Реферат: С. В. Прожогина ностальгия (Этюд о печали Алжирской войны)

эссе




С. В. Прожогина

НОСТАЛЬГИЯ
(Этюд о печали Алжирской войны)


В отрывке из готовящейся к изданию книги автора «Антология страданий (литературные свидетельства об Алжирской войне)» освещается драматическая история антиколониальной войны через анализ романа франкоязычного арабского писателя. И полвека спустя после достижения независимости ни алжирцы, изгнавшие французов, ни французы, ушедшие из северной Африки, не могут забыть о несостоявшейся гармонии двух разных культурных социумов.

Чтобы прочувствовать страдания людей, уставших от войн и тоскующих о мире, отнесемся с должным вниманием к «симптоматике» одного из важных событий литературной жизни Франции и Алжира 2008 года – роману Ясмины Хадры «То, что день должен ночи» (Jasmina Khadra 2008) и посмотрим на него в общем контексте.

Говоря о творчестве алжирских романистов последних двух десятилетий XX века, чьи имена стали весьма популярными в самом Алжире, а сегодня и во многих других франкоговорящих странах, нужно прежде всего вспомнить о «Ясмине Хадре». Имя взято в кавычки, потому что это псевдоним кадрового офицера алжирской армии, полковника Мохаммеда Мулессеуля (род. в 1954 г.). Опубликованные им под собственным именем несколько небольших книжек поначалу не вызвали пристального интереса критики, хотя и пользовались спросом у массового читателя, привлеченного незатейливостью сюжетов, взятых как бы прямо из окружающей, обыденной жизни («Хурийа», 1984; «Атен», 1984; «Девушка на мосту», 1976; «Привилегия Феникса», 1989). Эти произведения вышли в местном издательстве «Эналь», и только французский издательский дом «Харматтан» опубликовал повесть Мулессеуля «По другую сторону города» (1989).

Я не случайно отмечаю место выхода в свет первых произведений необычайно популярного сегодня писателя. В 80-е годы в Алжире, где уже свершилась «арабизация» культуры и прочно заняла свои позиции арабоязычная литература, франкоязычных писателей – наследников традиции, идущей из недр как культуры европейской, так и культуры национальной, формировавшейся в эпоху, связанную с идеалами независимости, – практически не печатали. Разве что Р. Буджедра сам себя переводил на арабский язык, да делались попытки «стимулирования» творчества «молодых» франкофонов из Фонда Нурредина Абы – известного алжирского драматурга, скончавшегося в середине 90-х годов в Париже и завещавшего, будучи уже тяжело больным, алжирские гонорары за переиздание своих пьес в Алжире «новым именам», отваживавшимся писать по-французски. (Сам писатель, живя во Франции, свои гонорары получать не мог: алжирский закон это запрещал.)

Многочисленные премии, полученные Мулессеулем, свидетельствовали прежде всего о его успехе среди читателей, новое поколение которых приобщилось к французскому языку самостоятельно (в школах уже вовсю преподавали английский, избавляясь окончательно от «наследия колониализма»). «новая литература» на французском не была трудночитаема, как, к примеру, произведения крупных алжирских романистов 1970–1980-х годов, в основном печатавшихся во Франции, значительно усложнивших свою писательскую манеру (это касалось не только магрибинской прозы, связанной с яркими именами Р. Буджедры и Н. Фареса, но и «классиков» – М. Диба, Р. Мимуни, А. Джебар, Т. Джаута и др.). Ее можно без всякого унижения назвать массовой – язык она использовала простой, не стремилась ни к философской, ни к психологической глубине, а социальные коллизии и любовные сюжеты излагала доходчиво, в логической последовательности эпизодов, не «закручивая» в трудно расшифровываемые спирали смещения времен.

Мулессеуль не скрывал «традиционных» литературных пристрастий и скорее напоминал по своей манере первых алжирских романистов 1950–1960-х годов. Литературный же авангард (как «модернизация» эстетических решений, на которых настаивал теоретик нового магрибинского романа марокканец А. Катиби) был в Алжире ориентирован во многом на читателя европейского, уже привыкшего к разным «обновленческим» явлениям в литературе.

Но банальными сюжетами из «обычной жизни» Мулессеуль ограничиться не захотел. его давно волновали острые проблемы и Алжира, и мира (он знал их не понаслышке), а вспыхнувшая в 1989 году гражданская война заставила дать широкому читателю ви́дение проблем, которые по-разному муссировались народом, во многом питавшимся слухами, догадками, порой весьма смещенными представлениями о сути начавшейся в стране (и продолжавшейся долгие годы) войны, истребившей сотни тысяч жизней.

Полковник уходит не только со службы, но и в литературное «подполье». Он берет себе псевдоним ^ Ясмина Хадра (имя, взятое им для «камуфляжа», носила его жена) и в серии острых политических детективов, появляющихся систематически с 1990 года (в начале XXI века писатель снова возвращается к своей «исконной» фамилии), завоевывает публику необычайными разоблачениями «заговоров» политических и финансовых кругов Алжира и других стран, государственных чиновников, занимавшихся прямым «пособничеством интегристам» и практически развязавших гражданскую войну в стране, дабы нагреть на ней руки и еще больше обогатиться... В остросатирической, часто даже саркастической, манере писатель в «полицейских» романах со сквозным персонажем-сыщиком – «Хирургический нож в руках помешанного» (1990), «Ярмарка» (1993), «Идущие на смерть» (1997), «Двойной удар» (1997; французское название: «Удвоенное белое» – «Double-Blanc», где «blanc» – белый цвет, традиционно в Алжире означавший цвет погребального савана) – виртуозно играл на воображении масс. Надо сказать, что массы были настроены и против властей («манипулировавших» строительством «социализма» и постоянно предававших идеалы независимости), и против фанатиков-исламистов, сколачивавших отряды бандитов, которые сводили счеты с «неверными» мусульманской религии, с властью, а заодно грабили мирное население и истребляли целые деревни, и против необычайно размножившихся в это смутное время «маньяков-убийц»1.

О том, что на самом деле происходило в Алжире, судить историкам, социологам, исследователям экономических, социальных и политических причин, приведших к взлету исламизма, разгулу обычного бандитизма и в целом – к гражданскому противостоянию в обществе, не столь давно вышедшем из войны общенациональной – антиколониальной. Но художники, бесспорно, имеют право на собственное ви́дение событий, которые под пером многих алжирцев превращались в непрерывно длящийся в стране «кошмар», «бред», «проклятие». Однако «суровость» критического реализма и даже беспощадность его, присущие, скажем, книгам М. Диба («Пляска смерти»), Р. Буджедры (от «Отвержения» до «Беспорядка вещей»), Р. Мимуни («Тягость жизни», «Проклятье»), Ассии Джебар («Оран, мертвый язык»2, «Непогребенная», «Белый траур Алжира»), в отличие от «черных» (именно так называют их сами алжирцы) романов Ясмины Хадры, сам «детективный» жанр которых призван раскрыть преступления, а значит, тоже несущий немалый заряд критицизма, обладают, на мой взгляд, особым гуманистическим звучанием. Степень же безжалостности бичевания общественных пороков стирала грань, отделяющую искусство, мир отражающее, от искусства, пытающегося его преобразовать, словом, взывающего прежде всего к духовному миру человека...

запечатлевая ужасы гражданской войны, охоту на людей, зверские убийства, неистовость отвратительных оргий давно прогнившего, коррумпированного «верхнего слоя» общества, патологическую склонность к насилию не только высших армейских чинов, но и солдат, всеобщую извращенность нравов, физиологическую уродливость «правящего класса» и звериные наклонности «простых людей», искушенных деньгами, Ясмина Хадра рисует картину чудовищных превращений страны (действительно многострадальной). Это похоже на полный грязи бурный поток мутных вод, прорвавшихся в высохшее русло реки, бешено несущихся по нему, вызывая ощущение потопа, который грозит гибелью всему и вся. Несмотря на стоические усилия героя романов – комиссара полиции, «правоверного мусульманина», равно удаленного от «козней властей», интриг государственных чиновников, от армии и Фронта национального спасения (партии исламских фундаменталистов), стремящегося наказать содеявших Зло, оно – Зло – неподвластно этому «несгибаемому» борцу. уже «нащупав» его, уже увидев его гнусное «лицо», уже настигнув или застав врасплох, уже почти определив причины свершающегося насилия, бесстрашный сыщик не может остановить его. Оно словно множится из книги в книгу, а значит – не без помощи своевременно найденного автором жанра, – по-своему «эстетизируется». Именно в этом ужасная привлекательность детективов. Они погружают читателя в жутко-напряженную атмосферу, которая должна, просто призвана даже, держать человека в бесконечном suspense – состоянии эмоционального переживания «загадочности», в ощущении «подвешенности» в ожидании развязки, долго волнующего незнания «истинности» свершающегося, а потому особо интересного, вызывающего желание заглянуть в конец книги. Но «концы» эти случайны, а проблемы как-то странно деформированы, обретя характер общенационального разложения – безысходного, неотвратимого… А поэтому и гипербола, и гротеск, и сарказм, и сатира Хадры не просто пугали ужасами, заставляя искать свет в конце мрачного туннеля или маяк в океане всеобщего бедствия, но держали читателя в оцепенении (похожем на гипноз) от «мерзости жизни». Человек может надеяться только на помощь честного полицейского комиссара, который воплощает хранителя Чистоты, законов Справедливости и Чести всего общества, что на фоне показанного в романах Хадры становится если не гротеском, то печальной пародией на «классиков» жанра, делавших своих сыщиков сгустком «викторианской» или республиканской морали…

У М. Диба есть сборник стихов, который назван им, мусульманином, несмотря на горечь изгнания из родной страны, крах многих идеалов и иллюзий, почти по-христиански: «Omneros» – «ВсеЛюбовь». Можно, наверное, обобщив смысл «полицейских» романов Ясмины Хадры, амплифицировав название одной из его книг («Моrituri»), обозначить главную их мелодию как «ВсеСмерть». (В конце концов из романного пространства Ясмины Хадры уйдет в небытие и его герой-полицейский, одинокий борец с убийцами и предателями народа, единственный «поборник Справедливости», стремящийся навести порядок в стране.)

В теме войны, упорно звучащей в творчестве почти всех алжирских романистов, эта мелодия порой тоже заметно слышна. Но обычно герои «высокой» литературы различали и другие «маяки», другие «знаки» земного предназначения человека, обреченного не только на смерть, но и на Жизнь: Свободу, возможность видеть Свет, слышать шум Моря, созерцать вольный Полет птиц, вливаться в людской поток, в веселый гул толпы, празднующей Победу над Мраком; мечтать о «Городе Солнца», о неподвластных времени Горах, вечно хранящих память о тех, кто погиб за Свободу Алжира…

Мне скажут, что щемящих сердце интонаций немало и в «черных» романах Ясмины Хадры (массовой литературе с ее атрибутом просветительского начала и даже пафоса сентиментальность не чужда). Однако герои алжирских писателей чаще говорили, чтобы жить. У автора же «Идущих на смерть» есть слова: «Если ты говоришь, то умрешь. Если молчишь – умрешь тоже. Тогда говори и умри». О своей обреченности на смерть знали в стране многие. В Алжире и в эпоху антиколониальной войны, и во время гражданской так или иначе опасность ощущали почти все. Особенно интеллигенция: писатели, учителя, журналисты, художники, артисты. Видимо, убийц смущала их способность сопротивляться, выжить. Но не любой ценой. И главное – отчаянной попыткой выбраться на свет (даже если тебя почти убили
и завалили «горой трупов», как в романе Р. Буджедры «Беспорядок вещей»)…

Интонациями безысходности, беспросветности окрашены не только романы Ясмины Хадры. Полковнику, кадровому военному алжирской армии, высокообразованному человеку (за его плечами, между прочим, – советская военная академия), владеющему несколькими иностранными языками, достойно представляющему сегодня свою страну во Франции (на пост руководителя Алжирского культурного центра он назначен президентом Алжира А. Бутефликой), хорошо известна политическая ситуация на Ближнем Востоке, в Афганистане и в других странах. Поэтому его романы о «черной» изнанке власти талибов («Ласточки Кабула», 2002), страшной реальности палестино-израильского конфликта («Покушение», 2005), о последствиях войны в Иране («Сирены Багдада», 2007), переведенные на 36 языков мира, отмечены той же остросюжетностью, захватывающими коллизиями, не оставляющими читателей равнодушными (книги Хадры переиздаются в массовой «карманной» серии «livres de poche»), мастерством повествования и диалогов и отменным знанием местных проблем и реалий. Но и эти романы оставались прежде всего «polars», т. е. размещались в жанре преимущественно детективном, где решался основной вопрос: «Кто убийца?» Писатель по-прежнему констатировал безысходность хаоса, обретенного современным человечеством: братоубийственные войны, жестокие предательства, всеобъемлющая коррупция, политические интриги, бесконечные финансовые махинации, изощренные убийства и невыносимые мучения жертв...

Я долго не решалась войти в книжный магазин в Париже и снять с полки новую книгу Ясмины Хадры, увиденную в витрине: объем ее, правда, напоминал скорее огромные французские «romans-fleuves» – «романы-реки», «семейные хроники» – саги, где история не остановлена в кадре только текущих событий, а прослежена с «изначала» времен до смерти героев. Книгу я не купила, узнав ее цену у продавца, хотя и заинтересовалась краткой аннотацией на суперобложке (с фотографией некоей прекрасной дамы в соломенной шляпке, защищавшей от палящего солнца). Я поняла, что речь идет о произведении, необычном для творчества Ясмины Хадры. на сей раз он обратился не только к проблеме ада Жизни, но прежде всего к образам утраченного человеком рая – того времени, когда на земле была возможна (пусть и недолго) Тишина (французский рaix – «мир» – означает и «покой») и люди еще верили в Дружбу, Любовь, Солидарность и Справедливость. Верили в особое Братство, скрепленное общностью не единой семьи, но земли, на которой они родились и жили…

Словом, я, знающая не понаслышке, что такое «раны алжирской войны» (той, освободительной, которую алжирцы называли революцией, а политики и историки – борьбой алжирского народа за независимость 1954–1962 гг.), и раны памяти о ней, видевшая своими глазами и тех, кто сражался в горах, и тех, кто уезжал за море, покидая родную землю, с трудом постигавшая когда-то простую истину, что и у тех и у других своя правда, свое оправдание сопротивления, увидела, наконец, произведение, к смыслу которого алжирская художественная литература на французском языке так или иначе тяготела долгие годы. Но высказать всю правду о трудной алжирской истории было всегда непросто. Большие мастера либо метафорически отображали катастрофу разлома миров, существовавших на одной земле
(М. Диб, «Бег по дикому берегу»), либо с философической тщательностью изучали причины кровавого конфликта (М. Маммери, роман «Опиум и дубинка», пьеса «Горячий ветер пустыни»), либо погружались в глубины памяти о детстве, поэтизируя давно утраченную целост-
ность окружавшего их мира (Р. Беламри, «Каменный приют»).

Ясмина Хадра позволил себе в 2008 году написать смелую «фреску» – воссоздать на огромном романном полотне живую память человека о реальном прошлом своей родины, показать и ее неразрывную, почти «материнскую» связь с Францией, и ту многоликую любовь к Алжиру, которая жила в сердцах разных народов, населявших эту землю, оставивших ее по воле Судьбы или Истории и потом, на другой стороне моря, ощущавших боль родных, отрезанных корней…

Но смелость, наверное, изначально была присуща полковнику Мулессеулю, как и безупречная учтивость по отношению к русским: я явилась на прием к нему в Алжирский культурный центр в дни грузино-осетинского конфликта, воспринятого во Франции поначалу совсем не в нашу пользу. Последняя книга Ясмины Хадры мне была нужна не только потому, что она числилась в моем списке новинок литературы магрибинцев, но и потому, что я уже знала: роман «То, что день должен ночи» – реальное воплощение той великой «Rêve de Fraternié» – «мечты о Братстве», которой один из моих сорбоннских учителей объединил на страницах своей антологии творчество французских и алжирских писателей, посвятивших свои книги одной общей для них земле (Algerie… 1997). Среди них Изабелла Эберхард, Эммануэль Роблес, Жан Пелегри, Жюль Руа, Жан Сенак, Абделькадер Фикри, Мулуд Фераун, Жан Амруш, Мулуд Маммери, Мохаммед Диб и другие. Они дети разных народов – русская, французы, итальянцы, испанцы, кабилы, арабы… Алжир их объединил, Алжир их и разделил. Но не мог отнять общую мечту о свободе, о счастье людей, с любовью возделывавших свою землю, хранивших и ценивших ее красоту, боровшихся за справедливость и пытавшихся любой ценой сберечь возможность диалога даже тогда, когда уже запылал пожар войны…

О том, как рождалась эта мечта, как жила и как умирала, как воскресала и как хранилась в сердцах тех, кто пережил кошмар войны, но в чьих душах не избыла любовь к Алжиру, и была новая книга Ясмины Хадры. Я спросила у писателя прямо, верны ли мои предположения, ведь прежний опыт знакомства с его творчеством рождал у меня совсем другие – безнадежные мысли…

Полковник сказал мне по-русски: «Спасибо». И был не по-французски щедр. Он подарил мне свою новую книгу, а заодно и все свои произведения, повторно вышедшие в крупном французском издательстве «Julliard».

…Возможно, в названии романа «То, что день должен ночи» использована какая-то алжирская или французская поговорка, – в тексте она не упоминается, а спросить автора я не успела. Впрочем, загадка названия позволит отойти от конкретики в план семантической многослойности, очевидной именно после прочтения произведения. А оно, написанное по всем канонам реалистического искусства, в линейной хронологии событий, в логической последовательности повествования, включающего в себя и семейную сагу, и социально-исторический роман, похожий на эпопею, полную любовных и психологических коллизий, детализированного бытописания, документальных свидетельствований и политических комментариев, пронизано бесконечной печалью лирического настроя души героя-повествователя. Это придает всему огромному эпическому сказанию особый романтический флер, когда разлад мечты и действительности становится лейтмотивом самой Истории. Поэтому и «День», и «Ночь» одной человеческой жизни, запечатленной в романе, так тесно связаны с жизнью разных поколений, разных народов, с жизнью самой страны. А она, познавшая и мрак «колониальной Ночи»3, и рассвет надежд на свободу коренных алжирцев, жила еще и особой, колониальной повседневностью, где среди колонистов – «алжирских европейцев» – царило упоение обладанием огромной, прекрасной землей, «подвластностью» ее могучих стихий Солнца и Моря, создававших иллюзию вечности этого Царствия4… Время крушения иллюзий было сродни восхождению «Черного Солнца», его затмению и наступлению мрака Судного дня, отметившего судьбы огромного количества людей своей страшной печатью…

Но это – метафорически сгущенное мной пространство романа. Реальная же действительность, отраженная в его образах, относится к значительному периоду исторического времени и запечатлевает события жизни героев, восходящие к 30-м годам ХХ века и завершающиеся, как пишет автор, «в наши дни».

Повествование ведется от первого лица. Рассказчик, которому сегодня за восемьдесят, вспоминает свою историю с того момента, когда для него, девятилетнего, жизнь началась заново, трагически изменив свое привычное русло. Злоумышленники сожгли поле отца в родной деревне, и в пожаре погиб весь долгожданный урожай, на вырученные деньги от которого отец мог бы не только избавить семью от голода, но и выкупить давно заложенную землю. Она досталась ему по наследству – он был единственным из братьев, который решился остаться на дальнем, почти сахарском юге Алжира, где некогда проживало его могущественное племя и пользовался почти священным уважением весь его род, восходивший к легендарной воительнице, умело охранявшей плодородный оазис от набегов чужеземцев…

Но с последними из них – французами – люди не справились, и вот уже сто лет они царили здесь повсюду; древний род распался, земля стала худосочной, и совсем обнищавшая семья ждала милости неба, уповая на будущий урожай. Чудо свершилось, засуха кончилась, поле колосилось, и счастливый отец считал дни, чтобы вовремя собрать плоды неимоверных усилий, адского труда, нечеловеческого терпения, надеясь вернуть себе «свою землю», а вместе с нею – воспрянуть, восстановить «свою честь», ибо только так можно было отвоевать свое и своей семьи достоинство. Мать первой поняла, что случилось непоправимое, почувствовав ночью запах гари. И когда в хижину вернулся обезумевший от горя отец, она молча собрала в узелок жалкие пожитки, завернула в одеяло маленькую немую сестренку Юнеса (так звали героя), взяла ее на руки и покорно пошла с детьми за отцом, который решил покинуть деревню, поняв, что землю свою ему теперь не вернуть. Оставался один путь – на север, к морю, в город, где жил его брат. Отец, мать и сын несколько дней прошли пешком, пока водитель попутного автобуса не сжалился над ними и не подбросил их до Орана…

В экспозиции романа по-своему воспроизведена атмосфера эпохи кризиса колониального режима в Алжире, сопровождавшегося массовым обнищанием деревень и исходом крестьян в город, образованием там особой массы «деклассированных» слоев и возникновением специфических кварталов – «бидонвилей» – конгломератов жалких лачуг без удобств, часто без электричества, где теснились семьи людей, перебивавшихся с хлеба на воду, живших случайной работой, ничтожными заработками. Там, на одной из бедняцких окраин, и поселится в темном и тесном бараке семья мальчика: брат отца – аптекарь, человек состоятельный, заплатил хозяйничавшему здесь маклеру за размещение нежданно объявившейся родни. Отец гордо отказался от предложения пожить, пока не найдет работу, в доме брата. Он твердо решил «карабкаться в гору» самостоятельно, уверенный в том, что преодолеет обрушившееся на него несчастье.

Так они и стали жить, с трудом привыкая к новому быту, пытаясь справиться с новой нищетой, бороться с голодом, болезнями, не брезгуя никакой подвернувшейся работой, каждый раз дававшей отцу надежду на спасение. Но случайный первый заработок сына – Юнес помог в лесу юноше-птицелову, и тот поделился с ним вырученной от продажи дроздов мелочью – отец не принял, запретив ему работать.
А учиться мальчику было не на что. Отец все пытался «карабкаться в гору» в одиночку, но ему не везло, и в один несчастный день он лишился всех своих сбережений, доверившись проходимцам, обещавшим ему сделать за него «первый взнос» в какое-то «прибыльное дело». После этого удара он был уже почти сломлен и, преодолев гордыню в последний раз, навестил своего благополучного брата и согласился на предложение оставить Юнеса в его доме и определить в школу. Мальчику шел уже одиннадцатый год. Аптекарь с женой-француженкой были бездетными и с радостью приютили племянника, который обрел новую семью, хотя еще долго тосковал по матери и сестренке…

Мальчик был смышленый и послушный, и довольно быстро овладел с помощью дяди французской грамотой. Жермена, дядина жена, говорила дома и с мужем, и с Юнесом только по-французски, и через несколько месяцев Юнеса определили в хорошую школу. Там он превратился в Жона́са5 (или, как стали называть его одноклассники, – Жона́), и о бедном «арабском прошлом» как-то забылось само собой: ученик был из благополучного дома, жил в приличном городском квартале, был всегда чисто и «достойно» одет, и обучавшиеся в школе дети «европейских алжирцев» – французы, итальянцы, испанцы, евреи, мальтийцы, греки (пестрый этнический состав Орана, как и столицы страны и других крупных городов, окрашивал особым цветом и учебные заведения колониального Алжира) – посчитали его за своего.

Дела у дяди шли неплохо, аптека его пользовалась известностью, и знакомые часто наведывались в их дом. Среди гостей были и какие-то, видимо, важные для него люди. Как-то Юнеса представили одному из них: это был Мессали Хадж6.

Потом, когда мальчик подрос, он понял, что в доме дяди собирались те, кто готовил Алжиру иной удел. В недалекой отсюда Испании уже гремела война, еще немного, и начнется Вторая мировая, а здесь поднималась волна национально-освободительного движения…

Однажды за дядей пришла полиция. Аптекаря отпустили быстро, но вышел он из заключения непохожим на себя и тяжко заболевшим душевно: замкнулся, не покидал своего кабинета, ни с кем не общался, оставил все дела. в аптеке стала работать Жермена, и Юнес начал ей помогать. По городу поползли слухи, что дядя под пытками выдал все действовавшее в Оране политическое подполье.

Русло жизни резко изменилось: дядя убедил семью переехать в небольшой поселок европейских колонистов, находившийся в 60 км от Орана, – там нужна была аптека. И они перебрались в Rio Salado. Юнесу удалось на прощание сбегать в ту часть города, где он жил еще с отцом и матерью. Там он узнал, что отец внезапно оставил семью; что мать, бедствуя, устроилась куда-то поденщицей, а немую сестренку отдала кому-то, кто пообещал взять ее на подсобную работу в портняжную мастерскую. Мать была рада, что у сына нормальная, сытая, обеспеченная жизнь, что он ходит в школу, чисто и красиво одет, и не стала задерживать его ни слезами, ни лаской, поспешая расстаться с ним и не давая ему времени задержаться взглядом на окружавшие их старый барак грязь и нищету.

А «тень» отца будет еще долго тревожить воображение, будить мальчика по ночам. Однажды ему показалось, что он увидел его в своем богатом квартале, грубо вытолкнутым на улицу из какого-то бара, где пили европейцы. Отец был нетрезв, шатался, сына не узнал и куда-то ушел, растворившись, как призрак, в тумане. Сын бежал за ним, но не догнал… Но отец навсегда остался в памяти Юнеса как человек, пытавшийся «преодолеть гору», выбраться, «выкарабкаться» из обрушившихся на его семью несчастий, отвоевать поруганную честь своего племени, вернуть cвою землю.

Испанское название ^ Rio Salado («Соленая речка») в Оранской провинции звучало естественно, здесь когда-то выходцы из Испании обосновались первыми, и их было больше, чем французов. Школа в Rio Salado была такая же, как и в Оране, привилегированная, в ней учились дети колонистов. поселок был богатый, у всех – земельные владения, виноградники и прекрасные, утопавшие в садах особняки. Школьники, разумеется, разузнали, что «новичок» Юнес – приемный сын аптекаря-алжирца, и поначалу посматривали на него косо, пытались даже как-то его побить. Но подросток был незлопамятен, приятен в обращении, достойно воспитан, по-французски говорил без акцента. К нему быстро привыкли, даже подружились, да и время наступало такое, что всем им, алжирцам, лучше было держаться вместе:
у Франции (а значит, и у Алжира) был сейчас один общий враг – немецкий фашизм. Шел 1940-й год – Юнесу исполнилось тринадцать, и никто его уж давно не называл этим именем: для всех он и здесь был Jonas. Утром он ходил в школу, днем помогал Жермене в аптеке, разгружал картонные ящики, расставлял по полкам лекарства, а иногда и обслуживал клиентов, по вечерам готовил уроки, читал, разговаривал с дядей. Иногда дядя рекомендовал прочитать что-нибудь из книжных новинок. Так Юнес открыл для себя Альбера Камю…

Как-то Жермена попросила племянника обслужить маленькую клиентку, заходившую сюда за лекарством для себя со своей матерью. На этот раз девочка пришла одна. Она представилась Юнесу, сообщила, что ей девять лет, зовут ее Эмили и мама лечит ее от какой-то болезни. Пока Юнес искал ей лекарство, девочка читала книгу о далекой заморской стране, где был на службе ее отец. Эмили показалась тринадцатилетнему подростку необычайно красивой и умной, и он почти влюбился в нее. Но она промелькнула как прекрасное видение, зайдя в аптеку еще как-то раз за забытой книгой, в которую мальчик вложил цветок. На несколько лет этот эпизод был забыт. Жермена сказала, что мать и дочь уехали к отцу в далекую заморскую страну.

А жизнь в ^ Rio Salado продолжалась, медленно текла по-прежнему. В доме дяди особых перемен тоже не было. Политика больше не интересовала аптекаря, он старался забыть свое прошлое, людей остерегался, на улицу почти не выходил, жил затворником, как бы не касаясь окружающего его мира. Хотя точно знал, что в нем есть «свое» и «другое» (не «чужое», но отличное от «своего»), и как-то даже сказал племяннику, что рано или поздно человек «должен вернуться к самому себе».

У Юнеса теперь была своя жизнь, наполненная дружбой с верными товарищами, которых сплотила любовь к морю и солнцу, к незатейливым радостям существования в комфортной колониальной глубинке, откуда изредка удавалось выбраться в Оран – потанцевать на вечеринках, которые устраивала богатая мать одного из друзей Юнеса. Их было четверо: француз Жан-Кристоф, итальянец Фабрис, еврей Симон и он, араб Юнес. Дети европейских колонистов и местных коммерсантов, они жили счастливо и вдохновенно, не заботясь о будущем, но упоенно ценя каждый миг настоящего. У каждого было свое призвание и свое предназначение: Фабрис стал поэтом (его мать, заботясь о «светском» признании таланта сына, организовывала друзьям выезды в город и веселые вечеринки); Симон попробовал себя, но неудачно, на театральном поприще и стал солидным держателем модных лавок и салонов, успешным бизнесменом; Жан-Кристоф занялся управлением унаследованных земель и виноградников; ну а Юнес продолжил дело дяди. Друзья выучились своему делу в хороших учебных заведениях, имели дипломы и влились в круг известных людей Rio Salado. Когда наступало лето, они отдавались стихиям солнца и моря: пляж был для них не просто местом отдыха, но особым храмом, где царило поклонение Радости, исповедовался культ телесных удовольствий, испивался нектар Наслаждения жизнью… Война в Европе уже закончилась, они все счастливо избежали армейской службы (у каждого были свои причины); а в стране уже побывали американские «союзники», оставив после себя аромат легких сигарет, моду на джаз и буги-вуги и новый тип питейных заведений, где вместо привычных здесь вин и анисовой водки люди стали привыкать к крепкому виски.

Американское «поветрие» поспособствовало и известному «легкомыслию» в поведении людей. На пляже можно было теперь свободно, не стесняясь почти обнаженного тела (и своего, и другого), приблизиться к женщине, сидевшей под зонтом, и сказать ей, что она «бесподобно красива». Именно так и сказал Юнес незнакомой даме в прелестной соломенной шляпке с розовыми лентами: кто-то из друзей приметил ее на пляже и посоветовал ему «поймать в свои сети» прекрасную незнакомку. Они все уже крутили романы, но Юнес, хотя и пользовался женским вниманием, никого еще всерьез не любил и даже добровольно отказывался от своих подруг, приглянувшихся и его друзьям. Здесь же все произошло внезапно: его ослепила ее красота, он исполнился неги, исходившей от ее божественного тела, согретого лучами солнца, и голос разума растворился в шуме морских волн. Он слышал только биение своего сердца и не хотел ничего знать о том, что дама намного старше его и вряд ли позволит себе откликнуться на его призыв. Но случилось нежданное: узнав, что он аптекарь, она попросила принести к ней домой какое-то лекарство. Зайдя вечером в ее дом, он вышел оттуда только утром, похожий на выбравшегося на сушу моряка после пережитой бури. Их короткий, почти неправдоподобный, но страстный роман («все как во сне», подумал он) был действительно похож на любовную бурю. Но вторая попытка Юнеса окончилась крахом. Дама сказала, что она замужем и должна «соблюдать приличия», даже если «муж ее далеко», должна блюсти «Закон» и «благочестивость» и дорожить своей «безупречной репутацией»… Так все и пронеслось, как сон, как лето на море, растворяясь в воспоминаниях о чем-то необыкновенно жарком, о томительно-сладостном, оставшемся глубоко упрятанным в душе, как дорогое мгновенье, запечатленное на фото, которое никому нельзя, да и не хочется показывать…

Близился 1954-й год, в стране назревали грозные события, но в глухой провинции жизнь пока шла в привычном русле. Молодежь
чествовала новый сборник стихов своего поэта, отмеченный известной литературной премией, и по этому случаю было организовано торжество. Среди гостей Фабриса оказалась невероятной красоты, грации и скромности девушка, в которую снова влюбился Юнес. Снова, – потому что это была та самая Эмили, возвратившаяся после долгого отсутствия вместе с матерью в эти края. Она тоже узнала Жона́, вспомнила о его розе, засушенной между страниц ее книги, и они уже не сомневались, что не расстанутся больше никогда. Но, провожая ее к машине, он услышал от друзей, смотревших на нее восхищенными глазами, чья она дочь, – они назвали фамилию той самой прекрасной дамы, которая когда-то обожгла огнем страсти романтически настроенного юношу. Узнав о вспыхнувшем романе дочери с Юнесом, она то ли в безумном порыве ревности, то ли от гнева на забытую им свою первую любовь, то ли не видя в нем достойной Эмили партии (были женихи побогаче и познатнее, да и знала дама, что Юнес – араб), не нашла ничего более устрашающего в оправдание своего отказа на его предложение о браке с Эмили, чем предупреждение о том, что это будет «похоже на инцест». С этого момента мир вокруг начал рушиться.

Эмили, ничего не зная о прошлом матери и Юнеса, не понимала, страдая, отчего Жона́ стал избегать ее, не отвечать на ее мольбы и вопросы. Жан-Кристоф попытался ухаживать за ней, видя, что она одинока, но получил отказ. Он надолго исчез из Rio Salado, ходили слухи, что улетел сражаться во Вьетнам. Фабрис женился на француженке, не благоволившей его дружбе с Юнесом, и переехал в Оран, где голосу известного поэта было лучше «звучать». Симон же организовал совместный с матерью Эмили бизнес: открыл сеть модных магазинов в Оране, приумножил свое богатство, и мать отдала ему руку и сердце Эмили.

Союз старых друзей распался, Юнес остался в ^ Rio Salado один.
В окру́ге, как и во всей стране, начиналась смута. Феллахи поджигали богатые усадьбы, в поселке сгорел дотла модный «американский» бар. Рабочий люд куда-то уходил, скрылся и слуга хозяина бара. Порой где-то раздавались взрывы, слышалась перестрелка…

Однажды ночью в дом аптекаря постучали. Вошли несколько плохо одетых вооруженных людей и молча встали вдоль лестницы, которая вела наверх, в комнаты. Другие люди внесли на самодельных носилках раненого. Юнесу было приказано помочь истекавшему кровью человеку. Тот, кто отдавал приказания, был знаком Юнесу, им оказался слуга, работавший в сгоревшем баре. А лицо того, кто лежал на носилках, напомнило Юнесу друга детства птицелова. Пришедшие в дом люди называли его «командиром».

Ночью Юнес принес все необходимое, но пулю из тела раненого извлекла Жермена, когда-то учившаяся вместе с мужем на одном факультете. У нее дрожали руки, но она не позволила Юнесу взять скальпель – боялась, что в случае неудачи «они» пристрелят его.

Раненый провел в комнате Юнеса несколько дней. Партизаны ушли вместе с ним поздней ночью, предупредив Юнеса, что он должен помнить, что его место там, где его народ. Жона́ снова становился Юнесом. Спустя несколько дней к нему явился посыльный со списком необходимых для парти