Реферат: История и диалектология русского языка к вопросу о становлении норм русского литературного языка в начале XIX века (деепричастия)

История и диалектология русского языка

К вопросу о становлении норм русского литературного языка
в начале XIX века (деепричастия)

Л. Р. Абдулхакова

Казанский государственный университет

русский литературный язык первой трети XIX в., деепричастия, литературная норма

Summary. In the beginning of the XIX century verbal adverbs had synonymic forms with different suffixes. The comparison of the situation in the language of A. S. Pushkin and in translation of the book about the history of navigation makes it possible to observe main tendencies in the development of the modern language standards.

Функционирование деепричастий в русском литературном языке первой половины XIX в. практически не отличалось от языка современного. Вместе с тем с точки зрения формы деепричастий ситуация была качественно иной. В это время они еще сохраняли значительное многообразие форм. Правда, одни из них можно назвать «затухающими», т. к. происходило не только уменьшение их количества, но и стилистическая маркировка (например, формы на -учи). Другие, напротив, обретали новую жизнь, получали возможность все более широкого использования, выходя за рамки стилистических синонимов (например, формы на -вши).

Вполне естественно, что разные тенденции, проявлявшие себя на данном этапе истории рассматриваемых форм, могли по-разному реализовываться в отдельных стилях и жанрах русского литературного языка, в языке отдельных представителей литературы, науки, культуры того времени. Поэтому более объективная картина, по-видимому, возможна при учете наиболее общих особенностей, получивших отражение в разных текстах, что, однако, не исключает выявления индивидуально-ав­тор­ских установок. В этом смысле достаточно показательными оказываются результаты сравнения состояния деепричастных форм во «Всеобщей истории о мореходстве» и в сочинениях А. С. Пушкина.

«Всеобщая история о мореходстве» в 7 частях, будучи памятником историко-публицистического характера, в известной степени свободна от различных стилистических наслоений и с этой точки зрения представляет собой текст «нейтральный», позволяющий представить наиболее общие тенденции в развитии грамматической системы русского литературного языка первой половины XIX в. Публикация книги, продолжавшаяся в течение 25 лет (с 1801 г. по 1826 г.), дает также возможность проследить некоторую динамику в образовании деепричастных форм на протяжении первой четверти столетия.

Вместе с тем осуществление перевода разными лицами, несомненно, выразилось в индивидуально-автор­ском отношении к отдельным формам, как отживающим, так и только входящим в употребление.

Таким образом, на основании рассмотренных случаев можно говорить о том, что, несмотря на специфический характер текста «Всеобщей истории о мореходстве», в нем нашли отражение самые общие отношения, складывавшиеся в системе деепричастных форм в эпоху, именуемую пушкинской. Выявленные здесь соотношения между разноаффиксными образованиями в основных чер­тах соответствуют состоянию рассматриваемых форм в языке А. С. Пушкина, в отдельных случаях опережая его в безотчетном следовании наметившимся тенденциям дальнейшего развития деепричастий. При этом в переводе В. Беркова они оказываются более близкими к нормам современного русского литературного языка.

Стилистические возможности синонимичных форм, как и следовало ожидать, наиболее ярко и разнообразно реализованы в сочинениях А. С. Пушкина, хотя и в «Ис­тории о мореходстве» прослеживалось индивидуально-авторское отношение к существующим вариантам.

^ Топонимика северо-западной России
в свете исторических контактов русского и финно-угорских языков

Пэр Амбросиани / Per Ambrosiani

Стокгольмский университет, Швеция

топонимика, русский язык, финно-угорские языки, северо-западная Россия

Summary. North-west Russia is characterized by an interesting interplay between Slavic and Finno-Ugrian place-names, including names of villages, towns, rivers, and lakes. The paper discusses the different types of relationships between names relating to the same geographical object, and their relevance for questions of toponymical chronology, colonisation patterns, and language contact. The source materials for the investigation comprise historical and modern documents, including maps, located in Russian, Swedish, and Finnish collections.

В топонимике северо-западной России вопрос об отношении между русским и финно-угорскими языками уже давно интересует науку. Особенно интересной пред­ставляется ситуация в западной части Ленинградской области. Здесь, в некогда шведской провинции Ингерманландии топонимы как русского, так и финно-угорского происхождения засвидетельствованы уже в древнерусских летописях, и можно следовать им в географических описаниях, дозорных книгах и других исторических документах вплоть до наших дней. Важными топонимическими источниками являются также карты разных времен. Кроме России, интересные материалы находятся и в шведских и финских архивах.

При исследовании топонимических материалов интересующей нас области, можно наблюдать, что в русском языке (и соответственно, в финском, ижерском,
и т. д.) используются как этимологически славянские, так и этимологически финно-угорские топонимы. При этом, если посмотреть на название одного географического объекта на разных языках, можно различать несколько типов соотношения между членами таких топонимических пар. Среди них заимствования из одного языка в другой, а также переводы, и иногда бывают и свободные пары, с независимыми друг от друга названиями одного и того же географического объекта. Среди заимствованных в русский язык топонимов есть, например, следующие: р. Луга (ср. финск. Laukaajoki), д. Пикколово (Pikkola), д. Корпиково (Korpikylд), но, например, финск. названия Babinajдrvi, Novasolkka, Sernitsa можно, с другой стороны, считать заимствованиями из русского языка (ср. соответствующие топонимы о. Ба­бинское, д. Новоселки, д. Сер­ни­цы).



Социальная метафора и языковая картина мира
(на материале русского языка Х–ХХ веков)

Л. В. Балашова

Саратовский государственный университет

семантика, концепты, диахрония, социальная метафора, языковая картина мира

В последние десятилетия в лингвистике процесс метафоризации рассматриваются не только как стилистический прием, но и как глобальное свойство языка, один из способов мышления о мире и познания мира. Наиболее ярко это проявляется при исследовании отдельных макросистем (пространственная, натуралистическая, со­ци­альная метафора) в диахронии.

Социальная метафорическая макросистема занимает в этом ряду особое место. Она объединяет метафоры, репрезентирующие непредметный мир как определенную социальную модель, связанную с жизнью человека в обществе, с различными типами его профессиональной деятельности. Социальная лексика достаточно регулярно подвергается метафоризации уже в ХI–XIV вв. (около тысячи единиц), но ее продуктивность значительно уступает пространственной и натуралистической макросистемам (более 4 тысяч единиц).

Вместе с тем социальная лексика уже в ХI–XIV вв. тяготеет к формированию собственной системы метафорических переносов. Но разнообразие социальной сферы, ее динамизм во времени обусловливают пестроту конкретных значений как в синхронии, так и в диахронии. При формировании переносных значений обычно происходит своеобразное метафорическое расширение: сохраняется основной тип отношений и зависимостей, но меняется сфера приложения этих признаков: характер родственных отношений переносится на отношения людей, не связанных родством; особенности товарно-денежных отношений и возникающая в связи с этим система оценок распространяется на другие типы отношений человека в обществе или на его внутренний мир. В дальнейшем возможно расширение сферы приложения метафоры, распространение ее на систему абстрактных отношений, на непредметный мир в целом. Кроме того, социальная макромодель имеет тенденцию сочетать характеристику различных типов отношений и взаимозависимостей, существующих в обществе, с квалификационной оценкой этих характеристик по шкале «+» и «–». Выбор признака, определяющего тип социальной оценки, может выявляться логически или психологически, он может быть достаточно предсказуемым или весьма диффузным, сугубо ассоциативным, но в его основе всегда будет лежать противопоставление качественных характеристик, отношений, присущих жизни социума.

Наиболее устойчивы в диахронии три концептуальные модели. Первая квалифицирует отношения в непред­метной сфере на основе ассоциаций с родственными, межличностными, общественными отношениями по «горизонтали» (свой — чужой; друг — враг; союзник — противник) и по «вертикали» (старший — младший по положению; властвующий — подвластный; независимый — зависимый). Общий принцип метафоризации при этом остается неизменным в диахронии, а состав метафоризующейся лексики значительно увеличивается. Так, если в ХI–XIV вв. среди СП родственных связей наиболее регулярно формировали переносные значения слова, характеризующие ближайшее родство (отец, мать, сын, брат), то в дальнейшем их состав значительно расширяется.

В основе второй модели лежат представления об имущественных и товарно-денежных отношениях, а также о системе ценностей, определяемых этими отношениями. Уже в ХI–XIV вв. ядро данной концептуальной модели составляет представление о собственности. При этом важнейшим дифференциальным признаком и критерием оценки становится характер ее обретения, утраты: денежный или безденежный, добровольный или насильственный, открытый и тайный На формирование конкретных переносных значений влияет «нестяжатель­ный характер» русской культуры. Вместе с тем такой подход не распространяется на само представление о материальных ценностях и на людей, ими обладающих (золото, сокровище, богатый). В диахронии именно эта часть метафорического поля становится одной из самых продуктивных.

Наконец, третья подсистема формируется на основе представлений о различных видах профессионально-трудовой, созидательной деятельности человека и социальной оценки как самой деятельности, так и ее результатов. В ХI–XIV вв. она отличается малочисленностью, дробностью. Но в дальнейшем становится наиболее продуктивной в макросистеме в целом. Так, в современном русском языке регулярно включаются в процесс метафоризации СП, характеризующие различные типы промышленного производства, его результаты, качество товара (ремесленник, сапожник, кузница, кустарщина, первосортный, брак, халтура); тематические сферы «театр», «цирк», «художественное творчество», «спорт», «игра». Однако рост продуктивности метафоризации этой группы лексики отмечен лишь в новое время. Кроме того, и в современном русском языке подсистема сохраняет свою дробность и диффузность. Ни один из продуктивных в настоящее время вариантов модели не получает пока окончательного оформления, не покрывает всех возможных типов ситуаций, не включается в процесс метафоризации на уровне глобальной системы противопоставлений, существующей в исходной модели того или иного семантического поля социальной деятельности.

Итак, социальная метафорическая макромодель является не только самой динамичной в диахронии, но и наиболее зависимой от целой системы экстралингвистических факторов (развитие производства, изменение социальных отношений). Характерная особенность именно этой макромодели — тенденция к оценочной характеристике именуемых явлений. В системе переносных значений отражается оценка человеком различных социальных процессов.. При этом возможна диаметрально противоположная оценка одних и тех же связей и отношений, тем самым в системе метафор отражается «многоголосие» человеческого коллектива. Система оценок, которые ложатся в основу формирования конкретных типов переносов, может изменяться с изменением самого общества. В то же время в современной метафорической системе можно обнаружить отголоски прежних социальных отношений, причем многие из них сохранились не просто в качестве «реликта прошлого». Более того, новые явления в социальной жизни общества могут оставаться невостребованными языком как источник метафоризации, тогда как утратившиеся — сохраняют продуктивность или становятся продуктивными именно в современном русском языке.



^ Фонолого-грамматические взаимодействия
в эволюции праславянского и русского языков

Д. Д. Беляев

Тульский региональный филиал Российской правовой академии

праславянский язык, русский язык, эволюция, фонология, грамматика, взаимодействие

Summary. The author traces the evolution of some of declensional forms in Common Slavic, Old Russian and Modern Russian. The mutual influence of the phonological and morphological systems is at center of attention.

1. Оценки эволюционной значимости взаимодействий между фонологической системой и смежными системами языка нередко носят полярный характер: от полной независимости до абсолютной подчиненности. Самый эффективный способ установить истинное положение дел — проследить максимально длительные цепочки пограничных диахронических событий. Они показывают, что истина заключена посередине. С одной стороны, у каждой частной системы имеются свои потенции, которые формируют спектр ее возможных преобразований. С другой стороны, постоянное взаимодействие систем в актах языковой деятельности вынуждает их обмениваться импульсами, взаимно модифицирующими реальные эволюционные траектории.

Импульсы могут быть как конструктивными, так и деструктивными. В первом случае смежная система получает материал, используемый для выработки новых эволюционных решений; обычно источником такого материала становятся неспецифические (стрессовые) преобразования воздействующей системы. Во втором случае смежная система генерирует реакции, призванные оперативно нейтрализовать либо со временем компенсировать внешние возмущения. Многочисленные примеры взаимодействий обоих типов демонстрирует славянское именное словоизменение.

2. Доминирующим фактором, во многом определившим общую эволюцию праславянского языка и его языков-потомков, следует считать становление, развитие и последующее разложение слогового сингармониз­ма — системы тембровых просодем, функционирующих на уровне слога. Зарождение сингармонизма оказалось основным путем разрешения фонологического кризиса, инициированного делабиализацией и.-е. *o, *u. Но преж­де всего кризис возбудил стрессовые колебания непередних гласных фонем, в т. ч. по ряду и ширине раствора. Разрешением первого колебания стал регулярный сдвиг вперед гласных после j, сформировавший, в частности, мягкие варианты тематических типов склонения.

Судьба второго колебания для гласных конечных закрытых слогов прямо определялась в грамматическом поле, где развертывалась перестройка системы именного словоизменения. Унификация узких свободных вариантов послужила средством внутренней и внешней интеграции всех плюральных парадигм. А поляризация вариантов по ширине раствора — средством внешней дифференциации сингулярных парадигм, на базе оппозиции «женский род : мужской род», и усиления внутренних падежных оппозиций. Так, отталкиваясь от парадигмы *a#-склонения, форманты номинатива и аккузатива имен с твердой *o(-основой обобщали узкие вариан­ты, а формант генитива — широкий; ном. -o(s : ген.  o#d : акк. -o(m  -ăs : -a#d : -ăm  -ўs||-e(s : -a#||e#d : -y(m||-e(m.

Становление сингармонизма сопровождалось оптими­зацией слоговых структур, прежде всего открытием сло­гов. Ауслаутные шумные согласные, отталкиваясь от глас­ных, обращались в ноль. Сонанты же колебались ме­жду отпадением и слиянием с гласными, испытывая разнонаправленное влияние фонетических и грамматических факторов. В рассматриваемом случае -ўm  -ў после узкого непереднего гласного,  e(m  -e( под действием вышеупомянутого отталкивания от *a#-парадигмы (где  e#m  -ę). Отсюда ном. -ўs||-e(s : акк. -ўm||-e(m : ген. -a#||e#d  -ў||-e(  -ў||-e( : -a#||e #  ном.-акк. -ў||-e(# : ген. -a#||e#.

3. Сложившееся состояние номинатива и аккузатива оказалось неблагоприятным для морфологической системы в трех аспектах: (1) фонемное расхождение твердого и мягкого вариантов склонения; (2) полное совпадение мягких вариантов м. и ср. р.; (3) абсолютное нераз­личение субъекта и объекта. Противоречия разрешались вариативными путями в эпоху кризиса слогового сингармонизма, сопряженного с общей активизацией грамматических сил, ранее подавлявшихся. В восточной Славии реализовались два конвергентно-дивергентных процесса.

(1) Основная траектория: а) ном.-акк. -ў  -e( (*o(-тип)  -ў (*u(-тип)  -ъ||ь (неодуш. имена); б) ном. -ў  -e(  -ў  акк. -ў  -e(  -ў ( ген. -a#||e#)  -ъ||ь : а (одуш. имена).

(2) Новгородский диалект: ном. -ў  -e(  акк. -ў  -e(  ном. -е : акк. -ъ||ь (альтернатива развитию категории оду­шевленности). Так появились загадочные др.-новг. фор­мы типа Жизнобоуде погоублене новъгородьске смьрде (XI в.), устранявшиеся в ходе интеграции общерусского языка, но зафиксированные как реликт еще в прошлом веке.

4. В русском языке основным путем разрешения кризиса, связанного с разложением слогового сингармонизма, стал процесс консонантизации фонологической системы. Его оборотная сторона — ослабление вокализ­ма, и в частности, максимальная степень нейтрализации гласных фонем заударных слогов. Однако в сфере имен­ного словоизменения нейтрализация как деструктивный фактор вступает в конфликт с падежными, числовыми и родовыми оппозициями. Морфологической системе уда­ется одержать верх в наиболее свободной конечной позиции и предконечной не между мягкими согласными. Здесь противопоставление [(’)ъ: ы||’и] = <а · о : э · и> позволяет сохранить различие целого ряда грам­матических форм:

в *a#-склонении — им. п. : род. п. (ед. ч.) [кa@шъ: кa@шы], ед. ч. : мн. ч. (им. п.) [бa@н’ъ : бa@н’и];

в *o(-склонении — род. п. : пр. п. (ед. ч.) [пo@л’ъ: апo@л’и], ед. ч. (род. п.) : мн. ч. (им. п.) [гo@дъ : гo@ды], мн. ч. (им. п.) : ед. ч. (пр. п.) [акo@нцъ : абакo@нцы];

в адъективном склонении — пр. п. : тв. п. (м.-ср. р.) [асa@мъм : сa@мым], ед. ч. (ж.-ср. р.) : мн. ч. (им. п.) [дa@л’н’иjъ : дa@л’н’ии].

Парадоксальна эволюция адъективной формы м. р. (им. п.). Ее отталкивание от форм ж. р. (род.-дат.-тв.-пр. п.) типа [крa@снъj] стимулирует восстановление ц.-слав. флексии [-ыj], возможное, однако, только в безударных слогах. Благодаря этому формы разных родов совпадают в сильном, ударном положении, но различаются в слабом, безударном. Подобная морфологическая экспансия — яркий пример подавления собственных системных закономерностей современного русского вокализма.

Литература

1. Лингвистический анализ: Фонетика, фонология. Тула, 1995.

2. Развертывание внутренних противоречий в истории праславянского языка // Всесоюзная конференция «Принципы создания исторических грамматик языков разных систем». М., 1989. С. 10–13.

3. Фонологические кризисы как источник языковой эволюции (на материале истории праславянского языка): Автореф. дис. … д-ра филол. наук. М., 1999.



«Сказание о Борисе и Глебе»: сопоставление языка двух редакций
(по древнерусскому списку XII в. и старобелорусскому списку XV в.)

И. В. Будько

НАН Беларуси, Институт языкознания им. Якуба Коласа, Беларусь

древнерусский язык, церковнославянский язык, старобелорусский язык, полногласные и неполногласные формы,
редуцированный, дательный самостоятельный

Summary. There is a comparative analysis of languages of two monuments «Bopris and Gleb life» in Old Russian (XII) and Middle Belarusian (XV) version in this article.

«Сказание о Борисе и Глебе» — один из интереснейших и древнейших памятников древнерусской литературы. Написан он неизвестным автором в конце XI — начале XII вв. Самый ранний список «Сказания о Борисе и Глебе», дошедший до нас, зафиксирован в успенском сборнике XII-XIII вв. Именно «сказание о Борисе и Глебе» дает начало одному из основных жанров древнерусской литературы — житию святых. Как известно, старобелорусская литература начинает свой отсчет с XIV в. По классификации А. И. Журавского, все письменные памятники старобелорусской литературы разделяются по трем жанровым разновидностям: церковно-книжные, народно-литературные или светские и деловые. Церковно-книжные произведения, особенно периода становления и формирования старобелорусского языка (XIV-XV вв.), отличаются достаточно сильным влиянием церковнославянской языковой стихии. Их можно назвать даже не старобелорусскими, а церковнославянскими с мощной инфильтрацией белорусизмов. Наиболее интересным письменным памятником такого типа является «Четья» 1489 года, переписанная неким Березкой из Новогрудка. Языком этого произведения еще восхищался Е. Ф. Карский1, а А. И. Журавский отмечал, что «для истории белорусского литературного языка значение этого памятника заключается в том, что «Четья» лучше других древних произведений отражает процесс трансформации книжно-славянского языка в белорусский путем насыщения его белорусскими языковыми элементами».2 В «Четьи» находится «Сказание о Борисе и Глебе».

Изучая язык «Сказания о Борисе и Глебе» по текстам древнерусской и старобелорусской редакций, прежде всего обращает на себя внимание соотношение полногласных и неполногласных форм: главы — головы, гласъ — голос, злату — золотую и т. п. Несмотря на то, что полногласные формы преобладают в белорусском тексте, все же можно встретить в нем слова с неполногласи-
ем: злато, драгии. При фонетическом анализе обоих текстов следует отметить также несоотношение начальных звуков о и е либо даже отсутствие их: единъ — одинъ, есень — осень, испущааше — поущааше. То, что белорусским автором был не доконца понятен этот процесс, иллюстрирует следующий пример: собственное мужское имя Иосифъ в старобелорусском тексте написано как Есифъ. Написание это тем более странно, что в «Библии» Ф. Скорины, изданной всего тридцатью годами позже, мы встречаем привычное Иосифъ. Имя собственное Рогнеда в белорусском тексте написано Яро­гнеда. Процесс падения редуцированных также не мог отразиться на языке белорусской редакции «Сказания о Борисе и Глебе»: чьрницею — черницою, съмьрть — смерть, въ цьркви — во церкви, къде — где, тъкмо — толко, сътворити — сотворити, и бяше сънъ — и быс сонъ и т. п. «Четья» также широко отражает переход в в у, свойственный белорусскому языку: въ княжении — оу княженьи, въ печали — оу печали, поучаеться — повчается, възбьнувъ рано — оуставъ рано, заутрьнюю — завтриню, въсташа — оусташа, однако спорадически встречаются случаи обратного перехода: учения — вчения. В системе вокализма обоих «Сказаний» обращает на себя внимание факт систематической замены подвоенных сочетаний гласных на одну: благааго — благаго, блаженааго — блаженаго, приидоша — придоша. Такая замена привела к ошибкам со стороны переписчика: теснааго — тееснаго.

На морфологическом уровне разница в текстах «Сказания» древнерусской и старобелорусской редакций заключается, в основном, в склонении имен сущест­вительных: матеръ — мтреи (Род., мн.), чьрницею — черницою (Тв., ед.), муже — мужи (Им., мн.), шатьры — шатромъ (Д., мн.), отрокы — отроками (Тв., мн.), нозе — нози (Им., мн.). Аористные, перфектные и плюсквамперфектные формы глагола в белорусском тексте заменены на формы настоящего либо простого прошедшего (на — л) времени: бяже — быс, сущи — была, имеяше — имелъ, посажа — посадилъ, бяше пришелъ — пришолъ, бяаше — быс, плакашеся — почалъ плакати и т. п.

Лексико-семантический уровень текста обоих «Сказа­ний» также представляет интерес для исследования, особенно с точки зрения замены некоторых церковно-славянизмов синонимами: крепокъ — лютъ, ратию — бранью, издеяно — наречено, како — коли, не вемь — не ведаю, потьщитися — готовитися, на уме помышляя — помыслил во срдци, багряница — портища красныя, глаголя — говоря и т. д.

Синтаксический уровень. Оборот дательный самостоятельный систематически заменяется прошедшим временем основного галгола: отшедъшю же ему на войну — пошол на войну, възвративвъшюся ему въспять — волорился опятъ и т. п.

Таким образом, несомненно, что белорусский автор «Четьи» 1489 года имел под рукой в качестве образца древнерусский текст (прежде всего это касается «Сказания о Борисе и Глебе»). Несоответствия на фонетическом, морфологическом, лексико-семантическом и синтаксическом уровнях текста «Сказаний» иллюстрируют те процессы, которые происходили в живом народном белорусском языке в XIV–XV вв.

12

^ Древнерусский язык XI–XIV веков как средство устного общения
и развития письменной культуры восточных славян

М. Г. Булахов

Белорусский государственный педагогический университет им. М. Танка, Беларусь

древние восточнославянские диалекты, устная и письменная речь, языковое единство

Summary. In the report of M. Bulakhov «Old Russian language XI–XIV cent. is as a mean of the oral communication and development east Slav’s legacy» is being proved the thesis of the collegial and writing languages nearness easten Slav XI–XIV c. and the question is being asked about the function stylistic variety of literary language of ancient period.

1.0. Несмотря на длительность традиции обсуждения вопроса о древнерусском языке, это понятие во многом остаётся расплывчатым по содержанию и недостаточно чётко очерченным в хронологическом отношении. Это можно объяснить прежде всего тем, что на протяжении XIX–XX вв. лингвисты главное внимание уделяли реконструкции праиндоевропейского и праславянского язы­ков, а также доказательству существования балто-сла­вян­ской этно-языковой сообщности, следовательно, пред­положению о вторичности славянского глоттогенеза по отношению к прабалтийскому. Существенные ре­зуль­та­ты этих исследований общеизвестны. Ученые, опираясь на факты фонетики и грамматики, убедительно продемон­стрировали типологическую близость языкового строя древних славян и балтов. Лексикографы и лексикологи немало потрудились, чтобы выяснить отношения между словарными составами этих языков. Однако последняя проблема не может считаться окончательно решенной ввиду больших расхождений между лексическими средствами славянских и балтийских языков. Отсюда неизбежно возникает вопрос: являлись ли многочисленные племена славян потомками малочисленных балтийских племен и были ли праславянские диалекты наследниками балтийских диалектов? По логике вещей ответ на данные вопросы может быть отрицательным, если иметь в виду то, что многие славянские племена вообще не имели прямых контактов с балтийскими племенами. Но если даже допустить, что все славяне на определенном этапе их доисторической жизни объединились с балтами и длительное время составляли с ними одно сообщество, то почему средством общения не стал язык балтийского населения или, наоборот, язык славян?

1.1. Правомерно допустить, что славянские племена в догосударственный период по географическим условиям их обитания и хозяйственному укладу сохраняли свою самостоятельность, общаясь одно с другим (другими) на родственных диалектах, не исключая при этом связей с неславянскими этническими группами.

1.2. Близость племенных славянских диалектов создавала предпосылки для формирования ряда славянских языков в период образования первых славянских государств. Это отчетливо проявилось у восточных славян в процессе смены родового строя более высокой общественной организацией — феодальным государством с центром в Киеве. В VIII–XI вв. резкие диалектные от­личия постепенно нивелировались в силу централизации управления, смешанного состава жителей городов, военизированных дружин, а также в связи с передвижением значительных масс населения в разных направлениях. Тогда сложились такие общие звуковые черты, как группы cv, zv на месте прежних kv, gv, упрощение групп dl, tl путем утраты второго согласного, образование
l’ после губных на месте j, изменение dj, tj в ž, č, переход начального e в o (jezero >оzero), усиление тенденции распределять формы имен по родовому признаку, наличие пяти времен в глагольной системе, употребление действительных причастий настоящего времени в предикативной функции, образование одинаковой общественно-политической, военной, имущественной и бытовой терминологии. Так формировался относительно единый разговорный язык в пределах Киевской Руси. Этим языком пользовались киевские великие князья, ду­ховенство, гриди, бояре, послы, воеводы, дружинники, купцы, ремесленники-горожане и крестьяне-смерды на всем пространстве Руси. Но, бесспорно, в разных местностях продолжали существовать диалектные особенности, дающие о себе знать еще и в наше время, спустя тысячу лет после объединения восточного славянства в их первом государстве. Насущной задачей русистики яв­ляется восстановление более полной картины взаимоотношений между восточнославянскими говорами и ди­алектами второй половины I тысячелетия н. э. В дан­ной области языкознания первопроходцами были А. А. По­тебня, А. А. Шахматов, А. И. Собо­лев­ский, Е. Ф. Карс­кий, Н. М. Каринский и другие ученые, однако их труды нуждаются в дополнениях и уточнениях; теперь нужно продолжить эту работу, руководствуясь новейшими методами исследования ранних письменных источников и современных говоров трех восточнославянских языков; данная задача приобретает и общеславистическое значение, так как языковые связи между славянами, даже в периоды неблагоприятных политических обстоятельств, не прерывались. Результаты таких исследований могут многое прояснить в истории образования древнерусского народного и литературного языка.

2.0. Выработке общих черт в древнерусском разговорном языке в значительной мере способствовало принятие Киевской Русью христианства и вызванное этим прогрессивным актом распространение с IX века старославянского языка, который с самого начала отличался своей структурной упорядоченностью. Хотя он создавал­ся на основе разговорной южнославянской речи IX века, но его основатели руководствовались кодифицированными правилами древнегреческого языка священных книг. По своему архаическому строю он был близок к строю языка восточных славян, но отличался от него бо­гатством номинативных средств отвлеченной семантики, разнообразием синтаксических конструкций и стилистической гибкостью, поэтому на Руси его приняли не только в качестве органа христианской религии, но и в качестве органа развития всех видов культуры, особенно литературного творчества. Два мощных речевых потока — народно-разговорный и книжно-славян­ский — в течение сравнительно короткого периода, тесно взаимодействуя, образовали очень развитой литературный язык, не уступавший по своим строевым качествам и многофункциональности классическим языкам древнего мира.

2.1. На этом языке были созданы такие выдающиеся произведения как летописи, воинские повести (особенно «Слово о полку Игореве»), житие Бориса и Глеба, Александра Невского, «Киево-Печерский патерик», «Хо­ж­дение игумена Даниила», «Моление» Даниила Заточника, проповеди митрополита Илариона, Серапиона Владимирского, сочинения Кирилла Туровского и другие. Замечательным юридическим памятником по праву счи­тается «Русская правда», протограф которой относится к середине XI века.

2.2. Хронологические рамки древнерусского литератур­ного языка могли бы быть установлены временем распада со второй половины XIII века Киевской Руси, но его устойчивые традиции продолжались и в период образования Московского государства, о чём свидетельствуют произведения художественной литературы («Задонщина», житие Дмитрия Донского, сочинения Ивана Пересветова и другие), летописание, переписка Ивана Грозного и Андрея Курбского, посольские грамоты и т. д.

2.3. Древнерусский литературный язык явился основой образования трёх родственных восточнославянских языков — великорусского, белорусского, украинского.



^ Диахронический аспект проблемы языковой картины мира

Ж. Ж. Варбот

Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН

языковая картина мира, диахронический аспект, актуальные представления, этимология

Summary. It is a diachronic aspect, that seems to be the most important in modern resolne of the probleme of language world picture. Reliable results can be attained only by the historical and etymological differentiaton of archaisms and neologisms for each chronological level.

В каждом своем временнум состоянии язык является продуктом многовекового развития, а поэтому языковые (в частности — лексические) факты определенного хронологического уровня представляют собой отражение не синхронной этому уровню картины мира, а сложное соединение разновременных восприятий и толкований мира, лишь частично соответствующих актуальному осмыслению его носителями языка [1].

Соответственно необходима дифференциация понятий «языковая картина мира» (=синхронное соединение разновременных восприятий и толкований) и «картина мира» (=представления о мире, духовная культура этноса в определенный хронологический период). В некоторых составляющих обе сферы могут быть для каждого периода тождественными, т. к. языковая картина мира и навязывает носителям языка исторически сложившиеся восприятия (типа связи крыло с крыть), и включает отражение их актуальных представлений.

Объективную картину мира для определенного хронологического периода можно получить лишь в результате выявления неологизмов этого периода, в области лексики — методами исторической и этимологической лексикологии. Для истории культуры существенно этимологическое исследование смены типов мотивации в семантических полях [2]. Перспективный резерв представляет в этом отношении также анализ народноэтимологических преобразований.

Литература

1. Трубачев О. Н. Праславянское лексическое наследие и древ-
нерусская лексика дописьменного периода // Этимология:
1991–1993. М., 1994. С. 11–12, 17; Топоров В. Н. К реконструкции балто-славянского мифологического образа земли-ма­тери *Zemi»a & *Mа#te# (*Mati) // Балто-славянские исследования: 1998–1999. М., 2000. С. 239–371.

2. Варбот Ж. Ж. Славянские представления о скорости в свете эти­мологии (к реконструкции славянской картины мира) // Славянское языкознание. XII Международный съезд славистов. Краков, 1998 г.: Доклады российской делегации. М., 1998. С. 115–129.

^ Особенности функционирования кратких и полных форм прилагательных
в книжно-славянских текстах ХI–ХII вв.

Т. А. Воронцова

Удмуртский государственный университет

древнерусские тексты, полные и краткие формы прилагательных

Summary. In the text in the fixed word-combinations of «Adj + N» tipe the full forms of the adjectives undoubtedly predominate over the short ones. The absolute majority of the adjectives in these texts in used in the word-combinations the predominance of the full forms of the adjectives over the short forms.

Употребление в древнерусских книжно-славянских текстах полных и кратких форм прилагательных в атрибутивной функции многие известные ученые связывали либо с категорией определенности / неопределен­нос­ти (Ф. Миклошич, Л. П. Якубинский, Н. И. Толс­той), либо с «энергичностью / неэнергичностью» проявления признака (Е. С. Истрина).

Исследовав 4 житийных текста из Успенского сборника ХII–ХIII вв. (2 южнославянских по происхождению, 2 русских), а также Синайский патерик (ХI в.), мы установили, что во всех текстах в атрибутивной функции явно преобладают полные формы.

Семантический анализ словосочетаний «прилагатель­ное + существительное» позволил выявить, что полные прилагательные абсолютно преобладают лишь в определенных типах таких словосочетаний.

Словосочетания, передающие понятия, связанные с церковью или религией. Тематическая ограниченность большинства памятников письменности Х–ХIII вв. Обусловила постоянное упоминание сравнительно узкого круга предметов и понятий. Это, в свою очередь, привело к складыванию целого ряда устойчивых сочетаний, в которых прилагательные утрачивают свою самостоятельность.

Словосочетания, в которых прилагательные относятся к имени собственному. Характер памятников обусловил употребление при именах собственных определенно­го набора прилагательных. Эти прилагательные могут обозначать как положительные, так и отрицательные качества, но они не несут самостоятельной семантической нагрузки: это некие постоянные характеристики, известные заранее (святой, блаженный, грешный и т. д.).

В дальнейшем эти устойчивые словосочетания вполне могли спровоцировать традицию употреблять полные прилагательные при любых именах собственных и в других типах текстов.

Словосочетания с прилагательным, образованным от имени собственного.

Эти словосочетания представляют собой в основном географические названия (земля русская, тьмутара­кан­ский монастырь, владимирская волость и т. д.). Такие топонимы — это своего рода семантические единства, и