Реферат: Л. Н. Толстой о критике писал: Один мой приятель, вы­ражая отношение критиков к художникам, полушутя опреде­лил его так: критики это глупые, рассуждающие об умных. Определение это как ни односторонне, неточно и

Глава 1 КРИТИКА – ТОЛКОВАНИЕ

(Виды критики)

Объект, адресат и субъект в критике

Толкование какого бы то ни было явления есть в то же время и суждение о нем, достигшее некоторой полноты и опреде­ленности. Оно может быть сложным, интересным, оригиналь­ным, и только в этом случае его можно рассматривать как искус­ство или как причастное к искусству. Поэтому «искусством толкования» могут стать только суждения определенного рода, обладающие некоторыми особенностями. Структура суждений, в которых относительно отчетливо присутствует или отсут­ствует искусство, яснее всего выступает в том, что называют «критикой». Она бывает искусством, а бывает и неискусством, и она всегда есть суждение о чем-то, толкование чего-то.

Поэтому подойти к «искусству толкования» как таковому удобно, начиная с уяснения структурных основ критики. При этом, разумеется, нужно иметь в виду, что подход этот носит служебный, вспомогательный характер. Такое обращение к критике ни в какой мере не претендует на полноту охвата предмета в целом и касается, в сущности, только тех основ критического суждения, которые всегда присутствуют в нем, но в различных случаях более или менее сближают его с ис­кусством, или, наоборот, отдаляют от него. Итак - критика.

Л.Н. Толстой о критике писал: «Один мой приятель, вы­ражая отношение критиков к художникам, полушутя опреде­лил его так: критики - это глупые, рассуждающие об умных. Определение это как ни односторонне, неточно и грубо, все-таки заключает долю правды и несравненно справедливее того, по которому критики будто бы объясняют художествен­ное произведение. «Критики объясняют». Что же они объяс­няют? Художник, если он настоящий художник, передал в своем произведении другим людям то чувство, которое он пережил; что же тут объяснять?» (278, стр.413)*.


(В скобках первая цифра указывает порядковый номер источника ци­таты в списке использованной литературы; последняя цифра указывает стра­ницу; вторая -- том (в тех случаях, когда это нужно).


А.С. Пушкин, наоборот, критику не отрицал: «Критика -наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусства и литературы. Она основана на совершенном знании правил, коим руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений» (223, стр.140).

Жалуясь на современную ему театральную критику, кото­рая сводится к пересказу пьесы и повторениям общих слов, А,П. Ленский требует от критика горячей любви к искусству, профессиональных знаний театра и верного понимания произ­ведений драматургии... (149, стр.203-207).

Драматург Сомерсет Моэм не верит в возможность такой критики. По его мнению, «критик - худший судья пьесы. Поду­майте сами: ведь пьесы воспринимает некое собирательное существо - публика; эмоция, которой зрители заражаются друг от друга, весьма существенна для драматурга, ему как раз и требуется эпидемия... Но критик приходит в театр не чувство­вать, а судить. Его дело - уберечься от заразы, которой ох­вачены остальные, и сохранить самообладание» (192, стр.106).

Художники редко бывают высокого мнения о критике. Вероятно, она часто обманывает их ожидания. Может быть, эти ожидания чрезмерны?

Разнообразие суждений о критике и требований к ней вы­нуждает к предварительной договоренности • о предмете. Для нас в данном случае достаточно представлений самых общих и, я полагаю, бесспорных.

Если критика есть суждение критикующего субъекта о критикуемом объекте, то состав и содержание этого суждения определяются тем, что критикуется (объектом), тем, кто критикует (субъектом),и тем, кому адресу­ется критика. Критику можно называть таковою, пока и поскольку все три фактора определяют содержание суждения.

Эти, как их можно называть, «структурные основы» кри­тики в качестве основ могут в повседневном обиходе не замечаться. Но любая критическая статья, заметка в сегодняш­ней газете, выступление любого оратора на любом обсужде­нии, впечатления, высказанные вашим знакомым о спектакле, кинофильме, выставке, книге, статье - вплоть до мимоходом брошенного замечания по любому поводу любого зрителя или слушателя -- во всем этом уже содержатся упомянутые три фактора. Но каждый из них может быть ничем не примечате­лен и тогда не привлекает к себе внимания; каждый может быть плохо связан с другими, или вовсе не связан с ними, и тогда вызывает недоумение.

Аплодисменты есть критика, в которой нет ничего, кроме солидарности с залом в одобрении; один из зрителей, начавший аплодировать при полной тишине зала, вызывает недо­умение. Но даже в аплодисментах налицо и адресат, и объект, и субъект.

От выражений восторга и негодования бывает трудно удержать себя, и они бросаются без адреса и без обоснований - в пространство. Такова же бывает и критика за чайным столом, в кругу друзей и единомышленников. Но критическую статью с необоснованными суждениями редакция не примет. Впрочем, обоснования могут быть найдены достаточными или недостаточными в зависимости от того, нравится ли редакции суждение критика. Редактор «правит» автора-критика. Но есть критики, которые диктуют, а есть - которым диктуют. Да и редактор не свободен - редактируемое им должно отвечать интересам того, от кого он сам зависим. Со всеми тремя «структурными основами» критики ему приходится иметь де­ло. С каждой он практически считается более или менее.

Любой из трех факторов может больше или меньше ска­зываться на суждении в целом, и какой-то один обычно игра­ет большую роль, чем остальные, а место, занимаемое тем или другим, определяется целью - зачем данное суждение выражается и вследствие каких интересов критикующего оно у него возникло.

Если суждение адресуется критикуемому, то два фактора из трех почти сливаются. Наставления, советы, уроки, внуше­ния, выговоры, комплименты, писанные или устные, могут служить тому примерами. Но и в этих случаях нет отождеств­ления или полного слияния «объекта» и «адресата». Адресату предлагается со стороны посмотреть на продукт своего труда, свой поступок, собственное поведение. По преобладанию того или другого фактора можно определять принадлежность кри­тики к тому или иному ее роду или разновидности. Чем больше преобладание, тем соответственно яснее и эта принад­лежность. Если же один из факторов настолько поглотит ос­тальные, что их роль делается совершенно незаметной, то суж­дение выходит из области критики. Таковы упомянутые апло­дисменты - «критикой» их обычно не называют.

Рассортировать все критические работы на такие три рода не только трудно, но, я полагаю, невозможно. Преобладание объекта, субъекта или адресата бывает едва заметным - нео­сознанным и непреднамеренным. Оно касается, в сущности и главным образом, тенденций в критике. А как только делает­ся очевидной принадлежность критического суждения к одно­му из этих трех родов, так обнаруживается и его односторонность.

^ Технологическая критика. Объект

Технологической критикой можно назвать такую, в которой все, что связано с личностью субъекта, сведено к минимуму, и которая стремится бесстрастно адресоваться к безличному специалисту-профессионалу. Вся такая критика - констатация состава, свойств, качеств рассматриваемого объекта. В пределе таковы акты экспертизы, диагнозы. Авторитетная комиссия экс­пертов для того и составляется, чтобы максимально предохра­нить суждение от субъективного фактора. Но если акт экс­пертизы или диагноз очевидно выходят за пределы критики, то разного рода жюри смотров и конкурсов формируются как раз из критиков-специалистов с той же целью: обеспечить об' ак­тивность и сократить, ограничить субъективность суждени ,

Совершенно исключить субъективность из суждения, очевид­но, невозможно. Но в идеале технологической критики субъек­тивность эта фигурирует только в качестве профессиональной квалификации. Уровень квалификации, знаний определяет цен­ность (значимость, продуктивность) такой критики, а приспосаб­ливание ее к адресату-неспециалисту (тем более - профану) цен­ность ее снижает. Поэтому появление популярности или стрем­ление к ней в технологической критике противоречит ее спе­цифике.

Она сосредоточена на объекте как таковом, и чем глубже в него проникает, чем больше поглощена им, тем меньше влияет на нее все, что в состав объекта не входит, и прежде всего - личные качества субъекта и адресата.

Такую сосредоточенность на объекте можно понимать бо­лее или менее широко, поскольку любой объект связан с ок­ружающей его средой. Поэтому «технологическая» критика де­лается все менее технологической по мере расширения круга рассматриваемых ею связей объекта. Критика эта превращает­ся, в сущности, в науку или искусствоведение той или иной его отрасли, когда переключается целиком или преимущественно на связи объекта с обстоятельствами (например, исторически­ми), вследствие которых он возник в данном его качестве.

Теперь критик занят уже не самим произведением (его строением, составом, свойством), а больше историей его воз­никновения, взглядами и общественной позицией автора, раз­личными влияниями на него, суждениями об авторе и о дан­ном его произведении, историей этих суждений, различных точек зрения на него и т.д.

В технологической критике, пограничной с искусствоведе­нием, опять решающую роль играет квалификация. Но теперь речь идет не о знаниях профессионально-технических, а об общей эрудиции. Такая критика может быть поучительна и интересна независимо от объекта, который послужил поводом для ее возникновения, как ценное историческое исследование или как критика определенного стиля, раскрывающая объек­тивные закономерности исторического процесса.

Примеров критики этого рода можно привести множество. Почти любая вступительная статья или предисловие к собра­нию сочинений или к избранным произведениям любого авто­ра есть более или менее квалифицированная работа такого рода критики. Хорошим примером представляется мне глава VIII «Трагедия о Гамлете - принце Датском» в книге Л.С. Вы­готского «Психология искусства». Помещенный в приложении этюд того же автора под тем же названием может служить примером критики другого, не «технологического» рода (56). К ярко выраженной технологической критике можно отнести всю вторую часть книги Ю.М. Лотмана «Анализ поэтического текста» (162), как, впрочем, и сам принцип структурно-семиотического анализа.

^ Приспособленческая критика. Адресат

Всякое выраженное суждение кому-то адресуется. Если ад­ресование, а вслед за ним и назначение обнажены, то это -критика другого рода. Она призывает, либо ограждает от каких-то поступков, отношений, заблуждений, либо навязывает вкусы, пристрастия, оценки. Степени настойчивости и обна­женности подобных притязаний могут быть, разумеется, весь­ма разнообразными. Их присутствие в суждении нередко счи­тают определяющей чертой всякой критики, поэтому тому ее роду, в котором она выступает особенно ярко, трудно найти совершенно подходящее название.

Если в основу взять не степень, а тенденцию, принципи­ально отличающую этот род критики от всех других, то его можно назвать разгромно-рекламным. Критика эта может быть грубой и осторожной, скромной и резкой, но цель ее -упростить или обнажить то, что без ее помощи представляет­ся сложным или скрытым. Она угождает некоторым из тех, кто с нею должен ознакомиться. А именно: тем или тому, от кого критикующий субъект ждет выгод себе или определенному кругу своих единомышленников. Это может быть высокое начальство, заказчик рекламы, редактор газеты, представляю­щий некоторый круг читателей.

Если угождение обнажено, то критика превращается в ди фирамб, в оду, в похвальное слово, и ее уже никто не назо вет «критикой». Ею называют обычно обратное - разгромы, разносы. Но обычно похвалы и ругань, чтобы достигнуть це­ли - понравиться заказчику, претендуют на объективную обо­снованность. В такой критике поэтому угождения тем больше, чем менее оно обнажено - лучше скрыто какими-либо под­ставными целями. Относится это и к рекламе в обычном смысле слова. Она угождает заказчику, служа тем, кому будто бы адресуется; но так же могут угождать ему и принципиаль­ные разгромы, разносы. Это - суждения, приспособлен­ные к известным или угадываемым интересам адресата.

В. Канторович рассказал о книге М. и К. Ли «Прекрасное искусство пропаганды», авторы который, изучая «КПД бур­жуазной пропаганды», сформулировали, между прочим, наибо­лее распространенные приемы, назвав каждый из них «собст­венным именем» («навешивание ярлыков», «демагогическая апелляция к общепринятым стереотипам», «использование по­пулярных символов», «простонародность», «ссылки на автори­теты, вплоть до суждений кинозвезд» и т.д.) (116, стр.171).

«Искусство пропаганды» отличается от рекламы тем, что именно пропагандируется и что именно вследствие этого дис­кредитируется, а далее - степенью обнаженности того и дру­гого, то есть более или менее умелым расчетом на определен­ного адресата. При этом кажется, что адресат один, а в дей­ствительности другой, и решающую роль играет, разумеется, действительный - тот, которому критика должна понравиться и который может за нее так или иначе вознаградить.

В критике этого рода действительные или вымышленные качества объекта специально подбираются для дискредитации или превознесения в интересах адресата. Интересы эти приоб­ретают в суждении решающее значение, а в их роли часто выступают предполагаемые пристрастия или вкусы определен­ной группы людей; в восхвалении или ниспровержении ка­честв объекта делается попытка угадать их. Так, в угоду ад­ресату не только препарируется объект критики, но перестра­ивается и сам критикующий субъект. Он стремится, более или менее успешно, усвоить те суждения, какими сам не распола­гает - именно те, какие, как он догадывается или знает, мо­гут понравиться адресату.

С критикой этой, где главенствует адресат, граничат донос и реклама в прямом смысле этих понятий, которые уже никак нельзя назвать «критикой». Но реклама и донос бывают скрыты в форме критики; тогда видимость существования трех факторов критического суждения сохраняется. Если такая «критика» все же публикуется, то это значит, что субъект предполагает заинтересованность адресата в ее широком рас­пространении. Отсюда - стремление к популярности со всеми ее последствиями.

Представления об объекте приспосабливаются тогда к наиболее распространенным (то есть в пределе - примитив­ным, невежественным) суждениям о том, каким он якобы должен быть. Такие представления монтируются соответствен­но цели дискредитации или возвеличивания. Поэтому действи­тельные качества объекта и суждения субъекта подгоняются не только к вкусу адресата, но и к точке зрения, наиболее мод­ной в данное время в кругу, близком адресату, которая выда­ется за всеобщую и общеобязательную.

Этих пределов в отклонениях от объективности и искрен­ности приспособленческая критика далеко не всегда достигает - достигнув их, она перестает быть критикой. Но зависимость от адресата, нужда в нем ведут в этом направлении. Поэтому, как только критика специально поучает, призывает или ог­раждает, и адресат начинает занимать в ней все более значи­тельное место, так в ней появляются охарактеризованные чер­ты приспособленческого разгромно-рекламного рода. Их присутствие даже в небольшой дозе в большом числе крити­ческих сочинений объясняет, я полагаю, отрицательное отно­шение к критике многих художников.

Функция такой критики - распространение информации о том, что, мол, в каком-то определенном кругу такое-то опре­деленное явление принято расценивать так и так; при этом подразумевается, что оценка эта в высшей степени авторитет­на, или даже - абсолютно верна. Критик стремится выступать от лица определенных общественных сил, как если бы силы эти уполномочили его выразить их взгляды и суждения. Так к поддельной искренности добавляется поза скромности и обна­руживается подчиненная роль субъекта в триумвирате.

Наиболее безобидным вариантом приспособленческой кри­тики является кокетство - более или менее умелая и тонкая самореклама: демонстрация тех своих качеств, способностей, особенностей, которые должны понравиться адресату, и пово­дом для проявления которых служит объект. Он - средство самовыявления, а оно служит угождению. Кокетство, самовыявление, реклама ценят оригинальность и претендуют на нее; поэтому -- выражают или подразумевают, между прочим, и осуждение чего-то или кого-то в чем-то. Значит, и критика в этом безобидном кокетстве как будто бы присутствует...

^ Художественная критика. Субъект

Третий род критики - та, в которой преобладающую роль играет личность субъекта. Так, И.Ф. Анненский о своей су­бъективности предупреждает в предисловии к «Книгам отра­жений» (10). Эта критика может быть разнообразна по со­держанию в зависимости от того, что представляет собою этот субъект. Он может быть философом, историком, обще­ственным деятелем, политиком, и устремленность его личных интересов неизбежно отразится и на его подходе к объекту, и на адресовании.

К критике этой могут быть отнесены те многочисленные специальные работы - рецензии на спектакли, книги, кино­фильмы, отчеты о выставках, интервью и т.п., в которых свои субъективные суждения выражает специалист, не претендую­щий на объективную беспристрастность. Если при этом объект критики - произведение искусства, а субъект все-таки стремится к объективности, то его критика приближается к технологической - искусствоведческой.

Вероятно, любая педагогическая работа (в средней школе, в вузе, на публичных лекциях) не обходится без такого рода критики. В работе этой «субъект» передает «адресату» по определенному поводу (поводом служит «объект») определен­ную информацию, которой субъект располагает и в которой адресат нуждается. Чем больше в этой информации объектив­ных знаний или безличных констатации, тем ближе критика к ее технологическому роду. Но значительное место в ней мо­жет занимать и то, что принадлежит субъекту как таковому, что ему и только ему свойственно. Это могут быть самые разнообразные личные соображения субъекта, как-то связан­ные с объектом.

Но если вслед за субъективной пристрастностью в такую критику начнет проникать повышенная заинтересованность в адресате - угождение ему, то следом пойдет сокращение роли объекта и субъекта. Появятся черты приспособленческого ро­да. (Часто, например, - в упрощении, в популяризации).

В предисловии к «Портрету Дориана Грея» О. Уайльд от­метил, что всякая критика, плохая или хорошая, есть автоби­ография. Уайльд имел в виду главным образом критику ху­дожественную, а автобиографией он называл скрывающийся за текстом критики рассказ ее автора о самом себе, его само­выявление, его «исповедь». Л.С. Выготский цитирует О.Уайль­да: «Основная задача эстетической критики заключается в передаче своих собственных впечатлений». Далее он пишет: «Исходя из этого, можно разбить такую критику на два рода: первый - это критик как художник, критик-творец, который сам воссоздает художественные творения. Другой род критики - критик-читатель, которому приходится быть молча поэтом» (56, стр.348).

Соглашаясь с Уайльдом, Л.С. Выготский подкрепляет свою позицию ссылками на В.Ф. Одоевского, Шопенгауэра, Аполло­на Григорьева, Вячеслава Иванова, Джемса, Сюлли-Прюдома. Он мог бы назвать и Иннокентия Анненского.

В критике художественной субъект главенствует в триум­вирате формирующих ее сил в наибольшей степени и наибо­лее ясно, обнаженно. «Эта критика, - пишет Л.С. Выготский, -питается не научным знанием, не философской мыслью, но непосредственным впечатлением. Это критика откровенно субъективная, ни на что не претендующая, критика читательс­кая. Такая критика имеет свои особенные цели, свои законы, к сожалении^ еще недостаточно усвоенные, вследствие чего она часто подвергается незаслуженным нападкам» (56, стр.342).

Философская, историческая, общественно-политическая - лю­бая технологическая или приспособленческая критика в боль­шей степени, чем художественная, связывает субъекта всякого рода обязательствами. В частности, необходимостью опериро­вать определенным кругом специальных знаний при суждении об объекте. Эти обязательства ведут к обязательствам и по отношению к адресату, историческая критика, например, дол­жна либо адресоваться к тем, кто располагает достаточными знаниями истории, либо сопровождать суждения об объекте выдачей этих знаний, либо, наконец, стремиться к популярно­сти, т.е. учить или поучать.

Художественная критика может быть и часто бывает в то же время и общественно-политической, а иногда и философс­кой и исторической. Тогда и в той же мере на ее субъектив­ность наложены границы, о которых идет речь. Но сама ху­дожественность критики как таковая, наоборот, требует вольного обращения с любыми границами и даже противонаправ­лена всякой внехудожественной специализации.

В качестве художника (а не философа, политика, техноло­га, педагога и т.д.) критик занят преимущественно, если не целиком, тем сугубо личным, индивидуальным и неповтори­мым, что возникает в его воображении, памяти и мысли при восприятии критикуемого объекта и что касается самого ши­рокого круга явлений человеческой жизни, а никак не той или иной специальности.

В упомянутом предисловии Иннокентий Анненский гово­рит: «Я писал здесь только о том, что мною владело, за чем я следовал, чему я отдавался, что я хотел сберечь в себе, сде­лав собою. <...> Можно ли ожидать от поэтического создания, чтобы его отражение стало пассивным и безразличным? Само чтение поэта есть уже творчество» (10, стр.5).

Конечно, критик не может быть только художником, как и художник не может не быть, помимо того, что он худож­ник, еще и человеком определенного образования, культуры, воспитания и общественной позиции. Все эти связи наклады­вают более или менее жесткие ограничения на любого худож­ника; не может быть свободна от них и художественная кри­тика. Но, как бы ни были прочны и значительны эти связи, художник', занятый своим произведением, не замечает их. Ведь в неповторимом узоре каждой данной биографии и данных индивидуальных качеств они-то, связи эти, и представляют собою его личность. Поэтому всякий художник, изучая объект (натуру - в живописи, скульптуре, литературе) или конструи­руя, сочиняя произведение (как в музыке, архитектуре, танце), видит и создает новое-то, что свойственно только ему и ни­кому другому. «Поэт не есть человек без профессии, ни на что другое негодный, а человек, преодолевший свою профессию, подчинивший ее поэзии», - сказал О.Э.Мандельштам (169).

Поэтому чем больше художник занят внешним миром и каким-то конкретным явлением этого мира и чем вниматель­нее и глубже проникает он в это явление, тем полнее он вы­ражает себя - свое понимание мира в целом. Разумеется, сама по себе поглощенность объектом еще далеко не обеспечивает появление художественного произведения, и ко всей этой слож­ной проблеме нам еще придется вернуться; сейчас достаточно того, что к художественной критике относится все, что отно­сится к любой художественной деятельности, но объектом ее является не действительность (как, скажем, в изобразительном искусстве), а произведение искусства - критикуемый объект.

«Эстетическая критика стремится стать искусством, для ко­торого поэзия была бы лишь материалом» (10, стр.511). Эту мысль И.Ф. Анненского можно бы продолжить: так всякое исполнительское искусство родственно эстетической критике -в нем исполняемое служит материалом.

Поэтому искусство режиссуры можно уподобить художе­ственной критике: оно имеет дело не непосредственно с жиз­нью, а с пьесой - явлением искусства. «Критик занимает то же место по отношению к разбираемому произведению искус­ства, как художник - к видимому миру форм и красок или невидимому миру страстей и мыслей. <...> Летопись нашей собственной души - вот что такое высшая критика». Это определение О.Уайльда (284, стр.230-231).

В микрорайоне строится новое здание - больница, поли­клиника; заинтересоваться этим могут разные люди: врач, инженер-строитель, политик, социолог, больные, любители лечиться и художники разных специальностей - писатель, жи­вописец, кинематографист. Точка зрения каждого может быть обычной, житейско-потребительской, но может быть и специ­альной - профессиональной; кроме того, она не будет лишена и оригинальности. Только в точке зрения художника эта субъективная оригинальность представляет собою принципи­альную ценность, может быть, значительную. Художник уви­дит в строящемся здании обобщающий смысл, превосходящий по своему значению данный частный случай, как бы ни был он значителен сам по себе. Так, роман Толстого значительнее истории Анны и Вронского и роман Достоевского значитель­нее судеб Раскольникова и Сони. Поэтому в портретах, со­зданных великими мастерами, ценится не то, что характеризу­ет портретируемого, а то, что увидел в нем живописец, что имеет общее значение и характеризует больше художника, чем модель, им воспроизведенную.

В одном и том же произведении искусства критика разно­го рода увидит разное: технологическая - одно, историческая - другое. Преобладание субъекта - признак критики художе­ственной, пока и поскольку субъект этот - художник, то есть личность, обладающая определенными качествами, к которым мы обратимся в дальнейшем.

Художественная критика свободна от многих ограничений, свойственных критике других родов, но, в отличие от них, она подчинена обязательству открывать новое. И не только в критикуемом явлении (произведении искусства), а через его посредство - в самой окружающей субъекта действительности. Это новое есть обобщающий вывод: чем шире обобщение и чем убедительнее оно обосновано, тем значительнее данное произведение художественной критики.

На такую критику, в сущности, имеет право только тот, кто способен увидеть критикуемое по-новому и заметить в нем то, чего ранее не видели, что значительнее прежде заме­ченного. Поэтому художественная критика неизбежно спорит, вовсе, может быть, не стремясь к тому. Спорит со всеми пре­жними суждениями об объекте и его общечеловеческом значе­нии. Но она спорит, между прочим, потому, что главная ее функция - утверждать, а отрицать она вынуждена.

Примером художественной критики в таком ее понимании может служить упомянутый выше этюд Л.С. Выготского «Тра­гедия о Гамлете - принце Датском», в котором автор высту­пает как «критик-читатель» в области «непосредственного, ненаучного творчества, области субъективной критики», как сам он об этом предупреждает (56, стр.342). В критике этой видно, что автор -- психолог и искусствовед, но никак не режиссер. Так пишет, например, И.Ф. Анненский о Гоголе (10, стр.209-232). Так академик Вернадский в письме к жене рас­сказывает о знаменитом полотне Дюрера «Четыре апостола» (см.: 191, стр.61-62).

Отличаются непосредственностью и свободой выражения субъективных впечатлений критические выступления Б. Шоу о Падеревском (композиторе и пианисте), о Чайковском, о Ге­роической симфонии Бетховена. Сам он о своих статьях пи­шет: «Люди указывают на проявление личных симпатий и антипатий в моих рецензиях так, словно обвиняют меня в каких-то предосудительных поступках, не ведая того, что кри­тический обзор, в котором нет личных симпатий и антипатий, не заслуживает того, чтобы его читали» (цит. по 301, стр.43). Критики, подобные Б. Шоу, встречаются редко, может быть, именно потому, что субъективность принято считать чуть ли не пороком критики. Но избежать ее никому, разумеется, не удается, и она чаще всего выступает в качестве скромного или стыдливого слагаемого. Если другие слагаемые - объект (технологический или искусствоведческий разбор) и адресат (брань или похвала) - достаточно впечатляющи, то «субъекта» можно и не заметить. При этом, чем более критика специаль­на (как технологическая, общественно-политическая, истори­ческая, философская и т.п.), тем, соответственно, яснее высту­пает квалификация субъекта - специалиста, тем менее он -художник.

Такая специализация в суждениях о произведениях искус­ства дает иногда парадоксальные результаты. «Казалось бы, человек, занимающийся литературой профессионально, должен понимать ее лучше «простых смертных», но иногда бывает так, что профессионал-литературовед именно вследствие своей профессии (ведь самая суть его профессиональных занятий состоит в том, чтобы «музыку разъять, как труп») постепенно обретает некий дефект восприятия, мешающий ему отличать талантливое от неталантливого, художественное от нехудоже­ственного, подлинное от неподлинного, то есть живое от мер­твого». Этим выводом заключает Б. Сарнов (233, стр.2б5:266) рассказ о том, как академик Ф.Е. Корш не заметил подделки в сочиненном Д.П. Зуевым окончании «Русалки» Пушкина и о том, как некий «поэт» принял стихи А. Ахматовой за свои собственные.

Эти курьезные примеры, как и вывод, к которому прихо­дит Б. Сарнов, показывают роль субъекта в критическом суж­дении с неожиданной стороны: в критике проявляется не только его чуткость, восприимчивость, но и полное их отсут­ствие, и оно может сочетаться и с широкой эрудицией (как у академика Ф.Е. Корша), и с техническим умением (у «поэта»).

Может быть, место и роль субъекта и отношение его к объекту не только в критике, айв самом искусстве меняются в разные эпохи его истории и в разных направлениях, стилях, тенденциях. Искусства «романтические», например, не этим ли отличаются от различных вариантов «классицизма»? Тенден­ции импрессионистические от тенденций натуралистических?

^ Нужда субъекта в адресате

Главенствование субъективного в художественной критике проявляется не только в ее автобиографичности, искренности и освобожденности от внешних обязательств. Все эти проявле­ния суть следствия того, что новый обобщающий вывод - то главное, ради чего художественная критика существует, субъект критики ищет для себя в стремлении понять и опреде­лить стройность и единство в бесконечном многообразии яв­лений окружающей жизни и отдавая себе отчет в чрезвычай­ной сложности того и другого.

Субъект, занятый познанием для себя определенного объекта, как будто бы вовсе не нуждается в адресате. Позна­ющий берёт - усваивает, а не отдает. Б.Л. Пастернак писал: «Современные течения вообразили, что искусство - как фон­тан, тогда как оно - губка. Они решили, что искусство дол­жно бить, тогда как оно должно всасывать и насыщаться» (213, стр.5). О.Э. Мандельштам утверждал, что поэзия есть сознание своей правоты (170). Поэтому и в художественной критике адресование занимает подчиненное, служебное поло­жение. «Неуменье найти и сказать правду - недостаток, кото­рого никаким умением говорить неправду не покрыть» (214, стр.6). Эта мысль Б.Л. Пастернака прямо вытекает из первич­ности субъекта и вторичности адресования.

Нужда в адресате не предшествует работе, как в выполне­нии заказа, а возникает, когда работа уже готова или почти готова. Не изделие приноравливается к адресату, а адресат приглашается, первоначально даже по строгому выбору, для ознакомления с изделием, когда оно близко к завершению или уже закончено.

Многие шедевры создавались, как известно, по заказам правителей и меценатов; заказ часто бывал поводом или ус­ловием, предваряющим работу художника, но в искусстве и в художественной критике как таковых это не меняет подчинен­ной роли заказчика-адресата в триумвирате.

Обобщающий вывод, проблема или утверждение в виде художественного произведения есть новое открытие субъекта; по его представлениям оно есть нечто, никем никогда не вы­раженное и впервые им выражаемое для окончательного уяс­нения себе самому его полной правомерности. Субъект обра­щается к адресату, в сущности, только с тем, чтобы получить подтверждения истинности или ценности достигнутого им знания.

«Когда мы говорим, мы ищем в лице собеседника санк­ции, подтверждения нашей правоты <...>. Единственное, что толкает нас в объятия собеседника, - это желание удивиться своим собственным словам, плениться их новизной и неожи­данностью», - пишет О.Э. Мандельштам в статье «О собесед­нике» (170).

«Я давно думаю, - писал академик А.А. Ухтомский, - что писательство возникло в человечестве «с горя», за неудовлет­воренной потребностью иметь перед собою собеседника и друга! Не находя этого сокровища с собою, человек и приду­мал писать какому-то мысленному, далекому собеседнику и другу, неизвестному, алгебраическому иксу, на авось, что там, где-то вдали, найдутся души, которые зарезонируют на твои запросы, мысли и выводы! В самом деле, кому писал, скажем,Ж.-Ж.Руссо свою «Исповедь»? Или Паскаль свои «Мысли о религии»? Или Платон свои «Диалоги»?» (288, стр.260).

«В сущности, писать следует только для того, чтобы осво­бодиться от темы, которую обдумывал так долго, что больше нет сил носить ее в себе; и разумен тот писатель, который пишет с одной целью вернуть себе душевный покои» (Сомерсет Моэм; 192, стр.138).

В адресате подразумевается единомышленник и соучастник поисков ответа на нерешенные вопросы бытия и свидетель успехов субъекта в этих поисках. Поэтому отношения с адре­сатом сложны, могут быть мучительны, трудны и противоре­чивы. От него ожидаются санкции, к нему предъявляется тре­бование одобрить, ему предоставляется роль авторитетного ученика, готового все и с полслова понять. Таков мыслимый идеал. Практически таких не бывает. Но это не мешает вновь и вновь обращаться к такому и искать такого, потому что именно такой и только такой нужен.

Вот несколько высказываний, в которых я вижу подтверж­дения:

Г ё т е . « В моем призвании писателя я никогда не спра­шивал себя: чего хочет широкая масса, и чем я могу быть полезен целому? Я всегда заботился лишь о том, чтобы сде­лать самого себя более проницательным и совершенным, по­высить содержание своей собственной личности и затем выс­казать всего лишь то, что я познал как добро и истину. Я не отрицаю, конечно, что таким образом я действовал и прино­сил пользу в широкой сфере; но это была не цель, а необхо­димое последствие, которое всегда имеет место при действии естественных сил» (330, стр.830).

К.С.Станиславский. « Театр существует и тво­рит для зрителей, но пи зрители ни театр не должны подо­зревать об этом в момент творчества и его восприятия. Тай­на этой связи зрителей с артистом еще больше сближает их между собой и ещё больше усиливает их взаимное доверие'» (266, стр.420 - выделено К.С.).

М.М.Фокин. «Я не хочу думать о зрителе, когда сочиняю. Я сочиняю для себя. В этом, прежде всего, мое на­слаждение, моя потребность.

Вы не хотите считаться с мнением публики?

Я не так сказал.

А как же?

Я с интересом и волнением буду ожидать ее приговора, но уже после того, как вещь готова. Спрашивать же: что ей угодно? Это ненужное дело, ненужное ни для меня, ни для публики» (296, стр.374).

Приведенные выше суждения Пастернака и Мандельштама дополняют признания и высказывания Моэма, Гете, Станис­лавского и Фокина.

К режиссуре относится все, что относится к адресованию во всех искусствах. Но, в отличие от многих других, искусст­во режиссуры, подобно критике, практически занято не дей­ствительной жизнью непосредственно, а произведением другого искусства - драматургии. Поэтому режиссуру в той ее части, в которой она зависит от драматургии, точнее - связана с ней, можно рассматривать как художественную критику.

Может быть, чем больше место субъекта в триумвирате, образующем художественное суждение, чем оригинальнее его находки и чем, следовательно, скромнее место объекта, тем нужнее художнику адресат для подтверждения его правоты? Острота нужды в нем спадает, когда объект говорит сам за себя, а субъекта за ним почти не видно.

^ Объект и адресат в режиссуре

Иногда предполагается полная, безусловная и безоговороч­ная зависимость режиссуры от драматургии. Такая режиссура была бы подобна критике технологической, если бы пьеса не была произведением искусства. Но ведь пьеса объективно сост