Реферат: Михаил Михайлович Осоргин. Биографические очерки Герасима Григорьевича, Михаила Герасимовича и Михаила Михайловича Осоргиных. [После 1914]. Автограф. 13 л. Ор ргб, ф. 215 Осоргины, картон III, №1

Михаил Михайлович Осоргин. Биографические очерки Герасима Григорьевича, Михаила Герасимовича и Михаила Михайловича Осоргиных. [После 1914]. Автограф. 13 л. ОР РГБ, ф. 215 Осоргины, картон III, № 1.


(л.1) Герасим Григорьевич Осоргин родился в 1732 году. Отец его, Григорий Иванович, был военный и служил в Архангелогородском драгунском полку и вышел в отставку в чине капрала и умер после 1850 го года (год точно не известен). Проживал дома и занимаясь (ТАК) собственными делами. Про мать Гер[асима] Григорье[вича], т.е. кто она была и как была урожденная, ничего не известно. До 1750-го года Гер[асим] Григор[ьевич] жил при своих родителях, по-видимому в Симбирской губернии в родовом Осоргинском имении Теле(ш)овки. В 1748 г. 15 декабря недоросль Герасим был «явлен» на первый смотр в Симбирскую провинциальную канцелярию дядей своим, отставным прапорщиком Максимом Коньевым (несмотря на

ряд сохранившихся бумаг, где фигурирует Максим Терентьевич Коньев, в каком родстве <он> находился с Герас[имом] Григ[орьевичем] уяснить не удалось). В Симбирской привинц[иальной] канцелярии выдан был Герасиму пачпорт и велено ему было явиться в Герольдию. В 1750 [вероятно, ошибка, судя по дальнейшему тексту должно быть – 1749] году 23 декабря, достигши 18 тилетнего возраста, недоросль Герасим явился в Разряд на второй смотр с заявлением, что он желает поступить на военную службу, на которую он и был определен в том же году по резолюции Сенатской конторы от 7-го февраля. По имеющимся в бумагах челобитиям Герасима Григорьевича импер[атрице] Екатерине Великой и аттестату, выданному ему светл[ейшим] кн[язем] Волконским Мих[аилом] Ник[олаевичем], под начальством которого он прослужил большую часть своей военной службы, можно довольно точно установить, как протекла его военная, а затем и гражданская служба. Вступил он на военную службу в 1750 г. 30 го марта. Унтерофицерские чины прошел в следующем порядке: капралом – в 1750 г. 25 го апреля, подпрапорщиком – в 1751 г. 1-го января, вахмистром в 1751 г. 5-го сентября. Первый офицерский чин прапорщика он получил в 1757 г. 27 марта и затем последовательно занимал должности и чины в следующем порядке: полкового адъютанта – 1760 г. 1 го января, полковым квартерместером (ТАК) 1763 г. 1 го декабря, в 1764 м г. 31 го августа он получил чин обер-аудитора, определен на службу в штаб св[етлейшего] кн[язя] Волконского, далее секунд-маиора – 1770 г. 1 го января, а в 1771 м году 22 декабря – генерал-адъютанта. В период с 1770 по 1775 г. Гер[асим] Григ[орьевич] во время бытности кн. М.Н. Волконского московским главнокомандующим принимал в его штабе деятельное участие в борьбе с чумой, бывшей в Москве в 1771 г. и в усмирении пугачевского бунта (1773-[17]75), что подтверждается следующими словами из сохранившейся собственноручной аттестации его кн. Волконским: «порученные ему (Гер. Григ.) дела, а особливо во время бытности здесь (в Москве) заразы, также и в злодейство (л. 1 об.) Пугачева, находясь при мне у вверенных ему секретных нужных дел, исправлял их с ревностью и усердием. (л. 1) В 1777 г. 8-го февраля Гер[асим] Григ[орьевич] по прошению по собственному желанию был уволен в отставку и при посредстве и помощи кн. Волконского, который, судя по сохранившимся частным его письмам к нему весьма благожелательно относился и принимал живейшее участие в его дальнейшей судьбе, получил в том же году 5 го мая место директора Оренбургской пограничной таможни. (л. 1 об.) Характер и род его службы в должности директора Оренбург[ской] пограничной таможни вполне определен в его челобитии на имя импер[атрицы] Екатерины Великой, поданной им в 1783 г. 25 го апреля, где он просит после 34-хлетней службы уволить его совсем в отставку: «По бытности при нынешнем моем месте имев повседневно с бухарцами, хивянцами, с киргиз-кайсаками, равно и с торгующими российскими купцами дела, неусыпно старался о распространении коммерции и умножении Вашего императорского величества высокого интереса, что, помощию Божьею, и успел, осмеливаюсь Вашему императорскому величеству поднести о всех во Оренбургском меновном дворе доходах, каковы оные были от начала открытия ярмонки, когда были там славные торги и когда в мену привозилось от бухарцев золото и серебро, то и тогда директор столь доходу не составил, как в мою в небытность приумножено, до определения же моего российских караванов в Бухару выходило не более как тысяч на двенадцать, но я через мое старание довел так, что в прошедшем году вышло их тысяч без мала на полторасто, желание мое было и доводил я купечество, чтобы чрез Оренбургскую таможню и Бухарию открыть коммерцию в Индию». (л. 2) В должности директора Оренбургской пограничной таможни Гер[асим] Григорьевич пробыл до 1784 года, когда после поданного им прошения об увольнении его по болезни вовсе от службы он по указу Правительствующего сената от 16 го июля получил отставку, на что указывает полученное им из Уфимского наместничества свидетельство, хранящееся в деле родословной Осоргиных. (л. 1 об.)

Женат был Гер[асим] Григ[орьевич] два раза: первым браком за Авдотьей Сергеевной (фамилию его первой жены точно установить не удалось и лишь можно предполагать, что она была дочь полковника Сергея Секерина), двоюродной сестрой Михаила Ивановича Трегубова, жены его, вдовы Анисьи Лукиной, дочери кузина. Сколько времени он был женат и когда именно женился точно неизвестно, лишь положительно известен период его первого брака – от 1771 до 1776 г., во время которого 6 декабря 1775 г. у него родилась дочь Варвара, впоследствии замужем за Михаилом Адриановичем Устиновым, скончавшемся 2 ноября 1808 г. и похороненным в Новодевичьем монастыре. В 1781 м году Гер[асим] Григ[орьевич] женился вторым браком на вдове Мих[аила] Андр[еевича] Суровцова Екатерине Михайловне, урожденной Ахлестышевой, принесшей ему с собой в приданое свое калужское имение Тарус[ского] уезда при селе Хомякове и деревне Дербиной, а также московское имение Звенигородского уезда Островня. От этого брака доподлинно известно про рождение сына Михаила. Что касается других детей Герас[има] Григ[орьевича], можно упомянуть еще про дочь Варвару, о которой упомянуто выше. Из братьев и сестер Гер[асима] Григ[орьевича] известно лишь про его сестру Акулину, вышедшую замуж за Александра Немчинова, про другую сестру Евгению, замужем за Иваном Аристовым, и про брата его Сергея, про которого известно, что он был холостой и бездетный, из следуюшей записи, учиненной между двумя братьями: «1767 года августа в 22 день Штаба госп[одина] генерал-аншефа, сенатора, л[ейб-]гв[ардии] конного полку подполковника и разных орденов кавалера кн. Михаила Никитича Волконского обер-аудитор Гер[асим] Григ[орьев] сын осоргин, дал я сию запись брату своему родному, отставному прапорщику Серг[ею] Григор[ьеву] сыну Осоргину в том, что оной брат мой, как холостой и при том не молодой уже человек есть и навсегда в пропитании своем нужды иметь не мог, обязуюсь я сею записью по родству моему, а по старости его лет по смерть его поить и кормить, а также снабживать без недостатку по смерть его. А ежели я, Герасим, против сей записи ему, брату моему, никакого удовольствия не учиню, то ему, брату моему, взять с меня за это и <с> детей моих и по мне с наследников неустойки двести рублев».

(л. 2) 21-го апреля 1885 [описка, должно быть – 1785] года, как известно императрица Екатерина II положила основание, обнародованием жалованной грамоты, в ряду сословий государства – сословию «благородного» дворянства, которое, кроме того, получало в этой же грамоте много льгот. Для внесения себя и своего рода в это сословие требовалось доказательство о происхождении от издревле служилых предков отечеству и престолу. Из сохранившихся бымаг видно, что Герас[им] Григор[ьевич] с 1886 [описка, должно быть – 1786] года начинает хлопотать о записи своего рода в гербовник. В 1788 году он из Вотчинного департамента получил копии с жалованных его предкам Ивану Назар[ьевичу], Борису Васильев[ичу] и Василию Борисов[ичу] Осоргиным грамот на земли; в том же году дан из Разрядного архива получает копию со справки о службе своих предков периода от 1587 до 1750 года. Наконец, в 1797 году он из Самарского уездного суда получает засвидетельствованные копии с 5 ти грамот на земли, жалованные царями и великими князьями его предкам, хранившиеся у его однофамильца и современника Саввы Федоровича Осоргина (впоследствии доставленных на вечное хранение в Русское генеалогич[еское] общество его правнуком Влад[имиром] Влад[имировичем] и напечатанным с комментариями Н. Лихачева в 1 м выпуске Извес[тий] Рус[ского] генеал[огического] общ[ества] в 1900 г.) Со всеми полученными документами он за год до своей смерти, в мае 1800 г. обращается с прошением в Московское дворянское депутатское собрание, где он ходатайствует о внесении «рода моего в общий гербовник и о утверждении употребляемого в фамилии предков моих герба, с которого прилагаю копию со описанием, по учинении своего определения на утверждение препроводить Правительствующего сената в Герольдмейстерскую контору». 29 ноября того же года он из Деп[артамента] герольдии получил копию с утвержденного Осоргинского герба, внесенного в гербовник, что составляет вернейшее доказательство о признании за его родом права дворянства, почему без всяких затруднений, как его род, так и он сам внесены были в шестую часть книги московского дворянства. Все эти хлопоты выпали в то время на его долю ввиду того, что он был старейшим представителем своего рода, так как единственные Осоргины другой с ним ветки того времени были моложе (Федор Васил[ьевич] и его сын Савва Федорович), и он выхлопотал своему роду право записи в дворянство, тем самым записал и своих современников однофамильцев, последнее подтверждается из сохранившихся копий его 2 х писем на имя Саввы Федор[овича], писанных (л. 2 об.) в августе и ноябре 1800 г., где он в первом обещает Савве Федоровичу, как только утверждение герба состоится, вырезать ему соответствующую печать, а во втором письме сообщает о том, что в газетах уже напечатано об утверждении за родом Осоргиных права дворянства, и тут же он советует ему получить при его помощи для себя и своего отца соответствующее свидетельство из Департ[амента] герольдии.

Через год, т.е. в 1801 году и<ли> в 1802 г. Гер[асим] Григор[ьевич] скончался на шестьдесят девятом году жизни, оставив своему еще несовершеннолетнему сыну крупное даже по тем временам состояние, заключавшееся, главным образом, в земельных имуществах, которых он, уже не говоря о тех, что получил в наследство от своего отца, постоянно прикупал в течение своей службы и затем, когда после отставки поселился дома и занимался собственными делами. Из более крупных имений, которые он оставил сыну, можно назвать Симбирской губ. Комаровка, Телешовка, (Цимнос), Оренбургской губ. Гниздино, Владимирской губ. Никольское, Нижегородской губ. Былино и несколько еще мелких, о которых вскользь упоминается в сохранившихся бумагах. Место погребения тела Герас[има] Григ[орьевича] точно не известно и, лишь основываясь на том, что скончался он в своем доме1 на Басманной ул. в приходе Никиты Мученика в Москве, дает основание предполагать, что похоронен он в подмосковной своей жены Екатерины михайловны Островке Звенигородского уезда.

(л. 3) Михаил Герасимович Осоргин родился 11 го (10) апреля 1784 г. В семье сохранилось очень мало сведений о его детстве. Отец его скончался, когда ему не было еще семнадцати лет, так что над ним была назначена опека, сосредоточенная в Москве, причем до 1808 года опека эта не снималась, и лишь в этом году, когда ему уже минул 24 й год, он подал прошение о снятии опеки, кот орое и было удовлетворено, но впоследствии, ввиду его душевной болезни, <опека> вновь была возобновлена и продолжалась с 1813 <до> 1816 года. И действительно, его служба имела перерыв именно в эти годы. Начал он таковую еще при жизни отца в 1800 году 7 мая унтер-офицером в Полтавском мушкетерском полку. В том же году 30 декабря произведен в портупей-прапорщика и 23 октября 1803 г. в прапорщика, а 25 марта 1804 г. назначаетсяшефским адъютантом и производится в подпорутчика 25 го октября, а уже 28 го ноября того же года выходит в отставку. Затем он вновь возвращается на гражданскую службу в 1807 году по выборам от дворянства, состоявшимся на собрании 20 го декабря 1806 года и в эт от же год 19 июня награждается золотой медалью беспорочной службы, 25 июня назначается сотенным начальником Звенигородской подвижной милицией, 27 го июня производится в порутчики и 30 го ноября назначается для сопровождения рекрутских партий. В 1810 году 23 го января ему поручают освидетельствовать звенигородские сельско-запасные магазины, затем наступает перерыв в службе и лишь 21 го января 1820 года он вновь возвращается к общественной деятельности по выборам, занял должность дворянского заседателя в Московской гражданской палате, переименован в гражданский чин коллежского секретаря 31 го декабря 1827, а 24 го мая 1834 года избирается заседателем Московского совестного суда, в этом же году 22 го августа он награждается пряжкой за XXV-летнюю службу, а 31 го декабря (л. 3 об.) производится в титулярные советники. До того он по статусу получил ордена Владимира 4 ст[епени] в 1824 г. и Анну 3 ст[епени] в 1830 г., а в 1835 г. за отличие награждается орденом Св. Станислава 3 ст[епени].

Женат он был на дочери маиора Андрея Богдановича Лыкошина Варваре и свадьба состоялась по всем вероятиям (точно не известно) в 1828 году. Семья Лыкошиных принадлежала к богатому известному дворянскому роду Смоленской губернии, но эту ветвь преследовал рок: старший брат Вар[вары] Андр[еевны] – Василий умер бездетным, другой брат Павел в 1819 г. убит своими крестьянами, а Андрей пропал без вести, сестра Екатерина,вышедшая замуж за Паншина, умерла бездетной, а у другой сестры Марии Моравской умерли все дети. Самой Варваре Андреевне жизнь выпала нелегкая, детей было много: в 1828 г. родилась дочь Екатерина, в 1830 г. – дочь Мария, в 1834 г. сын михаил и в 1837 г. дочь София. Кроме этих детей у нее еще было двое умерших в младенческих годах, один из них был сын, названный в честь деда – Герасимом.

Мих[ал] Герас[имович] таил в себе тяжелую душевную болезнь, которая по временам обострялась и принуждала изолировать его от семьи. В светлые промежутки эта болезнь оставляла на него (ТАК) печать угрюмости и большой вспыльчивости, возвращение его к светлым периодам наступало иногда совершенно неожиданно. Так, например, однажды жена его после более чем годового промежутка затемнения его рассудка во время вечерней молитвы около его комнаты услыхала его голос совершенно разумный: «Веронька, о чем ты плачешь, я совершенно здоров» и наступил его последний довольно продолжительный светлый период. По рассказам он особенную почтительную память о своей матери, почему и вся семья его была особенно близка к его двоюродному брату Дм[итрию] Дмит[риевичу] Ахлестышеву и двум его престарел[ым] сестрам-девам, при чем по установившемуся обычаю Ахлестышев играл всегда впоследствии роль старшего родственника при разных семейных событиях. Когда же Мих[аил] Герас[имович] около 1841 года купил свое калужское имение Сеги(л. 4)евское, то в доме устроены были для приездов Ахлестышева особые апартаменты под названием «генеральские», так как Дм[итрий] Дм[итриевич] был генерал от инфантерии и к тому же имел исключительное военное отличие – состоял шефом Софийского пехотного полка, которым он некогда командовал. В это же время были и другие родственники со стороны Осоргиных ветви Соввы Федоровича по прозванию в семье «Саввичей» и, хотя семьи родственные отношения соблюдали, но такой близости, как к Ахлестышевым, родным по матери Михаила Герасимовича, никогда не было. Центром семейной жизни Мих[аила] Герас[имовича] до 1814 года было зимою Москва в собственном доме на Басманной ул., а летом Островка, Звенигородского уезда. По рассказам, жизнь была открытая, он сам был страстных охотник, лошадей, которых разводили специально для его выездов в имениях его Симбирской губ. Был целый ряд подобранных шестериков, масть в масть, отметка в отметку. Ходили целые рассказы о двух шестериках, вороном и сиром, запрягаемых лишь для сокольнического первомайского (ТАК!) гуляния, из коих один выводился в попонах к самому месту гулянья, в сбруе, отделанной серебром, а на другом супружеская чета приезжала к месту гуляния. Строг он был непомерно со своими крепостными, особенно строго взыскивая с кучеров, требуя безукоризненной чистки лошадей и проверяя оную при подаче лошадей обтиранием крупа лошади батистовым платком. Играл он в карты, и рассказывали, что возвращался он подчас из клуба глубокою ночь<ю> после сильных кутежей, и встречавшие его слугу должны были видом не показать, что они замечают состояние своего барина. С детьми он имел мало общения. Еще старшие дочери его отчасти помнили, но и то довольно смутно, в семье не сохранилось ни одного его портрета. К сыну он относился особенно сурово, несмотря на его детский возраст, и лишь редко требовал от нянюшки его привода, и то большей частью, чтобы прочесть какую-либо нотацию. К жене относился всегда особенно любовно и, несмотря на тяжелую жизнь благодаря его болезни, она сохранила о нем всегда благодарную добрую память. Он же в своем духовном завещании, написанном в один из его светлых промежутков, в 1843 году, особенно ярко высказал свое чувство к жене. Состояние его было довольно запутано и, получив по-видимому, от отца многочисленные земельные собственности, он их часть распродал. В 1829 году мы видим, что он хлопочет о снятии запре(л. 4 об.)щения с его имения, наравне со всеми имениями других членов Гражданской палаты, наложенного на него за неправильное утверждение купчей крепости Павла Никифорова Крюкова (в документе зачеркнуто карандашом). По рассказам его детей, жена его лишь перед самой своей смертью выиграла процесс о возвращении ей имения мужа в Симбирской губ. при сельце Михайловке и (Щ)ильни от целого ряда захватчиков и, между прочим, от потомков того Мотовилова, который был учеником и сподвижником Серафима Саровского. Пользовалась она для этого услугами особого крепостного, получившего еще при Мих[аиле] Герасим[овиче] специальное образование у земского дьяка для писания жалоб и челоитей.

Покупка им в начале 40 х годов калужского имения Сергиевского было серьезным событием для семьи, так как с этого времени это новое поместье д(е)ла(лось ?) центром местопребывания семьи. Для него же лично эта покупка была роковой, как будет сказано впоследствии. Покупка эта произошла совершенно неожиданно, за карточным столом в Английском клубе, где владелец этого имения, Серг[ей] Вас[ильевич] Карр, только что похоронивший свою мать и оказавшись во главе этого крупного поместья, коим не умел управлять, прожив всю свою жизнь в разных странствованиях, начатых тем, что он убежал из родительского дома и, определившись юнгой, уплыл в Америку, заявил во всеуслышание, что продаст это имение за 300 т[ысяч] р[ублей] ассигн[ациями]. Поместье это, хотя и было известно в некоторых кругах как место ссылки генерала Карра (его отца) за неудачный поход его против Пугачева, но Мих[аил] Гер[асимович] мало о нем знал и, думая, что это щутка, ответил шуткой же, что он покупает. Карр поймал его на слово, от которого Осоргин не захотел отказаться, дорожа дворянской честью, и имение, совершенно неизвестное, было куплено. Приехав осмотреть это имение, Мих[аил] Гер[асимович] узнал всю историю семьи продавца, а именно, что отец его, упомянут[ый] ген[ерал] Карр на своих крепостных вымещал всю злобу за погубленную карьеру. Дом, который он построил, имел целью защитить его от Пугачева или подобных ему разбойников, страх коих постоянно его преследовал. Узнал он и легенду, что этот генерал замурован взбунтовавшимися крепостными в одной из стен дома и что жена его, бывшая всегда особенно святой жизни, после этого события ушла в монастырь замаливать грехи мужа и свое достояние отдала на постройку большой каменной церкви на место пришедшего в ветхость деревянного <храма>, но перенеся его в пределы усадьбы и устроив пределы во имя святых мужа и сына. Местный архиерей, желая почтить особую ревность почившей Мар[ии] Сер[геевны] Карр, велел, несмотря на ее монашеский чин, похоронить ее не в ее калуж[ской] женской обители во имя Казанск[ой] Бож[ьей] матери, а в самом воздвигнутом ею храме. Вот эта одинокая могила, брошенная родным сыном, и была первым тяжелыв впечатлением при въезде в имение, куда он приехал один, без семьи. (Трагическая) (вписано карандашом) судьба стариков Карр, (легкомысленное) (вписано карандашом) отношение к их памяти их единственного сына настолько потрясло болезненное воображение Мих[аила] Гер[асимовича], что он вновь заболел острым приступом помешательства, что слуги выписывают эстафетой его жену и лишь под ее надзором перевозят его в Москву. От этого приступа он, хотя и поправился на короткий срок, но это было началом того недуга, который окончательно свел его в могилу без всякого просветления, так что, когда ему привозили дочерей-невест для благословения, он их не узнавал. По-видимому семья не стремилась ограничивать его в правах владения, всем заведовала по доверенностям его жена, а выделение частей из наследства дочерям оформлялось уже после его кончины. В последний свой светлый период, в 1843 г. он пишет духовное завещание, в котором точно выражает желание, чтобы вновь купленное имение ушло бы из рода Осоргиных, для чего и завещал его трем дочерям, а сыну завещал все те родовые имения, на которых строилось благополучие рода. Желание его не исполнилось, как можно видеть из биографии его сына. Скончался Мих[аил] Гер[асимович] в 1850 г. 23-го августа в Москве, находясь в состоянии безумия, и похоронен в имении своей матери при церкви села Островки Звенигородского уезда Московской губернии. О последнем времени перед его кончиной в семье не сохранилось никаких воспоминаний, так как, по-видимому, они были тяжелые.

Мих[аил] Мих[айлович] Осоргин родился 13 апреля 1834 года в Москве в доме своих родителей в приходе Никиты Мученика на Большой Басманной улице. Дом был старинный, с большой усадьбой, даже с проточной речкой, протекающей через сад (ныне засыпанной). Уклад жизни был строго дворянский. Он был третьим в семье (старше его были две дочери), рос он на руках и попечении своей нянюшки Дарьи Савишны Власьевны (исправлено карандашом), оберегающей своего пестуна. Когда минуло ему 7 лет, отец его Мих[аил] Гер[асимович] сошел с ума, почему мать его Варв[ара] Андр[еевна] старалась заменить учебным заведением недостающее мужское влияние и поместила его в Дворянский пансион в Москве (занимавший тогда нынешнее здание Румянцевского музея на Волхонке). Из его детских воспоминаний он всегда рассказывал, как, играя в лапту на дворе училища, он перебрасывал мяч через все здание на Волхонку и какие бывали неприятности с проезжающими, случайно получавших (ТАК) этот мяч. При нем был в пансионе приставленный дядька из своих крепостных, но так как отпускались воспитанники по субботам домой лишь в сопровождении кого-нибудь присланного из дому, какого бы возраста ни были воспитанники (а были и великовозрастные), за ним присылали всегда экипаж с гувернером, который только для того и держался в доме, чтобы сопровождать его в училище и обратно. Никаких педагогических требований к такого рода гувернерам не предъявлялось и потому они часто менялись. Во время одной из таких смен за ним прислали в пансион лишь сани на паре лошадей собственного завода, знаменитых рысаков, стоило большого труда упросить начальство по записке его матери отпустить его с дядькой в виду сопровождающего. И тут то и случился казус, врезавшийся в его детскую память и рисующий нравы того времени: дядька стал на запятки саней, которые понеслись через всю Москву. На повороте какого-то переулка кучер наехал на старика нищего, смял его, и лошади протащили его передком саней некоторое пространство. Наконец дядька оттащил упавшего нищего и, несмотря на все его поранения, бросил его на произвол судьбы, невзирая на просьбы своего молодого барина взять его с собой, кучер же ударил по лошадям и, заметая за собой следы, привез их домой, объездивши предварительно большой круг по Замоскворечью. Кучер и дядька умолили мальчика замолчать это происшествие, так как в то время был закон, что за причинение поранений прохожему лошади владельца отбирались в пожарную команду, а кучер сдавался в солдаты. И этот кучер, и дядька впоследствии навсегда остались ему особенно преданными за его детское молчание. В 1848 году поступил он в школу гвардейских прапорщиков (ныне Никол[аевское] кавал[ерийское] училище) при начальнике школы полковнике Алексан[дре] Никол[аевиче] Сутгоф, человеке высокообразованном, требовавшем от своих воспитанников утонченных манер, светского воспитания и лоска времен Александра I. Как иллюстрации требований Сутгофа всегда вспоминал он, как один из старших юнкеров незадолго до своего производства в офицера был наказан по приказанию полковника розгами лишь за то, что взял взаймы денег у своего вестового, причем (л. 5 об.) Сугоф выговаривал ему: «Мог mon cher у меня взять, а не у этой (гольталге) (слово частично замазано чернилами и поверх написано неразб.:) ...tacbe (челядь)». В школе Мих. Мих был особенно дружен со своим будущим beau-frer-ом Жемчужниковым, Ржевским, бароном Вревским и будущим однополчанином Лорис-Мелиховым, с которым впоследствии и сохранил отношения. На время пребывания его в школе его мать, Варв. Андр. с дочерьми переехала в Петербург, где занимала обширную квартиру на Большой Конюшенной, а больного мужа поместила в Москве в отдельном доме при лечебном заведении с целым штатом медицинского персонала. Образ жизни семьи стал светским. Старшие дочери выезжали в свет. В то время все бредили Rachel (драмат. актрисса (ТАК)) и ему, юнкеру, приходилось в свободные вечера отсиживать с сестрами в театре, изучая Racin’a, а в опере, слушая La blache (известный б(ае)г). В период пребывания его в школе случилось три семейных события, перевернувших весь строй семьи: скончался в Москве его отец, на похороны которого, сотоявшиеся в Осоргинском имении Москов. губ. Островки, он не мог попасть, находясь в это время на маневрах, и две его старшие сестры, Екатерина и Мария, вышли замуж за Охлябинина и за фон Бенкендорф. В 1852 г. Мих. Мих. 13-го августа был произведен в корнеты лейб-гвардии (впоследствии – его величества) гусарского полка. Адъютантом полка был Гурко (впоследствии бывший фельдмаршалом), который взял его под свое покровительство. Кроме того в полку дослуживал еще будущий его beau-fre’(r ?) князь Алексан. Алексеев. Волконский, о кутежах и лютовстве которого ходили тогда целые легенды. После своего производства в офицеры Мих. Мих. поехал в Москву на экстра почте, проделывавшей весь путь от Петербурга до Москвы в 30 часов, причем ему удавалось взять неожиданно оставшееся последнее место в переднем фаэтоне. Из Москвы он проехал на перекладных в Могилевскую губернию к своей сестре Бенкендорф, где во время охоты простудился и схватил воспаление легких и, боясь просрочить отпуск, с поставленным и принявшимся мушками потихоньку от сестры и зятя поскакал обратно в Петербург, минуя Москву, по дороге от тряски разбередил себе бок до того, что приехал в полк с совершенно здоровыми легкими, но с большой раной на боку, от которой долгое время лечился у своего полкового врача, в последствии перешедшего в немецкое подданство и приобретшего в Берлине большую известность. В 1854 году полк его был двинут по случаю Севастопольской кампании на охрану подступов к Петербургу в Литву, которая в то время была настолько близка к России, что между польской знатью и гвардейскими офицерами установились самые близкие и теплые отношения. За время этого похода полк перебывал в целом ряде городов и местечек Гродненской и Сувальской губерний. В одном из местечек Слонимского уезда, еврейском, всезнающая «(пантифелева/пантефельная) почта» принесла известие до официального сообщения о кончине государя Николая Павловича, за что офицеры, не поверившие этому известию, хотели повесить одного еврея, распространявшего известие, и лишь вмеша(л. 6)тельство благоразумных, к коим принадлежал корнет Осоргин, спасло жида от петли. За этот поход в нем развилась страсть к охоте, которой он был потом подвержен до самой своей смерти. Будучи очень богатым, он не отказывал себе ни в чем и всегда имел лучшие ружья и охотничьи собаки, но совершенно пристрастился к охоте случайно, встретивши на охоте мужика-белоруса, ходившего с невзрачной лягавой (ТАК) собакой-ублюдком, по следам которых он с товарищами только что понапрасну обходили с тренированными собаками, и настрелявшего много дичи, которую тут же ему продал вместе с собакой за неслыханную в то время цену – 25 р. ассигнациями. Собака эта прозванная из почтения его камердинером Афанасием Шишковым «Тасом Ивановичем» в начале дала много хлопот, ибо от тоски по старому хозяину долго ничего не ела, всех кусала и чуть не околела, но зато потом бесповоротно привязалась и знала только своего хозяина, впоследствии его жену и камердинера Афанасия. В это время он особенно развил в себе искусство стрелять и с легкостью из пистолета пулей убил через большой пруд недостающую для блюда в офицерском собрании дикую утку. Впоследствии, как-то в Карлсбаде, придя в тир, перестрелял столько призов, что содержатель такового просил его прекратить стрельбу и не раззорять (ТАК) его, собравшаяся публика провожала его долгими аплодисментами. Между прочим, он на пари стрелял в цель из пистолета, стоя на одной ноге. Тогда же он, развив в себе такой верный глаз, пристрастился к бильярдной игре, причем так в этом преуспел, что со слабыми игроками играл на таких условиях, что он прицеливался в шар, поднимал кий и давал удар уже с закрытыми глазами. За участие в (ижной ? неразб.) в 1855 г.он был произведен в поручики. В 1856 году он был назначен в состав отряда гвардейских войск, коандированного в Москву на коронацию, где его мать вновь открыла для приемов свой гостеприимный дом. После такого приятного и веселого пребывания в Москве ему уже трудно было возвращаться в чуждый душе его Петербург, тем паче, что мать его, вдова, нуждалась в помощнике для управления всеми обширными имениями, и он, взяв в ноябре 1856 года 11-месячный отпуск, переменил его в октябре 1857 года на бессрочный отпуск и в 1858 году в октябре вышел в отставку в чине штабс-ротмистра. За эти последние два года переменились все его семейные обстоятельства: недвижимое имущество его матери в это время было состояло из родового дома с усадьбою в Москве, подмосковсной Островки Звенигородского уезда с 53 душами, имение Сергиевское Калужской губ. и уезда, купленное его отцом в начале сороковых годов, где он и сошел окончательно с ума, с 600 душами, родовое имение Телешовка Симбирского уезда, где похоронены ближайшие предки осоргиных при церкви, ими воздвигнутой, с 270 душами, имение Михайловка того же уезда, о котором тогда оканчивался судебный процесс (по выделению крестьян впоследствии осталось земли 1004 дес.), имение Гнездино Оренбургской губ. со 162 душами, (л. 6 об.)...

... (л.7) с этого [1861] года до 1868 го включительно вся молодая семья проводила лета на разных курортах за границей, а две зимы в Würzbarg’е и в Париже, остальные же зимы проводя в Москве в Хамовниках и одну, (л. 7 об.) т.е. скорее два зимних месяца в Калуге на Московской улице. Зимы, проведенные в Москве (ТАК), он стал членом Английского клуба, частым его посетителем и примкнул к партии недовольных новыми порядками (уничтожение крепостного права). Таким образом, в Калуге он был в явной оппозиции к известному в то время губернатору Арцимонову, но ввиду частых поездок за границу дело о введении уставных грамот в его имении предоставил своим управляющим, а затем Калужское имение, дабы быть больше свободным, сдал в аренду еврею Генкину, орудовавшему в Калужской губернии после уничтожения откупов. Одним из условий аренды, между прочим, была постройка арендатором винокуренного завода на свой счет, на что ему предоставлено было право использовать матерьял (ТАК) грандиозных некогда ананасных, виноградных и персиковых оранжерей. В это же время предложено было ему две выгодные аферы, от которых он за недосугом отказался: первая, еще до освобождения крестьян состояла в том, что местные лесоторговцы предложили купить на его имя соседнее имение Боброво в 7000 дес. земли с тем, чтобы он этим лесоторговцам предоставил безвоздмездно свести весь лес в этом имении (они, как купцы, не могли покупать на свое имя населенные имения); второе предложение заключалось в покупке за 27 тысяч дворца велик. кн. Елены Павловны в Москве на Остоженке со всею обстановкою и усадьбой, где теперь помещается Катковский лицей, от чего он также отказался, главным образом, боясь нашествия крыс, ходивших через это владение на водопой в Москву-реку из провиантских казенных магазинов, помещавшихся напротив.

Конец шестидесятых годов и начало семидесятых застали его зимой в Москве, летом в Сергиевском, а осенью у тестя в Радушине, причем две зимы жили в Хамовниках, а две зимы на Новинском бульваре (по-тогдашнему Подновинский) в доме Ахлестышева, занимая весь флигель, выходящий на бульвар. В то время Погодинский бульвар представлял из себя широкий пустырь, на котором на масленицы и пасхи строились балаганы. С введением судебных уставов Мих. Мих. был выбран почетным мировым судьей в Москве и (Калуж. ?) уезде и, так как этот институт был совершенно новый, к нему довольно часто обращались за третейским разбирательством. Принимал участие он в заседаниях съездов, в занятиях московских дворянских собраний, а в Калуге то же время был выбран в уездные и губернские гласные. В 1871 году принужден он был со всей семьей поселиться в своем имении Калужской губернии окончательно, так как аренда Генкина сильно разорила имение и пришлось ему самому взять на себя его управление. В это время появились у него недюженные способности к хозяйству и он в три года поставил вновь хозяйство на твердую ногу. Управлял он имением сам, взяв себе в помощники, и то только чтобы дать ему заработок, своего зятя Жемчужникова, к тому времени совершенно ра(л. 8)зорившегося. Былые увлечения хозяйничанья в крепостное право изгладились: тогда по выраженному им желанию закрыть одну проезжую дорогу мимо балкона, в одну ночь было насыпано три гурчана/гургана (?) вблизи балконов, устлана дорога, пока господа спали, газоном устроены заборы, отведена дорога на 100 сажень. Немного позже по освобождении крестьян в имении, не имеющем никакого инвентаря для ведения собственного хозяйства, прежде всего им были привезены из Саксонии лесники, ученый лесовод и мастера для выжигания черепицы, которые в большинстве спились и один лишь Оскар Менгес по прозванию Карл Иванович остался до глубокой старости и был ему верным помощником по устроению лесов в том периоде, когда он стал по-настоящему заниматься хозяйством. Вставал он во время летних работ в 4 ч. утра и еще до солнца пил свой чай на подъезде, окруженный старостой, бурмистром, которые получали из его рук стаканы чая, тут же выпиваемые, сидя на ступеньках подъезда. Затем верхом отправлялся он в поле, где и пробывал до рабочего обеда, после чего в беговых дрожках ехал не реку (Оку) купаться. В 2 ч. дня вся семья обедала, после чего он на час-другой укладывался отдыхать и на обязанности его детей было смахивать с него мух. Затем вновь поездка на работы в поле до 6 ч. вечера, когда он возвращался пить чай. Затем являлись к нему должностные лица имения с отчетом о сделанном и за приказаниями на следующий день . И, отпустив всех, он со всей семьей или гулял, или, сидя на подъезде, строил вслух планы на будущее. Осенью наблюдения за полевыми работами сменялись наблюдениями за ремонтами и вновь воздвигаемыми постройками, которые производились всегда в большом количестве и всегда по его рисункам и планам, составлявшимся им обыкновенно зимой. Наблюдения за этими работами перемежались с большими охотами, на которые приглашались все соседи со своими собаками, охотниками и лошадьми. Длились охоты иногда неделю-две и тогда каждый вечер обсуждался план охоты следующего дня. Утром выезжали часов в 7 в пяти-шести экипажах, часам к 10 в лес отправлялся с целым рядом слуг на нескольких подводах завтрак. Возвращались лишь к обеду, часам к 5 вечера, после которого устраивалась игра в карты, но и в это время хозяйств