Реферат: Жан жироду амфитрион 38

ЖАН ЖИРОДУ


АМФИТРИОН - 38


Комедия в трех действиях


Перевод Ирины Волевич


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


ЮПИТЕР


МЕРКУРИЙ


СОЗИЙ


ТРУБАЧ


ВОИН


АЛКМЕНА


АМФИТРИОН


ЭКЛИССИЯ


ЛЕДА


ЭХО


ТАНЦОВЩИЦЫ


ДЕЙСТВИЕ IIEPBOE


Терраса дворца.


СЦЕНА ПЕРВАЯ


Ю п и т е р, М е р к у р и й.


Ю п и т е р. Она там, мой Меркурий!

М е р к у р и й. Где «там», Юпитер?

Ю п и т е р. Видишь освещенное окно, в котором ветерок колышет занавеску? Алкмена там. Стой, не двигайся! Может, нам повезет и мы увидим ее тень.

М е р к у р и й. С меня, конечно, и тени хватит. А вот вы, Юпитер, поистине достойны восхищения: с вaшими-то безграничными возможностями просиживать ночи напролет среди кактусов и терновника, и ради чего?! - ради одной только тени Алкмены, простой смертной! Ведь божественному взору Юпитера ничего не стоило бы взять да проникнуть сквозь стены дворца. А уж такая безделица, как ее туника...

Ю п и т е р. ...И коснуться ее тела рукою невидимой, и сплестись с ней в объятии неощутимой...

М е р к у р и й. Да-да, вот ветер избрал такой же способ любви и преуспевает в оплодотворении не меньше вашего.

Ю п и т е р. Ах, Меркурий, ты ничего не смыслишь в земной любви!

М е р к у р и й. Да как же не смыслю, когда вы то и дело заставляете меня принимать человеческий облик! Я даже иногда влюбляюсь тотчас вслед за вами. Но обладание женщиной - безумно хлопотное занятие: ведь нужно суметь обольстить ее, потом раздеть, потом снова одеть, а коли вздумаешь расстаться с любовницей, изволь сперва ей разонравиться. Уф, ну и работка!

Ю п и т е р. Боюсь, ты так и не разобрался в ритуале любви к смертной женщине, - его положено строго соблюдать, и от одного этого уже ощущаешь блаженство.

М е р к у р и й. Ох уж этот мне ритуал...

Ю п и т е р. Сначала ты настигаешь женщину плавным, но энергичным шагом, соразмерным с ее поступью, и от единого этого ритма в сокровенных глубинах плоти зарождается взаимное влечение.

М е р к у р и й. Ну само собой разумеется, это первая заповедь.

Ю п и т ер. Затем прыжок - и твоя левая рука сжимает ей грудь, в которой слиты воедино добродетель и готовность утратить ее. Правой рукою ты прикрываешь ей глаза, дабы через тепло и линии твоей ладони тончайшим лепесткам женских век передалось сперва твое желание, а вслед за ними намерения твои, и конечная цель. Согласись, нужно же иметь хоть каплю жалости к женщине, которой ты собираешься овладеть, - так пусть хоть закроет на это глаза!

М е р к у р и й. Это вторая заповедь, и мне она давным-давно известна.

Ю п и т е р. И наконец, пленив смертную таким способом, ты развязываешь ей пояс и укладываешь на ложе - с подушками или без оных, смотря по тому, полнокровна она или нет.

М е р к у р и й. Ничего не скажешь, это третья и последняя заповедь.

Ю п и т е р. Ну а дальше? Что ты испытываешь потом?

М е р к у р и й. Что я испытываю потом? По правде говоря, ничего особенного, все одно, что с Венерой, что с любой другой.

Ю п и т е р. Но зачем же тогда спускаешься ты на землю?

М е р к у р и й. Беру пример с людей,- от нечего делать. Здесь такая плотная атмосфера и мягкая травка, - право, позавидуешь смертным. Приятно иногда приземлиться и размять ноги, хотя все эти их железяки и даже живые существа так пропахли бензином, что задохнуться можно, и потом, Земля, как вам известно, единственная планета, где водятся хищники...

Ю п и т е р. Взгляни на занавеску, скорей, скорей!

М е р к у р и й. Вижу, это тень Алкмены.

Ю п и т е р. О нет, пока еще не тень. То неуловимое, то призрачное, что легло на край занавеси, - это тень ее тени. .

М е р к у р и й. Смотри-ка, раздвоилась! Да они там обнимались! Увы! Не сын Юпитера так округлил ее силуэт, это всего-навсего ее супруг прижимался к ней! Ну и верзила! Вон он опять обхватил и целует ее, - ишь заладил! Надеюсь, с ней там и вправду ее муж, - а то мне просто обидно за вас!

Ю п и т е р. Да, это Амфитрион, ее единственная любовь.

М е р к у р и й. Теперь понятно, почему вы отказались от вашего божественного в`идения, Юпитер. Угадывать тень мужа, прильнувшую к тени жены, куда легче, чем узреть их супружескую игру, так сказать, воочию.

Ю п и т е р. Она там, мой Меркурий,- радостная, влюбленная...

М е р к у р и й. И весьма податливая, насколько можно судить отсюда...

Ю п и т е р. И пылкая...

М е р к у р и й. И вполне ублаготворенная, могу пари держать...

Ю п и т е р. И верная.

М е р к у р и й. Верная-то верная, только кому - супругу или самой себе,- вот что мне интересно.

Ю п и т е р. Тень исчезла... Алкмена, конечно, легла, распростерлась на ложе, чтобы забыться сном под пение счастливцев - соловьев.

М е р к у р и й. Не стоит завидовать этим птичкам, Юпитер. Уж вам-то известно, как мало значат они для женщин, когда дело доходит до любви. Вспомните, в кого только вы не превращались, чтобы понравиться женщине,- даже в быка, а вот в соловья ни разу. Нет-нет, главная опасность - в муже этой хорошенькой блондинки.

Ю п и т е р. Откуда ты знаешь, что она блондинка?

М е р к у р и Й. Она белокурая и розовая, лик ее рдеет как солнце, грудь сияет как заря, ну... а там, где полагается, поработала темная ночь.

Ю п и т е р. Болтун! Ты что, подсматривал за ней?

М е р к у р и й. Просто она недавно принимала ванну, и я на минуточку позволил себе обрести божественное зрение. Но вы не гневайтесь, я уже снова близорук

Ю п и т е р. Ты лжешь, бесстыжие твои глаза! Ты и сейчас ее видишь! Даже на твое лицо явственно ложится отблеск сияния, исходящего от этой женщины. Умоляю тебя, скажи, что она теперь делает?

М е р к у р и й. Ну вижу я ее, вижу...

Ю п и т е р. Она одна?

М е р к у р и й. Она склонилась над лежащим Амфитрионом. Смеется, приподнимает его голову, целует ее и опускает на подушку. Ах, скажите, какой страстный поцелуй, она даже сникла от изнеможения... Теперь она повернулась в нашу сторону. Смотри-ка, я ошибся, - она, оказывается, всюду белокурая!

Юпитер. А муж?

М е р к у р и й. Брюнет, жгучий брюнет, а соски цвета абрикоса.

Ю п и т е р. Болван! Я тебя спрашиваю, что он делает!

М е р к у р и й. Оглаживает ее как молодую кобылу. Сами знаете, он ведь знаменитый наездник.

Ю п и т е р. А Алкмена? .

М е р к у р и й. Убежала со всех ног. Взяла золотой кувшин, потихоньку вернулась и собирается окатить мужа свежей водой. Можете превратить ее в ледяную, если хотите.

Ю п и т е р. Чтобы он возбудился?! Ни за что!

М е р к у р и й. Ну в кипяток.

Ю п и т е р. О, тогда мне казалось бы, что я ошпарил Алкмену, ибо ее пылкая супружеская любовь делает мужа частью ее самой.

М е р к у р и й. Так как же вы намерены поступить с той частью Алкмены, которая не зовется Амфитрионом?

Ю п и т е р. Овладеть ею и оплодотворить.

М е р к у р и й. Но каким образом? Овладеть честной женщиной так же нетрудно, как и любой другой, главное - заманить ее в укромное местечко и покрепче запереть дверь.. Полуоткрытые двери - вот страж добродетели порядочной женщины.

Ю п и т е р. Ну так каков твой план?

М е р к у р и й. План божественный или человеческий?

Ю п и т ер. А что, есть разница?

М е р к у р и й. Видите ли, по божественному плану вы бы возвысили ее до себя, возлегли с нею на облаках, а несколько мгновений спустя она вновь очутилась бы под тяжестью своего весьма весомого героя.

Ю п и т е р. И так я лишил бы себя самого сладкого мига женской любви.

М е р к у р и й. Какого? Разве их несколько?

Ю п и т е р. Я имею в виду взаимность!

М е р к у р и й. Ах, взаимность! Нда... Тогда действуйте как человек: пройдите по маршруту «дверь - постель - окно».

Ю п и т е р. Но она любит только своего мужа!

М е р к у р и й. Так примите облик мужа.

Ю п и т е р. Да он от нее ни на шаг! Он вообще носа не высовывает из дворца. Право слово, после тигров самые злостные домоседы - это герои на отдыхе!

М е р к у р и й. Но что вам стоит удалить его?! Есть отличный способ выставлять героев из дому.

Ю п и т е р. Война, что ли?

М е р к у р и й. Именно. Заставьте Фивы объявить кому-нибудь войну.

Ю п и т е р. Беда в том, что Фивы давным-давно замирились со всеми своими врагами.

М е р к у р и й. Подумаешь, какая важность, - ну так пусть воюют с друзьями. Этакая небольшая дружеская услуга. И когда только вы перестанете строить иллюзии по поводу своего могущества! Мы боги, а значит, человеческие деяния нам не по зубам. 3десь, на земле, мы не у себя, а в гостях, так что на удачу особенно не рассчитывайте. Богу придется сотворить тысячи и тысячи чудес, добиваясь от Алкмены того, что самый неуклюжий поклонник запросто получил бы от нее, чуточку покривлявшись. Так что послушайтесь меня: повелите явиться воину с вестью о войне. Тотчас отправьте Амфитриона в действующую армию, сами примите его облик, меня, как только он отбудет, превратите в Созия, и я по секрету от всех шепну Алкмене, что Амфитрион уехал лишь для вида, но что он тайном вернется и проведет ночь во дворце... Ого, сюда идут! Давайте-ка спрячемся, не то нас обнаружат... Да нет, не надо специальной тучи, Юпитер, у них здесь на земле имеется кое-что получше, дабы скрываться от настырных кредиторов, от ревнивых мужей и даже от повседневных забот, - это гениальное демократическое изобретение, впрочем, единственно удачное на этой планете, - и зовется оно «ночь».


^ СЦЕНА ВТОРАЯ


Созий, Трубач, Воин.


С о з и й. Это ты нынче дежурный трубач?

Т р у б а ч. Я, с вашего позволения. А ты кто? Кого-то ты мне напоминаешь.

С о з и й. Вряд ли. Я Созий. Чего же ты ждешь, труби!

Т р у б а ч. А о чем оно будет, ваше объявление?

С о з и й. Сейчас сам услышишь.

Т р у б а ч. Пропажа, что ли, какая приключилась?

С о з и й. Haxoдкa. Труби, говорят тебе!

Т р у б а ч. Ну да, так я и затрубил неизвестно о чем!

С о з и й. Эй, чего ты ломаешься? Все равно ведь трубишь на одной только ноте!

Т р у б а ч. Так-то оно тан, моя труба монотонна, а все же запомните: эта нота - целый гимн, и сочинил его я.

С о з и й. Гимн?! На одной ноте?! Ну-ну, пошевеливайся, Орион уже взошел.

Т р у б а ч. Так-то оно так, Орион взошел, а все же запомните: среди монотонных трубачей нет мне равных, ибо, поднося трубу к губам, я мысленно исполняю всю музыкальную тему, и мой единственный звук становится ее заключительным звуком, а это придает ему ценную неожиданность и неожиданную ценность.

С о з и й. Поторапливайся, не то город заснет.

Т р у б а ч. Так-то оно так, город заснет, а все же запомните: мои коллеги прямо лопаются от зависти. Говорят, ученики в школах трубачей из кожи вон лезут, чтобы блеснуть качеством молчания, а не звучания. Так скажи мне, о какой утрате собираешься ты объявить, чтобы я мог сложить о ней свою немую песнь.

С о з и й. Буду объявлять о мире.

Т р у б а ч. О каком мире?

С о з и й. О том, что называется мирным временем, - о перерыв между войнами. Амфитрион приказал мне зачитывать фивaнцaм по одной декларации - каждую ночь. Никак не избавится от походной привычки все ставить с ног на голову. Чего только у нас нет, - декларации о всевозможных средствах: от комаров, от ураганов, от икоты. Декларации об урбанизме, декларации о богах. Все виды срочных советов. Сегодня настала очередь декларации о мире.

Т р у б а ч. Ага, понимаю. Это что-то весьма патетическое, возвышенное...

С о з и й. Куда там, декларация-то скромненькая.

Т р у б а ч. Ну так слушай. (Подносит инструмент к губам, слегка отбивает рукой такт и наконец трубит.)

С о з и й. Теперь моя очередь.

Т р у б а ч. Когда читают речь, поворачиваются лицом к слушателям, а не к ее автору.

С о з и й. А если автор - государственный деятель! И потом все равно все спят. Взгляни - ни одного огонька. Твоя единственная нота не имела успеха.

Т р у б а ч. С меня достаточно, если они услышали мой неслышный гимн.

С о з и й (с пафосом). О фиванцы! Вот единственная декларация, которую вы можете прослушать, не вставая с постелей и даже не просыпаясь! Май начальник, генерал Амфитрион, хочет говорить с вами о мире. Что мажет быть прекраснее, чем мир?! Что может быть прекраснее, чем генерал, рассуждающий о мире?! Что может, наконец, быть прекраснее, чем генерал, рассуждающий об оружии, мирно спящем в мирной ночи?!

Т р у б а ч. Что может быть прекрасней, чем генерал? Ясное дело...

С о з и й. Молчи ты...

Т р у б а ч. Два генерала!


^ За спиной Созия появляется вооруженный В о u н гигантского роста,

он медленно поднимается по лестнице:


С о з и й. Спите спокойна, фиванцы! Сколь прекрасен сап на земле, которую не терзают военные траншеи, под охраной законов, которые никем не нарушаются, среди ворон, кашек, собак и крыс, которым незнаком вкус человечины! Скаль прекрасна сознание, что твое лица - не маска, наводящая ужас на людей иной расы, с иным цветам кажи иди волос, а просто овал, приспособленный прежде всего для улыбок и смеха! Сколь прекрасна, вместо того чтобы карабкаться по осадным лестницам, неспешна восходить к Морфею па ступенькам завтракав, обедов и ужинов! Сколь прекрасна, не мучаясь угрызениями совести из-за убитых твоей рукой, вести внутри себя нежную гражданскую войну ощущений, мечтаний, страстей! Спите же! Когда вы, раскинув руки, удаетесь сну, самые роскошные доспехи выглядят убого в сравнении с вашими нагими беспомощными телами, украшенными одним лишь пупком. Никогда еще ночь не была столь светла, сталь благоуханна, столь безмятежна! Спите спокойно!

Т р у б а ч. Что ж делать, будем спать.


^ Воин преодолевает последние ступени u подходит к ним.


С о з и й (вынимает свиток и читает). «Меж Илисусом и его притоком нами захвачен в плен козел, переправившийся из Фракии... Меж Олимпом и Тайжетом мы расторопно и умело засеяли клин, - ceменa уже дали всходы, которые вскоре заколосятся... там же выпущены. в жасмин два пчелиных рая... На берегах Эгейского моря все спокойно, и вид волн и светил не вселяет более смятения в сердца... На архипелаге же мы перехватили тысячу сигналов от храмов к звездам, от деревьев к домам, от животных к людям, - над их расшифровкой веками будут биться наши мудрецы. Грядут столетия мира! Будь проклята война!»


^ Воин останавливается за спиной Созия.


В о и н. Что ты сказал?

С о з и й. Сказал то, что мне и велено была говорить: будь проклята война!

В о и н. А знаешь ли, кому ты это говоришь?

С о з и й. Нет.

В о и н. Воину!

С о з и й. Видишь ли, войны бывают разные...

В о и н. Но воины все одинаковы. Где твой хозяин?

С о з и й. Вон в той комнате, в единственной, где еще горит свет.

В о и н. Доблестный генерал! Он изучает план будущей кампании?

С о з и й. Ну как же, конечно. Он его там холит и лелеет.

В о и н. Какай великий стратег!

С о з и й. Он кладет его рядышком с собой на ложе и покрывает поцелуями.

В а и н. Впервые слышу о таком методе... Поспеши вручить ему это донесение. Пусть он оденется. Пусть ан поторопится. Его доспехи наготове?

С а в и й. Между нами говоря, слегка заржавели, - правда, он обновил на них заклепки.

В о и н. Так чего же ты мнешься?

С о з и й. Не мог бы ты подождать до утра, а? Ведь даже его лошади уже спят, лежа на боку, совсем как люди, - столь безмятежен сегодня мир. Сторожевые псы и те храпят, забившись в будку, на которой дремлет, сова.

В о и н. Животные не правы, доверяясь миру людей.

С о з и й. Прислyшaйся! От моря, от селений, отовсюду струится еле различимая музыка. Cтapики говорят: это песнь мира.

В о и н. Вот в такие-то минуты и разражается война.

С о з и й. Война?!

В о и н. Афиняне собрали войска и вторглись в пределы Фив.

С о з и й. Не может быть, ведь это наши союзники!

В о и н. Называй их союзниками, коли yгoдно. Значит, на нас напали союзники. Они берут заложников, эти наши союзники. Они их пытают. Буди Амфитриона!

С о з и й. Ах, да ведь мне придется пробудить его не только от сна, а от счастья! Вот уж действительно не везет! И это в ту самую ночь, когда я огласил декларацию о мире!

В о и н. Твоей декларации ни одиа живая душа не слышала. Иди же, а ты, трубач, останься. Бери трубу!


^ С о з и й уходит.


Т р у б а ч. О чем оно будет, ваше объявление?

В о и н. О войне.

Т р у б а ч. Ага, понимаю. Это что-то весьма патетическое, возвышенное...

В о и н. Нет, наоборот, самое что ни на есть обычное…

^ Трубач трубит.


В о и н (перегнулся через балюстраду, громогласно). Проснитесь, фиванцы! Вот единственная декларация, которую нельзя прослушать во сне! Пусть каждый, чье тело сильно и гладко, услышав мой призыв, оторвется от своей потеющей и пыхтящей половины, сплетенной с ним в темноте. Вставайте! К оружию! Прибавьте к своему весу тяжкий груз металла, и да сольется его чистый звон с воинственным кличем людской отваги! Что стряслось, спрашиваете вы? Война!!!

Т р у б а ч. Ох, и вопят же они!

В о и н. Война – это равенство, это братство, это свобода! Вы, бедняки, голодранцы, с которыми сурово обошлась судьба, - высшее наслаждение – разыграть в схватке с судьбой ваши сокровища, ваши утехи, ваших любовниц, свободу вашей родины! Вы, игроки, поставьте на карту свою жизнь! Вы, безбожники и святотатцы,- на войне дозволено все,- так оттачивайте же свои мечи на статуях самих бессмертных богов, устанавливайте любые законы, берите любых женщин! Вы, лентяи, марш в траншеи! Ведь война – триумф лени! Вы, дельцы, торопитесь, - вас ждет интендантство! Вы, любители красивых детей, - ведомо ли вам, что после войны каким-то чудом рождается больше мальчиков, чем девочек,- если не считать детей Амазонок! ...А! Я вижу, мой военный клич уже зажег лaмпy вон в той лачуге! Вон и вторая, третья; вот и все зажглись. Первый огонь войны, первое зарево, вставшее над мирной жизнью, о, как ты прекрасно! Вставайте, стройтесь! Вас удостоили великой чести - подыхать от голода и жажды во имя отчизны, барахтаться в грязи во имя отчизны, дать себя зарезать во имя отчизны, ­ так кто же осмелится предпочесть столь славной доле покой и сытость в тылу?!

Т р у б а ч. Я!

В о и н. А впрочем, не бойтесь ничего. Эти штафирки вечно пугают военных ужасами войны. Я же заверяю вас, что на сей раз сбудется наконец упование каждого солдата, уходящего воевать: по велению богов на этой войне вовсе не будет убитых, а будут только раневые в левую руку, - за исключением левшей. Стройтесь же в роты! Вот главная заслуга родины,- она крепко сплачивает миллионы разрозненных личностей в единую массу и гонит их сражаться не на дуэльную лужайку, а на поле битвы. О! Позор миру, который довольствуется смертью одних стариков, больных и увечных, тогда как война косит подряд молодых воинов, достигших расцвета сил и здоровья... Да! Вот еще что: выпейте и закусите слегка перед уходом. О! Не прекрасно ли вкушать остатки заячьего паштета, запивая его белым вином, на глазах у рыдающей супруги и детей, вылезающих из постели в том же порядке, в каком они появлялись из небытия на свет божий?! Будь благословенна война!

Т p у б а ч. А вот и Созий.

В о и н.Твой господин готов?

С о з и й. Он-то готов. Вот госпожа моя не так чтобы совсем готова. Легче надеть военный мундир, чем одежды разлуки.

В о и н. Она из тех жен, что проливают слезы?

С о з и й. Нет, из тех, что улыбаются. Но лучше уж слезы, чем такая улыбка. Вот они идут...

В о и н. В путь!


^ СЦЕНА ТРЕТЬЯ


А л к м е н а, А м ф и т р и о н.


А л к м е н а. Я люблю тебя, Амфитрион.

А м ф и т р и о н. Я люблю тебя, Алкмена.

А л к м е н а. В том-то и дело. Если бы мы хоть чуточку ненавидели друг друга, эта минута был бы не такой горькой.

А м ф и т р и о н. Что ж тут скрывать, моя обожаемая жена, мы совсем не питаем ненависти друг к другу.

А л к м е н а. Когда ты со мной, ты уносишься мыслями вдаль, ибо ты уверен в своей жене, - так вспомнишь ли ты обо мне, когда будешь далеко? О, поклянись, что вспомнишь!

А м ф и т р и о н. Я уже думаю о тебе, дорогая.

А л к м е н а. Не оборачивайся же все время к луне! Я ревную к ней. Ну что хорошего сулит тебе этот холодный пустой шарик?!

А м ф и т р и о н. А эта белокурая головка?

А л к м е н а. Две вещи дарю я тебе - аромат и воспоминание. Как! Ты побрился? С каких это пор мужчины бреются, уходя на войну? Ты надеешься, - что гладкая кожа обратит в бегство твоих врагов?

А м ф и т р и о н. Да нет, я ведь все равно опущу забрало, а на нем - Медуза.

А л к м е н а. И это единственное женскoe лицо, на которое я позволяю тебе смотреть. О, ты порезался, у тебя кровь на щеке! Дай, я выпью эту каплю, первую каплю крови нынешней войны. Вы еще пьете кровь врагов там, на поле битвы?

А м ф и т р и о н. О да, взаимно, на наше здоровье.

А л к м е н а. Не шути так! Опусти скорее забрало, я хочу увидеть тебя таким, каким ты предстанешь взорам врагов.

А м ф и т р и о н. Приготовься содрогнуться от ужаса.

А л к м е н а. Ах, мне не страшна Медуза, когда она смотрит твоими главами. Тебе нравится, как у нее заплетены волосы?

А м ф и т р и о н. Это не волосы, это змеи, отлитые из чистого золота.

А л к м е н а. Настоящее золото?!

А м ф и т р и о н. Чистейшее, а эти два камня - изумруды.

А л к м е н а. О мой ветреный муж, как ты кокетничаешь с войной! Ты надеваешь для нее драгоценности, ты бреешься... А на мою долю остается щетина, позолоченные железки… Из чего сделаны твои поножи?

А м ф и т р и о н. Из серебра. А насечки платиновые.

А л к м е н а. Они не жмут тебе? Твои стальные наколенники гораздо более гибки и удобны для бега.

А м ф и т р и о н. А ты когда-нибудь видела бегущих генералов?

А л к м е н а. Я вижу другое: на тебе нет ни одного моего подарка. Ты оделся как на свидание с другой женщиной. Признайся, ты идешь сражаться с Амазонками! Если ты падешь от руки этих бесноватых, мой дорогой супруг, на тебе не найдут ни единого украшения, ни единого амулета с именем твоей жены. Ах, мне досадно! Дай я хоть укушу тебя в руку, прежде чем ты покинешь меня! Что за туника на тебе под кирасой?

А м ф и т р и о н. Розовая, с черными галунами.

А л к м е н а. Ах, так это она светится в разъемах доспехов при каждом твоем вздохе?! Ты одет как утренняя заря. Вздохни, вздохни еще раз и дай мне хоть мельком увидеть твое сияющее тело среди мрака этой печальной ночи... Ты не торопишься уходить, значит, ты любишь меня?

А м ф и т р и о н. Да, я жду лошадей.

А л к м е н а. Подними повыше свою Медузу. Пусть звезды... Смотри, они сразу засияли вдвое ярче. Счастливцы, они будут указывать тебе путь!

А м ф и т р и о н. Генералы не читают свой путь по звездам.

А л к м е н а. Ах да, это делают адмиралы. Выбери одну из звезд, и будем оба глядеть на нее в этот ночной час. Соединим наши взгляды хотя бы таким банальным и далеким путем.

А м ф и т р и о н. Я выбираю Венеру, нашу общую знакомую.

А л к м е н а. Нет, я не доверяю Венере. Обо всем, что касается нашей любви, я позабочусь сама.

А м ф и т р и о н. Вот Юпитер - тоже красивое имя.

А л к м е н а. А есть ли звезды без имени?

А м ф и т р и о н. Вон та, маленькая,- астрономы называют ее безымянной звездой...

А л к м е н а. И это тоже имя... Которая же из них освещала твои победы? Расскажи мне о своих победах, дорогой. Как ты их одерживаешь? Доверь их тайну своей жене. Не правда ли, ты сражаешься с моим именем на устах, сокрушая им вражеские ряды, позади которых осталось последнее достояние, что прячут У себя за спиной, - жена, дом, дети?

А м ф и т р и о н. Вовсе нет, моя дорогая.

А л к м е н а. Так расскажи!

А м ф и т р и о н. Значит, так: сперва я смыкаю левое крыло с правым, затем раскалываю их правое крыло тремя четвертями мoeгo левого, а затем непрерывно атакую оставшейся четвертью левого крыла, - вот так я и побеждаю.

А л к м е н а. Какой прекрасный птичий бой! Сколько же битв ты выиграл так, о мой орел? А м ф и т р и о н. Одну, одну-единственную.

А л к м е н а. О возлюбленный супруг, эта единственная победа принесла тебе больше славы, чем другим - целая победоносная жизнь! Но завтра ты одержишь вторую, не правда ли? И ты ведь вернешься, тебя не убьют!

А м ф и т р и о н. Спроси у судьбы.

А л к м е н а. Нет, тебя не убьют. Это было бы слишком несправедливо. Генералы и военачальники не должны погибать.

А м ф и т р и о н. Это еще почему?

А л к м е н а. Как «почему»? Потому что у них самые красивые жены, самые роскошные дворцы, самая громкая слава. У тебя самая массивная золотая посуда во всей Греции, дорогой. Из-под такого груза человеческой жизни выпорхнуть не под силу. И наконец, у тебя есть Алкмена.

А м ф и т р и о н. Да, и мысли об Алкмене помогут мне убить побольше врагов.

А л к м е н а. А как ты их убиваешь?

А м ф и т р и о н. Я пронзаю их своим дротиком, пригвождаю к земле копьем и, погрузив им в горло меч, оставляю его в ране.

А л к и е н а. Так после каждого убитого врага ты остаешься безоружный, как пчела, потерявшая жало? Я больше не смогу спать спокойно, твой метод чересчур опасен. Много ли воинов ты убил таким приемом?

А м ф и т р и о н. Одного, одного-единственного.

А л к м е на. Как ты великодушен, дорогой! Но он был царем или генералом?

А м ф и т р и о н. Нет, то был простой солдат.

А л к м е н а. Как ты скромен! Ты не из тех снобов, которые даже в смерти делят людей на сословия. Даровал ли ты ему хоть одно мгновение между копьем и мечом, чтобы он узнал тебя и понял, какую честь ты ему оказываешь?

А м ф и т р и о н. Да, он умоляюще смотрел на мою Медузу и слабо, боязливо улыбался окровавленным ртом.

А л к м е н а. Назвал ли он тебе свое имя перед тем, как умереть?

А м ф и т р и о н. Нет, то был неизвестный солдат. Таких довольно много - в отличие от звезд.

А л к м е н а, Ах, почему он не назвал себя?! Я бы воздвигла ему памятник во дворце и возлагала на него цветы и приношения. Ни одну тень в царстве Плутона не почитали бы выше, чем тень убитого моим супругом! О дорогой муж, как я ликую, зная, что ты человек одной победы, одной жертвы! Быть может, потому тебе суждено всю жизнь быть мужем лишь одной женщины. Вон твои кони! Поцелуй меня.

А м ф и т р и о н. Нет, у меня иноходцы... Но я все равно могу поцеловать тебя. Спокойно, дорогая, не прижимайся ко мне слишком пылко, у меня кругом железо, как бы не насажать синяков...

А л к м е н а. Ты меня чувствуешь сквозь кирасу?

А м ф и т р и о н. Я слышу биение твоей жизни и ощущаю тепло твоего тела, во все поры моей кожи и разрезы одежды, куда может проникнуть стрела, проникаешь сейчас ты.

А л к м е н а. Тело - та же кираса. Часто, лежа в твоих объятиях, я чувствовала, что ты холоднее и дальше от меня, чем сейчас.

А м ф и т р и о н. Часто в моих объятиях ты была холоднее и печальнее, чем сегодня. А ведь я тогда собирался на охоту - не на войну. Ну вот ты и улыбнулась. Я бы сказал, что объявление этой войны исцелило тебя от какой-то тайной грусти.

А л к м е н а. Недавно утром под нашим окном заплакал ребенок. Ты не видишь в этом дурное предзнаменование?

А м ф и т р и о н. Боги шлют предзнаменования ударом грома в ясном небе и еще в виде тройной молнии.

А л к м е н а. Небо было ясным, когда плакало дитя. Для меня это худший признак.

А м ф и т р и о н. Не будь суеверной, Алкмена. Придерживайся официальных примет чуда. Может, твоя служанка разродилась дочерью - уродиной или шестипалой?

А л к м е н а. Нет. Но сердце мое сжималось и слезы текли по щекам, когда я силилась улыбнуться. Мне чудилось, что над нашим счастьем нависла страшная угроза. Благодарю богов - они послали нам всего лишь войну, и я почти утешена, - лучше уж война, чем другая, неведомая опасность. Это всего-навсего война!

А м ф и т р и о н. А чего же нам бояться, кроме войны? Нам повезло: мы молоды, мы живем на молодой планете, где и злодейства-то пока caмыe немудреные - насилия, отцеубийства, кровосмешения. Мы окружены всеобщей любовью. Стоит нам захотеть, и мы победим даже смерть. Так что же может нам угрожать?

А л к м е н а. Наша любовь под угрозой. Я боюсь, что ты мне изменишь. Мне все время чудится, что ты в объятиях другой женщины.

А м ф и т р и о н. Одной или :многих?

А л к м е н а. Одна или тысяча - какая разница?! Для Алкмены ты был бы потерян навсегда. Любая измена смертельно оскорбляет любовь.

А м ф и т р и о н. Ты прекраснейшая из гречанок!

А л к м е н а. Вот я и боюсь не гречанок, а богинь или иностранок.

А м ф и т р и о н. Что-что?

А л к м е н а. Начать хоть с богинь. Они рождаются из облака или из волн, - с бело-розовой кожей, хотя у них нет ни румян, ни пудры, С нежной грудью и небесным взором; внезапно они обвивают вас ногами и цепкими руками в нерасплетаемом объятии. О, как, должно быть, трудно сопротивляться им!

А м ф и т р и о н. Ну да, мало кто устоял бы... Kpоме меня, разумеется.

А л к м е н а. Но они богини, а потому гневаются из-за пустяков и требуют обожания. Они тебе не понравились бы, правда?

А м ф и т р и о н. Да мне и иностранки не пришлись бы по вкусу.

А л к м е н а. Но ты бы им пришелся по вкусу! Они посягают на каждого женатого мужчину, они отнимают мужей у женщин, у славы, у науки! Когда они являются в наши города со своим великолепным багажом - одни красавицы, полуобнаженные, в шелку и мехах, другие уродливые, но несущие свое уродство смело, как красоту, оттого, что это иноземное уродство,- так вот, когда они приходят, наступает конец всему - армии, искусствам, семейному покою, Ибо неведомые ароматы влекут мужчин сильнее, чем запах родного очага. Как магнит, чужеземки притягивают к себе драгоценные камни, древние манускрипты, редкостные цветы и руки мужчин. И они сами себя обожают, потому что взирают на себя только глазами других. Вот чего я боялась, дорогой мой муж, вот отчего тревожили меня предзнаменования. Я пугалась названий времен года, фруктов и развлечений, произносимых с иностранным акцентом, меня страшили все проявления любви с незнакомым привкусом или с непривычной смелостью: я опасалась чужеземок. А пришла война - почти подруга. И это ей я обязана тем, что не плачу.

А м ф и т р и о н. О Алкмена, милая жена моя, будь спокойна! Когда я с тобой, ты моя чужеземка, а через час, в гуще боя, я вспомню о тебе как о жене. Жди же меня без страха. Я скоро вернусь, и на этот раз уже навсегда. Ведь о каждой войне говорят, что она самая последняя на земле. А войны между соседями тем более долго не тянутся. Мы будем счастливо жить в нашем дворце, а когда состаримся и одряхлеем, попросим богов не отнимать у нас жизнь, но превратить в деревья, как Филемона и Бавкиду.

А л к а е н а. Тебе нравилось бы менять листья каждый год?

А м ф и т р и о н. А мы выберем вечнозеленые деревья. Вот, например, лавр мне очень даже к лицу.

А л к м е н а. И мы засохнем, и нас спилят и сожгут...

А м ф и т р и о н. Но пепел моих ветвей и коры смешается с твоим.

А л к м е н а. Если так, отчего бы не смешать пепел наших тел и кости после нашей человеческой жизни?


^ Слышен конский топот.


А м ф и т р и о н. А вот теперь это они. Мне пора.

А л к м е н а. Кто «они»? Твое честолюбие, твоя гордость военачальника, твоя жажда бойни и приключений?

А м ф и т р и о н. Нет, просто-напросто Элафоцефал и Гипсипила, мои кони.

А л к м е н а. Тогда уезжай. Пусть уж лучше тебя увлекут вдаль эти мощные звери.

А м ф и т р и о н. И больше ты ничего мне не скажешь?

А л к м е н а. Да разве я не все сказала? Что же говорят другие жены?

А м ф и т р и о н. Они стараются шутить. Они подают мужу щит, возглашая: «Возвращайся с ним или на нем!» Они кричат: «Да не устрашишься ты ничего, кроме того, что небо упадет тебе на голову!» Неужто моя жена неспособна придумать какую-нибудь возвышенную штуку вроде этих?!

А л к м е н а. Боюсь, что нет. Не люблю я изречений, предназначенных для потомства. Мне едва хватит сил шепнуть слова, котopыe неслышно умрут на твоей груди, едва достигнув ее: «Амфитрион, я лю6лю тебя, Амфитрион, возвращайся скорее!» Впрочем, во фразе не хватает места для других слов, если в начале произнесено твое имя, - оно такое длинное!

А и ф и т р и о н. Ну так ставь его в конце. Прощай, Алкмена!

А л к м е н а. Амфитрион!


^ Она стоит минуту, облокотившись па балюстраду и прислушиваясь

к удаляющемуся топоту копыт, затем направляется к дверям.

К ней подходит М е р к у р и й, принявший облик Созия.


^ СЦЕНА ЧЕРТВЕРТАЯ


А л к м е н а, М е р к у р и й под видом Созия.


М е р к у р и й. Алкмена, госпожа моя!

А л к м е н а. Что тебе, Созий?

М е р к у р и й. У меня к вам поручение от моего господина.

А л к м е н а. Как?! Да он еще и двух шагов не успел отъехать!

М е р к у р и й. Да, верно. Но - тише! - никто не должен знать. Мой господин велел передать вам, во-первых, что он только для виду отправился на войну, и, во-вторых, что он вернется нынче ночью, едва лишь отдаст необходимые распоряжения. Генеральный штаб расквартирован всего в нескольких лье, война, кажется, будет не особенно кровопролитной, и Амфитрион собирается каждую ночь совершать этот пробег, который, повторяю, следует держать в тайне.

А л к м е н а. Я не понимаю тебя, Созий.

М е р к у р и й. Мой господин велел передать вам, царица, что он только сделал вид, что уезжает...

А л к м е н а. Как же ты глуп, Созий, и как плохо знаешь, что такое тайна! Либо делай вид, что она тебе неизвестна, либо и вправду забудь о ней в тот самый миг, как тебе ее доверили.

М е р к у р и й. Прекрасно сказано, царица!

А л к м е н а. Впрочем, я и так ни слова не поняла из вceгo, что ты тут наговорил.

М е р к у р и й. Будьте наготове, царица, и ждите моего господина, так как он поручил мне передать вам...

А л к м е н а. Замолчи, ради богов, Созий, ты мне надоел. (Выходит.)


Mepкypий подает знак Ю п и т е р у, вызывая его па сцену.


^ СЦЕНА ПЯТАЯ


Ю п и т е р в образе Амфитриона, М е р к у р и й под видом Созия.


М е р к у р и й. Вы слышали, Юпитер?

Ю п и т е р. Какой такой Юпитер?! Я Амфитрион!

М е р к у р и й. Ну, меня-то вы не проведете, я бога и за двадцать шагов узнаю.

Ю п и т е р. Да? Но ведь это точная копия его одежды!

М е р к у р и й. Как будто в одежде дело! Впрочем, вы и по поводу одежды заблуждаетесь, - вот взгляните-ка! Сами вылезли из терновника, а на платье ни единой колючки. Да и как я ни присматриваюсь, я не вижу на нем ни складочек, ни потертостей, а они бывают и на изделиях лучших марок, даже на ненадеванных. Ваши ткани - вечны! С первого взгляда видно, что они водоотталкивающие, не садятся при стирке, и что даже ламповое масло не оставит на них и пятнышка. Это вecьмa подозрительное чудо для такой рачительной хозяйки, как Алкмена, и вам ее не обмануть. Повернитесь-ка!


Ю п и т е р. Повернуться? Куда?

М е р к у р и й. Да-да, повернитесь! Боги, как мужчины, убеждены в том, что женщины видят их только с фасада. Вот они и украшают один фасад: лицо - усами, грудь - пластронами, живот - брелками. И вам невдомек, что женщины притворяются, будто они ослеплены блеском ваших глаз, а сами в это время коварно изучают вас со спины. Именно по спине своего любовника, когда тот встает с ложа и уходит, именно по этой нелгущей, по этой согбенной и обессиленной спине угадывает женщина его слабоволие или усталость. Вы же, наоборот, со спины выглядите импозантнее, чем спереди, - надо бы это подправить.

Ю п и т е р. Боги никогда не поворачиваются спиной, а кроме того, будет темно, Меркурий.

М е р к у р и й. Это как знать! Какая же темнота, если от вас будет исходить божественное сияние?! Никогда Алкмена не признает cвoeгo мужа в эдаком блестящем человекообразном светляке.

Ю п и т е р. Но все мои любовницы верили...

М е р к у р и й. Да ни одна, если уж начистоту. Вам и самому нравилось иногда разоблачить себя каким-нибудь простеньким чудом: вот вспомните, как вы вдруг начинали светиться и мерцать, затмевая эти их лампы с коптящими фитилями!

Ю п и т е р. Боту тоже иногда хочется, чтобы его полюбили ради него самого.

М е р к у р и й. Боюсь, что Алкмена откажет вам в этом удовольствии. Лучше уж держитесь параметров ее мужа.

Ю п и т е р. Я сперва так и сделаю, а там посмотрим. Ибо ты не поверишь, дорогой Меркурий, на какие сюрпризы способны эти так называемые верные жены! А тебе, конечно, известно, что я влюбляюсь исключительно в верных жен. Ведь я еще и бог справедливости полагаю, что бедняжки имеют право на такое утешение, тем более что некоторые из них вта