Реферат: О русском просветителе, вынужденном вторгаться в жизнь только пером, но при всем том эмоционально-автобиографическая окраска образа Крамольникова очевидна

о русском просветителе, вынужденном вторгаться в жизнь только пером, но при всем том эмоционально-автобиографическая окраска образа Крамольникова очевидна. Она признавалась всеми современниками, упоминавшими об этом образе, не отрицал ее и сам Салтыков.

«Отчуждение человека от социума и миропорядка» было отмечено М.М. Бахтиным как доминирующее в жанре романа. Роман, по мысли ученого, запечатлевает «распадение эпической (и трагической) целостности человека»1, что в полной мере прослеживается на щедринских героях, членах семьи Головлевых.

Макашин в биографии сатирика отмечает о том, что тот во все времена считал семью «центром жизнедеятельности человека», «последним убежищем», в которое человек «обязательно возвращается отовсюду, куда бы ни призывали его профессия и долг»2. Будущее дворянских семей болью отзывалась в душе литератора, поскольку их судьба стала трагедией для целого класса.

В период создания романа Салтыкову-Щедрину, находившемуся за границей, не хватало дома, ему казалось, что именно поэтому ему «плохо пишется», «недостает необходимых материалов о текущей жизни России», хотя в заграничный период было написано четыре из семи глав «Господ Головлевых»3.

Роман этот есть явление эпохальное, оставившее след в мировой литературе. Сатирик «избирал объектом изображения типичную помещичью семью», которая становится воплощением порочного общества4. В произведении автор указывает на начало конца существования людей, заразившихся бездуховностью, и эта его идея прямо созвучна идее романа Толстого «Анна Каренина». Если Толстой, выступая «суровым обличителем дворянства», «стремился из её среды выделить лучших представителей»,1 то Щедрин отклоняет традицию поисков положительных типов в привилегированной среде, «заняв по отношению к ней позицию беспощадного отрицания»2. Сатирик изображает образ бессовестного мира на примере родной семьи, отрицая таким образом в дворянских кругах наличие лучших человеческих качеств в их представителях.

В работе литературоведа Д.П. Николаева «Сатира Щедрина и реалистический гротеск» отметил, что именно это произведение Салтыкова-Щедрина «глубже и полнее всего отразило социально-политические противоречия эпохи и приобрело мировое общественное и литературное звучание»3.

Щедрин, изображая «семейное гнездо», где появились на свет божий, проводили детство, женились, хозяйничали, развлекались, старели, уходили из жизни Головлёвы, стремится к развитию мысли о границах выживаемости этого семейства. Сатирик, называя Головлёво склепом, родовым моргом семейства, считает, что к такой участи неизбежно прийдет человечество, если оно предаст забвению заветы Совести. Стремясь отыскать причины болезни, писатель большую часть определяет их в Арине Петровне, матери четверых детей, человеческие качества которой погибли, потому что именно «страсть к накоплению» превзошла ее «материнские качества»4.

Характеризуя социально-экономическую основу семьи такого типа, Макашин отмечал присущее ей стремление к «собственности, идеологически-патриархальному «домостроевскому» патернализму и бытовому православию», т.е. то, что Щедрин с особым чувством и настроением раскрывает в произведении, создав при этом незабываемые образы, ставшие впоследствии типами в литературе5.

Многие исследователи отмечали, что обстоятельства автобиографического характера оказали существенное влияние на созревание и осуществление замысла романа, проникновение в содержание жизненных фактов и портретных черт из рода Салтыковых1.

Образ Арины Петровны вобрал в себя впечатления писателя от властной фигуры его матери Ольги Михайловны, образ же Владимира Михайловича Головлёва близок отцу сатирика, Евграфу Васильевичу Салтыкову2. Современница сатирика
А.Я. Панаева вспоминала, что Иудушкой Щедрин звал одного из своих братьев, Дмитрия, которого через несколько лет «воспроизвел в «Головлевых»3. «Даже язык Иудушки, – по мнению
Е.М. Макаровой, – является, в основном, пародированной речью Дмитрия Евграфовича»4.

В период службы Салтыкова-Щедрина в Твери консервативное дворянство зорко смотрело за новым вице-губернатором, который вместо того, чтобы защищать интересы дворянства, защищал крестьян. Именно за такое поведение брат Дмитрий Евграфович (в будущем Иудушка) назовет Салтыкова-Щедрина «предателем своего древнего рода, предателем всего дворянского сословия…». В самом же деле Салтыкова-Щедрина глубоко волновал тот климат общественной среды, в котором росли и жили люди, считавшиеся лучшей частью населения страны.




Салтыков-Щедрин, называя свой роман «Господа Головлевы», а не «Семейство Головлевых» преднамеренно подчеркивает значительность событий, происходящих не в одном дворянском семействе, а внутри всего господствующего сословия.

Глава семейства, Владимир Михайлович Головлёв, в начале романа выглядит почти благопристойно: «дворянин по происхождению, принадлежал к старинному роду Головлёвых», «вел жизнь праздную и бездельную», как и многие из дворян, «занимался сочинением так называемых «вольных стихов», что было распространено среди людей их круга. Женился он «для того <...>, чтобы иметь под рукой слушателя для своих стихов», на молодой особе купеческого происхождения Арине Петровне. Такая женитьба в дворянской среде встречалась нередко. Однако о романтических отношениях, медовом месяце Щедрин не повествует, но, поясняя картину утвердившихся взаимоотношений супругов, сообщает некоторые подробности из их семейного обихода после некоторого совместного проживания.

Молодая жена «сразу не залюбила стихов своего мужа, называла их паскудством и паясничаньем». На этой почве произошла размолвка, которая скоро закончилась «со стороны жены полным и презрительным отношением к мужу-шуту; со стороны мужа – искренней ненавистью к жене, в которую, однако ж, входила значительная доля трусости» (13, 10).

По истечении некоторого времени отношения определились окончательно: «муж называл жену «ведьмою « и «чёртом», жена называла мужа – «ветряною мельницей» и «бесструнной балалайкой» (13, 10).

Однако, обобщая эти противоестественные отношения мужа и жены, писатель все же отмечает, что, «находясь в таких отношениях, они пользовались совместною жизнью в продолжение с лишком сорока лет, и никогда ни тому, ни другой не приходило в голову, чтобы подобная жизнь заключала в себе что-либо противоестественное» (13, 10).

Презрительное отношение супругов друг к другу, отмечает автор, не вызывало протеста ни с одной стороны, ни с другой, о чём свидетельствует наличие у них четверых детей.

В отличие от героев Толстого, ищущих и страдающих от неразделенной любви, герои Щедрина решают эти проблемы иначе: безлюбовный брак супругов Головлевых, их чувства не искали выхода на стороне, как это происходит с Анной Карениной, а находили этот выход здесь же, в своем доме. Владимир Михайлович со временем стал попивать и охотно «подкарауливал в коридоре горничных девок», чтобы удовлетворить свои плотские потребности. И если в «Анне Карениной» из-за связи Облонского с гувернанткой в их семействе наметился разрыв – Долли не могла простить измены мужу, то Арина Петровна к супружеской неверности отнеслась брезгливо, но без ревности, «наблюдала только за тем, чтобы девки-поганки не носили барину ерофеича», и, «сказав себе раз и навсегда, что муж ей не товарищ», всё внимание устремила на один объект: «увеличение своего состояния» (13, 11).

Посвящая нас в супружеские отношения четы Головлёвых на более позднем этапе их супружеской жизни, Салтыков-Щедрин опять-таки не показывает в них наступления равновесия и мудрости, а, напротив, говорит о дальнейшем усугублении семейного разлада. Глава семейства, Владимир Михайлович, продолжал проявлять себя человеком «безалаберным», «легкомысленным и пьяненьким», ведущим «бездельную и праздную жизнь», закрывавшимся у себя в кабинете, где подражал пению птиц и занимался сочинительством, совершенно не проявляя никакой заинтересованности семьей. Однако Арина Петровна к 60-ти годам «так себя поставила», что никто в семействе ей «не смел противоречить», называя себя «ни вдовой, ни мужней женой», хотя слово «семья» не «сходило с её уст» (13, 11).

Автор указывает, что с самого начала супружеских отношений у мужа и жены Головлевых не было отчётливого представления о цели их брака. Взаимоотношения, смыслом которых должны быть дети и их воспитание, у Головлевых основывались на лжи, ненависти, злобе и носили характер неприятия друг друга, а значит, «бессемейности».

В славянской мифологии отмечается, что самой почитаемой у славян была богиня деторождения и материнства Леля, дочь Лады, приносящая собой обновление и возрождение жизни. Материнство у наших предков считалось постижением верховного смысла жизни, преображением, расцветом лучших женских сил1.

Салтыков-Щедрин же, характеризуя Арину Петровну с точки зрения материнства, пишет: «...В ее глазах дети были одной из тех фаталистических жизненных обстановок, против совокупности которых она не считала себя в праве протестовать, но которые тем не менее не затрагивали ни одной струны её внутреннего существа…» (13, 8). Отсутствие материнских нежных чувств у Арины Петровны, безлюбовное отношение к детям обозначились в головлевских наследниках некой ущербностью в их духовном развитии. Именно этот противоестественный процесс Щедрин считает одной из основных причин появления в семье деградированных личностей и распада семейных отношений.

Салтыков-Щедрин показывает в романе взаимоотношения матери и детей совсем не так, как в идеале видит эти отношения Толстой. У Арины Петровны, замечает сатирик, были свои приёмы и методы воспитания детей, выработанные ею самою: дети делились на «любимчиков» и «постылых»2. Сама она разделяла детей по категориям: «о старшем сыне и об дочери она даже говорить не любила; к младшему сыну была более или менее равнодушна и только среднего, Порфишу, не то чтоб любила, а словно побаивалась» (13, 11). Тем не менее, Порфирий был любимчиком. Но, говоря об Арине Петровне как о матери, писатель, будто вскользь, уточняет: «У неё была слишком независимая <...> холостая натура, чтобы она могла видеть в детях что-нибудь, кроме лишней обузы. <...> Она только тогда дышала свободно, когда была одна со своими счетами и хозяйственными предприятиями» (13, 11). Материнские чувства Арины Петровны были вытеснены стремлением к накоплению капитала, и это, как показывает Щедрин, не огорчало Владимира Михайловича.

Изображая отца троих сынов и дочери, автор отмечает, что Владимир Михайлович совсем не участвовал в их воспитании, а со временем «совсем одичал: <...>не оставлял постели, изредка выходил из спальной <...>, чтобы просунуть голову <...>в женину комнату, крикнуть: «Черт!» – и опять скрыться» (13, 11).

Старший сын, Степан Владимирович, «рано попал в число «постылых» для матери, но зато слыл любимцем у отца, к которому он приходил в моменты отъезда матери и читал стихи с отцом, а также «доставалось ведьме» – отец не стеснял себя в присутствии сына в неделикатном отношении к своей жене и матери сына, в чем его поддерживал Степан (13, 8). Писатель, рисуя личностные отношения супружеской пары, пишет, что Арина Петровна в таких случаях «чутьём угадывала их занятия; неслышно подъезжала к крыльцу и <...> подслушивала весёлые речи. Затем следовало немедленное и жестокое избиение Стёпки-балбеса.

«– Убить тебя надо! – <...> твердила ему Арина Петровна, – убью – и не отвечу! И царь меня не накажет за это» (13, 12).

Салтыков-Щедрин ни разу не заговорил о душевных переживаниях Арины Петровны по поводу детей. Он как будто видит некую целесообразность, заменив слово «душа» словом «сердце», когда говорит об Арине Петровне, и чаще всего тогда, когда речь идёт о поступках любимчика Порфиши.

С едкой иронией он замечает: несмотря на то, что сердце матери предчувствовало неладное, подозревало неискренность в любимчике, но все же «...как ни сильно говорила в ней уверенность, что Порфишка – подлец только хвостом лебезит, а глазами всё-таки петлю накидывает, но ввиду такой беззаветности и её сердце не выдерживало. И невольно рука её искала лучшего куска на блюде», чтоб передать его ласковому сыну, несмотря на то, что один вид этого сына поднимал смутную тревогу: « ...поглядит-поглядит, бывало, на него Арина Петровна, и так и раскипятится её материнское сердце…» (13, 16).

В семье Головлевых отсутствуют нравственные начала. По мнению, критика А.А.Жук, «духовное начало» у каждого из ее членов «загнано и искажено», и если оно и предпринимает попытки прорваться, то «в склонности к полётам безумных фантазий» или в стремлении к «чудачеству и шутовству», или «в потребности общения (хотя бы поесть и поиграть в карты)»1.

«Порфишка-подлец» очень тонко прочувствовал слабое место матери – ее любовь к себе, и, постоянно воздействуя на него, не только достигал собственной выгоды, но и способствовал дальнейшему растлению души Арины Петровны.

В «дворянском гнезде» Головлевых происходит подмена понятий истинных отношений ложными. Отсутствие духовного начала у Владимира Михайловича и Арины Петровны, ее увлечение собственностью влечет за собой деградацию всего потомства Головлевых.

Тему Дома как неустранимого бытийного начала и непререкаемой ценности Щедрин решает иначе, чем это происходит у Толстого, сравнивающего дом с душой, местом пребывания детей, гнездом и т.д.

Искаженные представления о добре и зле изуродовали душу матери – хранительницы семейного домашнего очага, и обозначились в том, что счастье и гордость Арины Петровны стали составлять не успехи и радости детей, а удесятерённое состояние, собранное ею в течение сорока лет. И чем интенсивнее росло состояние, которое она после смерти хотела бы «на тот свет забрать, да нельзя», тем властолюбивей и жестче она становилась, тем далее отходила она от детей, от своего Богом данного предназначения женщины и жены. Практицизм, забвение духовных ценностей, связи и отношения, основанные на утилитарном материальном интересе, становятся основными законами существования семьи Головлевых, в которой Арина Петровна выполняет главенствующую роль.

Рисуя образ матери, жены, хозяйки села Головлева, Щедрин показывает Арину Петровну жертвой объективных отношений, наделяет её образ трагическим содержанием. «Она, – считает Покусаев, – обманывается, что приобретательство для неё не самоцель, а только тяжёлый крест»1.

Арина Петровна сама вытеснила из себя самое ценное, что считалось таковым у людей всех времен и народов – материнские чувства. «В головлёвском доме лишь ей одной принадлежит привилегия действовать», всех остальных членов семьи она лишила этой возможности. Все дети ее пассивны и апатичны, в них не было заложено с детства стремления к созидательной деятельности, так как это была «прерогатива маменьки»2. Деятельность Арины Петровны определялась односторонней направленностью, в которой она «единолично и бесконтрольно управляла обширным головлевским имением, жила уединенно, почти скупо, с соседями дружбы не водила…» (13, 16).

Отсутствие любви во взаимоотношениях между мужем и женой, родителями и детьми в «Господах Головлевых» созвучно положению в семье Облонских, о котором говорил Толстой: «...на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских».

Арина Петровна самозабвенно направляет свою жизненную энергию на увеличение капитала и вроде бы добивается успеха: могущество головлёвского рода неоспоримо («какую махину выстроила» – горделиво осознаёт она сама). Однако отмена крепостного права – «катастрофа» – подорвала самодержавную систему, дворянско-помещичье хозяйство, а также выбила почву из-под ног Арины Петровны.

Представленная Щедриным реформа 1861 года в романе в восприятии владельцев угодий выглядит как стихийное бедствие, схожее с землетрясением. Арина Петровна с тревогой ожидает грядущую «катастрофу». «Первый удар властности Арины Петровны был нанесён не самой отменой крепостного права, сколько теми приготовлениями, которые предшествовали этой отмене, – поясняет сатирик, – Арина Петровна как-то вдруг выпустила из рук бразды правления и в течение двух лет только и делала, что восклицала: «Хоть бы одно что-нибудь – пан либо пропал! а то: первый призыв! Второй призыв! Ни богу свечка, ни чёрту кочерга!» (13, 59). Состояние ожидания очередного толчка Щедрин называет «приготовлениями», которые впоследствии разрушат привычный уклад жизни.

В этом состоянии воображение Арины Петровны рисует мрачные картины. «…То представится ходит она по пустому дому, а людишки в людскую забрались и жрут! Жрать надоест – под стол бросают! То покажется, что заглянула она в погреб, а там Юлька с Фешкой так-то за обе щеки уписывают, так-то уписывают! Хотела было она реприманд им сделать – и поперхнулась…» (13, 58). Арину Петровну гнетут мелочи, пустяки, которые она сама себе выдумывает: круг ее интересов не выходит за пределы накопительства.

Щедрин показывает Арину Петровну «не деятелем», а лишь мастером «расчётливых выгодных комбинаций», да и в целом Арина Петровна по своей натуре не созидатель, а, скорее, разрушитель. Писатель изображает ее хищницей, высматривающей добычу, которая в период подготовки реформы сама идет ей в руки. И хотя отмена крепостного права в сознании Головлёвых – трагедия, Арина Петровна и в это смутное время умеет извлечь для себя выгоду.

Но самым драматичным моментом, связанным с периодом ожидания приближающейся реформы, являются последние слова Владимира Михайловича. Он сказал: «Благодарю моего Бога, что не допустил меня наряду с холопами предстать перед лицо своё» (13, 59). Выходит, что старый Головлев воспринял свой конец как верность и преданность дворянским принципам.

В этой ситуации автор изображает неожиданный поворот в поведении Арины Петровны. После смерти мужа у нее просыпается вдруг любовь к покойному, появляются новые планы и мечты: «…выстрою себе избушку около папенькиной могилки, да и буду жить да поживать!<…> огородец вскопаю; капустки, картофельцу – всего у меня довольно будет!» (13, 61). Свои планы существования и в новых обстоятельствах Арина Петровна видит в пустяках, желая выращивать «капустку» и «картофелец» рядом с «могилкой папеньки». Даже овдовев, она не стремится стать ближе к детям, о них она и не вспоминает, ей безразличны дела и заботы, которыми станут жить ее сыновья и дочь в иных жизненных условиях. Даже в критические моменты жизни лучшие материнские качества не пробуждаются в Арине Петровне. Смерть отца и мужа не объединила семейство Головлевых. Судьбы детей и внуков, которыми обычно живут люди в преклонном возрасте, не затронули и овдовевшего сердца Арины Петровны.

Повествуя об Анне Владимировне, дочери Арины Петровны, которая, желая обзавестись семьей, «в одну прекрасную ночь бежала из Головлёва с корнетом Улановым и повенчалась с ним, автор больше внимания уделяет реакции, последовавшей со стороны матери на факт замужества. Арина Петровна бурно негодовала по этому поводу: «Так без родительского благословения, как собаки, повенчались! Да хорошо ещё, что кругом аналоя-то муженёк обвёл! Другой бы попользовался – да и был таков! Ищи его потом, да свищи!».

Писатель, придавая особый драматизм этому событию, рисует безучастность и жестокость матери, которая все же, невзирая на неблагоприятные обстоятельства вступления в брак своей единственной дочери, «взяла» и «выбросила кусок» молодоженам в виде деревушки, назвав его «родительским благословением». Но она не имеет представления о моральной поддержке, материнском напутствии, о том, что говорят в таких ситуациях друг другу близкие люди. Родительское благословенье Арина Петровна видит только в отщиплении от огромного своего состояния определенной части, да к тому же не лучшей, а худшей.

Супружеские отношения второго поколения Головлёвых характеризуются писателем как начало брачных отношений между мужчиной и женщиной, не говоря при этом ни слова о романтических отношениях. Его новобрачные живут иначе, чем новобрачные, изображенные Толстым. Они совсем не стремятся «вить гнездо», нисколько не беспокоятся о будущем благосостоянии своих детей и самих себя, а просто бессмысленно прожигают свое состояние. Так происходит с Анной Владимировной и ее мужем, корнетом Улановым, которые через два года прожили маменькин капитал. Жить стало не на что, и корнет сбежал, оставив Анну Владимировну одну с двумя дочерьми-близнецами Аннинькой и Любинькой. Вскоре Анна Владимировна умирает, а Арине Петровне приходится приютить внучек-близняшек у себя1.

Став бабушкой, Арина Петровна не испытывает естественных нежных чувств, какие переживает в момент рождения внука княгиня Щербацкая у Толстого, она не ощущает событийности в этом явлении, что становится ясно после ее слов о внучках, которых она ядовито называет «щенками».

В романе показана немедленная предприимчивость деятельной натуры Арины Петровны, сумевшей и из этой трагической ситуации извлечь материальную выгоду для себя. Стараясь выжать как можно больше из маленького имения, она откладывала «выжатое в опекунский совет», заботясь об увеличении своего капитала, хотя сама по этому поводу говорила, что несёт большие материальные затраты на содержание и воспитание сироток.

Для Салтыкова-Щедрина реальная жизнь в доме Головлевых выступает как арена серьезнейших конфликтов, первой жертвой которой становится старший сын Головлевых Степан. Писатель с горечью замечает, что не имеющий средств и поэтому не способный в силу своего безденежья содержать себя, Степан вынужден стать нахлебником и приживалом у богатых студентов университета. До сорока лет он вёл безалаберный образ жизни, не женился, не завёл себе семьи, прокутил дом в Москве, не сыграл никакой роли в ополчении, куда он было записался, долго попрошайничал у богатых торговых мужиков, принадлежавших его матери и, опустившись до самой крайней точки человеческого бытия, возвратился в Головлёво.

Щедрин не обвиняет Степана, являющегося заблудившейся душой в пустой и мнимой действительности. Писатель констатирует, что высоким побуждениям в Степане просто неоткуда было взяться, ведь для него, выросшего в головлевских стенах, нет опыта выживания.

Ложь, игра, неестественность в поведении родителей сделали свое темное дело в становлении судеб их детей. Уже в первых сценах романа автор повествует о том, какой неестественной и фальшивой видели Арину Петровну ее дети: «… она любила в глазах детей разыграть роль почтенной и удручённой матери и в этих случаях с трудом волочила ноги и требовала, чтобы её поддерживали под руки девки. А Степка-балбес называл такие торжественные приёмы – архирейским служением, мать – архирейшею, а девок Польку и Юльку – архиерейшинами жезлоносицами» (13, 35). Дети видели неестественные поступки в поведении матери, разоблачали их сущность. Степан не скупился на язвительные оценки поведения матери. Еще в период своей жизни в Головлево, будучи молодым, называл мать то архирейшею, то министром, то ведьмой.

Да и сама Арина Петровна даже наедине с собой не жаловала сына. Суть материнской печали Арины Петровны по поводу того, что Степан скоро прибудет в Головлево заключается в следующем: «Да, он явится, ему некуда больше идти – этого не миновать! <…> Он придёт, будет требовать, будет всем мозолить глаза своим нищенским видом <…>. Его не спрячешь под замок; он способен и при чужих явиться в отрепье, способен произвести дебош, бежать к соседям и рассказывать им вся сокровенная головлёвских дел. Сослать его разве в Суздаль-монастырь? <…> Ну, как ты его туда, этакого сорокалетнего жеребца поведешь?» (13, 21).

Арина Петровна в период ожидания сына, находясь наедине с собой, просто изводит себя из-за проданного Степанова дома. Не огорчает мать, что судьба ее сорокалетнего сына не сложилась, что он одинок и не имеет средств к существованию, ее больше беспокоит то, что он «явится в отрепье» при чужих и станет рассказать их домашние секреты. Это открывает читателю внутреннюю пустоту Арины Петровны, разоблачает атрофированность ее материнских чувств, отсутствие в матери гуманного начала.

Мрачной иронией звучит у Щедрина сравнение Степана Владимировича с евангельским блудным сыном, которого отец встретил с радостью и ликованием на пороге своего дома. Здесь же, вместо милосердного отца, встречающего заблудшего сына, Степана Владимировича встречает «злая старуха», оцепеневшая в «апатии властности», от которой Степан добра не ждет.

Эта зеркальность евангельской притчи выполняет такую же функцию, как эпиграф в «Анне Карениной»: в обоих случаях Священное Писание становится той «плоскостью симметрии», через которую Благодать высшей правды преломляется как безблагодатность земного существования. Данный сюжет проиграется в романе у Салтыкова-Щедрина еще раз, когда своего сына будет встречать уже Порфирий Владимирович.

Божественное слово Библии у Щедрина в романе «Господа Головлёвы» выглядит несколько иначе, чем у Толстого. Архетипы его библейских сюжетов тесно вплетаются в художественную ткань произведения, создавая яркую бытовую характеристику эпохи 1870-80-х годов, напоминая погрязшим в мелочах людям о Вечности и Возмездии. Но к Добру они не ведут.

Щедрин показывает прямую противоположность воздействия содержания Священного писания на хозяев дворянского гнезда. Библеизмы, к которым прибегают различные действующие лица, позволяют им с полуслова понимать друг друга и использовать настроение собеседника в своих целях. Аналогии с библейскими событиями и героями нередко вызывают у участников разговора совершенно различные ассоциации. Уже в первой главе романа писатель указывает на смещение представлений о религиозности в головлёвской семье. Само название главы «Семейный суд» посягает на подмену понятия «Божий суд», вызывает представление о всесильности домашнего управления. Щедрин дает понять, что у его героев нет веры, что Божьего суда не будет, а будут судить Степана члены головлёвского семейства, отрешась от христианской морали. И, как пример, слова Иудушки в этой же части: «...определить степень возмездия <...>можете вы одни!», – так говорит он своей матери по поводу наказания брата Степана (13, 40). Арина Петровна в свою очередь говорит о детях: «Убью, и Бог меня не накажет» (13, 25). Такие выражения, как «Бог дал – Бог и взял, твори, Господи, волю свою» и «Молитва – недугующих исцеление», становятся оправданием неблаговидных поступков Иудушки, который более других персонажей прибегает в своей жизни к Библии.

Щедрин показывает, что в романе герои, постоянно обращаясь к Библии, не соблюдают, а нарушают все десять заповедей христианского учения, демонстрируя высшую степень лицемерия. Даже важный «отец благочинный», приехавший на отпевание Павла, показан Щедриным как персонаж, не соответствующий своей проповеди. На слова Иудушки о присутствующих на поминках «...в бога не верят, бессмертие души не признают... а жрать хотят!» поддакивает: «Именно только жрать да пить бы!» – вторит отец благочинный, засучив рукава своей рясы, чтобы положить на тарелку кусок поминального пирога» (13, 87). Священник разоблачается сатириком одной фразой, брошенной им в осуждение ближнего.

В дальнейшем Щедрин ставит под сомнение искренность веры священника головлёвской усадьбы, отца Александра, поддакивающего богатому помещику Порфирию Головлёву, стремящемуся утопить в словесах результаты прелюбодеяния. По мнению исследователя С.Ф. Самосюка:

«Библия в руках Щедрина становится разоблачительным средством показа отсутствия подлинной религиозности, в результате этого отсутствия и происходит разрушение нравственности в среде среднепоместного дворянства».1 Отсюда можно прийти к выводу, что Щедрин, разоблачая отсутствие религиозности, отмечает, что вследствие этого и происходит разрушение нравственности в среде среднепоместного дворянства. Таким образом, Щедрин не прямо, а косвенно ищет путь к своей вере, стремится к постижению Истины.

Тема «дома» как непререкаемой ценности у Салтыкова-Щедрина также приобретает иное звучание, чем у Толстого. Барская усадьба родителей, представившаяся Степану в обрамлении деревьев, смотрела так мирно, словно в ней не происходило ничего особенного»; но на него её вид произвёл действие «медузиной головы». «Там чудился ему гроб. Гроб! гроб! гроб!». Салтыков-Щедрин четыре раза повторяет слово «гроб», ещё более усиливая напряжение предстоящих событий (13, 30).

И действительно, Салтыков-Щедрин подкрепляет этот символ погоста тем, что Головлёво – это иной мир: несмотря на то, что «солнце стояло уже высоко и беспощадно палило бесконечные головлёвские поля», Степан «бледнел всё больше и больше и чувствовал, что его начинает знобить» (13, 31).

Его ждет озноб холода человеческих отношений, выморочности, будто мир «вечной мерзлоты духа», где даже лучи солнца не могут согреть. Писатель довершает картину описанием дворовых, которые понимают, что перед ними «постылый, который пришел в постылое место», а «леденящий взгляд» Арины Петровны, смеривший балбеса с ног до головы, и заключительная фраза авторского повествования («двери склепа растворились, пропустили его и – захлопнулись») указали на судьбу героя, возвратившегося домой (13, 31).

С появлением в усадьбе Степана в Головлёве «словно ...не происходило ничего особенного», т.е. неестественного для общепринятого; здесь нет прямой характеристики того, что заставило писателя как бы вскользь натолкнуть на размышление о том «особенном, что всё же происходило», определить «то», «что же» является «неестественным» во взаимоотношениях Головлёвых. Но косвенно автор указывает на порядки в Головлёве, которые даже человека свежего, но вступившего на территорию этого мира, заставляют «притупить в себе зрение, слух, обоняние, вкус: <…> победить всякую восприимчивость», «одервенеть», иначе «миазмы пошлости задушат его». Единственное условие выживания в этом мире, отмечает писатель – стать таким «как все», уподобиться «всем», стать «одним из тех», одной мерки «со всеми» – обезличиться (13, 30).

«Неестественным» поступком Степана Щедрин считает то, что он, будучи сыном, посылает священника известить родную мать о своём появлении и просит разрешить ему вернуться домой: дом не стал родным пристанищем для выросшего в нём кровного сына своих родителей, потому что таковыми были порядки, заведенные в Головлеве.

«Неестественным» и противоречивым считает Щедрин то, что Арина Петровна, будучи независимой и смелой, прислушивается к общественному мнению. «...Дабы решением всей семьи оградить себя от нареканий добрых людей», она надумала созвать семейный совет по поводу возвращения Степана. Писатель иронично замечает, что «подобные конституционные замашки не были в её нравах, но на этот раз она решилась отступить от преданий самодержавия» и соблюсти все приличия (13, 21).

Смещенные представления Арины Петровны об истинных ценностях заменились у нее другими. Например, «достоинство» в ее понимании – это умение пользоваться материальными ценностями, а Степан, следовательно, с потерей дома потерял своё достоинство».

«Достоинство» свое проявляет Арина Петровна тогда, когда не принимает своего промотавшегося сына Степана в родной дом, не допускает его к родному отцу, лишает человеческой пищи и держит его в нечеловеческих условиях.

Страшную, угнетающую атмосферу, существующую вокруг семьи, в которой человек перестает думать и осознавать себя, изображает Щедрин в барском поместье Головлевых. Со Степаном именно так и происходит, потому-то он и не стремится думать и осознавать происходящее, «признаки нравственного отрезвления, появившиеся было в те часы, покуда он приближался просёлком к Головлёву, вновь куда-то исчезли. Легкомыслие опять вступило в свои права, а вместе с тем последовало примирение с «маменькиным положением». Теперь, в этой атмосфере, больше всего занимала его голову одна мысль: « И куда она экую прорву деньжищ девает! – удивлялся он <...>, – братьям, я знаю, не ахти сколько посылает, сама живёт скаредно, отца солёными полотками кормит... В ломбард! больше некуда как в ломбард кладёт» (13, 31).

Потом эта же мысль Степана получит некоторое развитие, а поскольку он с утра до вечера голодал и только о том и думал, как бы чего-нибудь поесть и «какими бы средствами сердце матери смягчить, чтобы она души в нём не чаяла», он стал обсуждать эту мысль с земским (13, 31). По совету земского, «слово» нужно было найти к матери такое, и это слово есть, только для этого нужно «...либо проклятие на себя наложить,<...> либо чёрту душу продать. В результате ничего другого не оставалось, как жить на «маменькином положении» (13, 31).

И это «маменькино положение» продолжало превращать Степана в существо, опускающееся на самую крайнюю, низшую ступень жизни. Писатель сочувствует Степану, отмечая при этом, что в нем осталась только его животная организация. Душевных страданий, мольбы к Богу в заточении не возникает у старшего сына Арины Петровны, он, как простейшее животное, сохранил только хватательный рефлекс, чтобы выжить.

«– Вчерашний суп, полоток и баранина – это, брат, постылому! – сказал он повару, – пирога, я полагаю, мне тоже не дадут!

– Это как будет угодно маменьке, сударь.

– Эхма! А было время, что и я дупелей едал! едал, братец! <...>

– А теперь и опять бы покушали?

– Не даст <...>. Сгноит, а не даст!» (13, 34).

Писатель не делает секрета из того, что Арина Петровна, ослеплённая жадностью, эти продукты просто «сгноит», как она годами уничтожала плоды человеческого труда, но своих детей и дворню будет морить голодом, да и сама себя и мужа едой тоже не побалует.

Щедрин постоянно заостряет внимание на том, что еда, хорошая или плохая, затейливо приготовленная или «вчерашняя», своя или купленная, в головлёвском мире служит показателем отношений, темой воспоминаний о домашних сценах. Еда у них – это форма утешения и заменитель доброты. Почти такое же отношение у Головлевых к деньгам – это, указывает Щедрин, самая главная, самая прочная нить, связующая детей и родителей, а также прямая, непосредственная причина человеческой гибели.

На «семейном суде» мать о своём сыне говорит: «он родительское благословение, словно обглоданную кость в помойную яму выбросил», «злодей» «на порог его не пущу, не только хлеба – воды ему, постылому, не дам…» (13, 42). О сочувствии, страданиях, смирении здесь и речи не идет. Всё естественное человеческое будто куда-то исчезло в Арине Петровне: о добром слове, материнском напутствии, прощении и жертвенности в доме Головлёвых не знают.

Писатель показывает воспоминаниями Степана, когда с ним случались моменты «нравственного отрезвления» и в памяти воскрешались судьбы его предшественников, закономерность его положения в родном семействе: «Вот дяденька Михаил Петрович, который тоже принадлежал к числу «постылых», и которого дедушка Петр Иванович заточил к дочери в Головлево, где он жил в людской и ел из одной чашки с Трезоркой. Вот тетенька Вера Михайловна, которая из милости жила в Головлевской усадьбе у братца Владимира Михайловича, которая умерла от «умеренности», потому что Арина Петровна корила ее каждым куском, съедаемым за обедом, и каждым поленом дров, употребляемым для отопления ее комнаты…» (13, 43).

Степан, осознавая свою безысходность и обреченность, убегает из надоевшей ему баньки. Вряд ли это можно назвать осознанным протестом. Но даже в критический момент жизни сына, убежавшего из материнской тюрьмы, мы не видим в Арине Петровне ч
^ 5.2. Воплощение Пустоты и Совести

в системе образов романа


Художественное изображение истинных отношений между людьми, в основе которых лежит принцип единения и любви – «мира», и ложных взаимоотношений, базирующихся на разъединении – «войне», получает у Л.Н. Толстого в «Анне Карениной» иное словесно-образное выражение: «миру» соо