрас­ку этого мира, обусловленную национальной значимостью предметов, явлений, процессов, своеобразного отношения к ним данного народа. И только через содержательную сторону языка можно увидеть картину мира дан-
ного этноса, которая является фундаментом всех культурных стереотипов. Ее анализ помогает понять, чем отличаются национальные культуры, как дополняют друг друга.

«Языковая самооборона» в частных дневниках 1960–1980-х годов
(по публикациям 2000 года)

С. С. Бойко

Российский государственный гуманитарный университет

языковая самооборона, новояз, дневники Твардовского, периоды оттепели, застоя

Summary. Recently there have been published a number of private diaries of Russian men of arts, which belong to the time of late totalitarism. These works revealed special features of «antitotalitarian language», which have never been observed before.

Официальный язык тоталитарных обществ, так называемый новояз, new speak, nowomowa [Земская 2000], по­рождал, как известно, различные проявления «язы­ковой самообороны» [Вежбицка], изучаемые языковедами. Отечественная наука, продвигаясь в этом направлении, во многом опиралась на достижения польских лингвистов (М. Гловиньски, А. Вежбицка, В. Заслав­с­кий и М. Фабрис), выявивших ряд конкретных фактов, в которых выразилась языковая самооборона в Польше. Отмечая плодотворность сложившихся подходов к «политической диглоссии», необходимо, как представляется, наряду с общими для разных языков закономерностями, уделить особое внимание анализу русских неподцензурных текстов.

Стремление к духовной независимости «находило отражение в языке “самиздата”, в зарубежных публикациях наших диссидентов, в “кухонных” разговорах интеллигенции, в языке советской тюрьмы» [Ермакова, 32]. Список текстов такого рода, доступных для изучения, должен быть пополнен частными эгодокументами, кото­рые публикуются в постсоветское время. Среди них — личные записи деятелей советской культуры, печатно выступавших в более или менее благонадежных формах, но порой самое задушевное писавших «в стол». В докладе анализируются опубликованные в 2000 году рабочие тетради А. Твардовского и дневниковые записи И. Дедкова, относящиеся соответственно к началам 1960-х и 1980-х годов.

В рабочих тетрадях А. Т. Твардовского имеется цитация официозных клише. Ее формы и задачи во многом совпадают со стилистическим использованием новояза в языке посттоталитарного общества в России, изуча­е­мым современными исследователями [Земская 1996]. На­ряду с этим записи характеризуются высокой «напря­жен­ностью» стиля, которая обусловлена книжностью языка: применением архаизмов, высокой поэтической лексики, сложных синтаксических конструкций, — что составляет контраст подцензурным прозаическим текс­там этого автора. Стиль дневника, благодаря эффекту благородной высокопарности, противопоставлен стилю текстов официальной идеологии, против которой автор именно в этот период ведет трудную борьбу за «Новый мир» и «Теркина на том свете».

В дневниковых записях И. Дедкова отражена эпоха позднего тоталитаризма, в частности, он скрупулезно фиксирует скупые сведения о советских жертвах в Афганистане, полученные не из отечественных средств массовой информации. Составленные автором «сводки» основаны на нейтральном словоупотреблении и прос­том синтаксисе. В центре дневниковой фразы — факт, говорящий сам за себя, не требующий оценочных характеристик, что создает, так сказать, эстетику правды, которая противопоставлена стилю официальных сообщений о событиях в Афганистане.

Разнообразные способы стилистического дистанцирования от языка официоза формируют «антитотали­тар­ный» пласт частных дневников.

Литература

Баранов А., Караулов Ю. Русская политическая метафора (мате­ри­алы к словарю). М., 1991.

Бойко С. «Новояз» в стихотворениях Б. Окуджавы: «квазиязык» или функциональный стиль? // Функциональная лингвистика: Язык в соврем. о-ве. Материалы междунар. конф. Симферополь, 1998.

Вежбицка А. Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны // Вопросы языкознания. 1993. № 4.

Ермакова О. Семантические процессы в лексике // Русский язык конца ХХ столетия (1985–1995). М., 2000.

Земская Е. А. Новояз, new speak, nowomowa… Что дальше? // Там же.

Земская Е. А. К