Реферат: Ѳ. М. Достоевскiй




Ѳ. М. ДОСТОЕВСКIЙ
                 
ПОДРОСТОКЪ РОМАНЪ ЧАСТЬ I
С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ТИПОГРАФIЯ И ХРОМОЛИТОГРАФIЯ Д. ТРАНШЕЛЯ, СТРЕМЯННАЯ, № 12

1876

Глава первая.
_____ I.
Не утерпѣвъ, я сѣлъ записывать эту исторiю моихъ первыхъ шаговъ на жизненномъ поприщѣ, тогда какъ могъ бы обойтись и безъ того. Одно знаю навѣрно: никогда уже болѣе не сяду писать мою автобiографiю, даже если проживу до ста лѣтъ. Надо быть слишкомъ подло влюбленнымъ въ себя, чтобы писать безъ стыда о самомъ себѣ. Тѣмъ только себя извиняю, что не для того пишу, для чего всѣ пишутъ, т. е. не для похвалъ читателя. Если я вдругъ вздумалъ записать слово въ слово все, что случилось со мной съ прошлаго года, то вздумалъ это вслѣдствiе внутренней потребности: до того я поражонъ всѣмъ совершившимся. Я записываю лишь событiя, уклоняясь всѣми силами отъ всего посторонняго, а главное отъ литературныхъ красотъ; литераторъ пишетъ тридцать лѣтъ и въ концѣ совсѣмъ не знаетъ, для чего онъ писалъ столько лѣтъ. Я — не литераторъ, литераторомъ быть не хочу, и тащить внутренность души моей и красивое описанiе чувствъ на ихъ литературный рынокъ почелъ бы неприличiемъ и подлостью. Съ досадой, однако, предчувствую, что кажется нельзя обойтись совершенно безъ описанiя чувствъ и безъ размышленiй (можетъ быть даже пошлыхъ): до

2

того развратительно дѣйствуетъ на человѣка всякое литературное занятiе, хотя бы и предпринимаемое единственно для себя. Размышленiя же могутъ быть даже очень пошлы, потому чтò то, что самъ цѣнишь — очень возможно, не имѣетъ никакой цѣны на постороннiй взглядъ. Но все это въ сторону. Однако, вотъ и предисловiе; болѣе, въ этомъ родѣ, ничего не будетъ. Къ дѣлу; хотя ничего нѣтъ мудренѣе, какъ приступить къ какому-нибудь дѣлу,   можетъ быть, даже и ко всякому дѣлу.

II.

Я начинаю, то есть я хотѣлъ бы начать мои записки съ девятнадцатаго сентября прошлаго года, то есть ровно съ того дня, когда я въ первый разъ встрѣтилъ...

Но объяснять кого я встрѣтилъ, такъ, заранѣе, когда никто ничего не знаетъ, будетъ пошло; даже, я думаю, и тонъ этотъ пошлъ: давъ себѣ слово уклоняться отъ литературныхъ красотъ, я съ первой строки впадаю въ эти красоты. Кромѣ того, чтобы писать толково, кажется, мало одного желанiя. Замѣчу тоже, что, кажется, ни на одномъ европейскомъ языкѣ не пишется такъ трудно, какъ на русскомъ. Я перечелъ теперь то, чтò сейчасъ написалъ и вижу, что я гораздо умнѣе написаннаго. Какъ это такъ выходитъ, что у человѣка умнаго, высказанное имъ гораздо глупѣе того, что въ немъ остается? Я это не разъ замѣчалъ за собой и въ моихъ словесныхъ отношенiяхъ съ людьми за весь этотъ послѣднiй роковой годъ и много мучился этимъ.

Я хоть и начну съ девятнадцатаго сентября, а все-таки вставлю слова два о томъ, кто я, гдѣ былъ до того, а, стало быть, и что могло быть у меня въ головѣ хоть отчасти въ то утро девятнадцатаго сентября, чтобъ было понятнѣе читателю, а можетъ быть и мнѣ самому.

3

III.

Я — кончившiй курсъ гимназистъ, а теперь мнѣ уже двадцать первый годъ. Фамилiя моя Долгорукiй, а юридическiй отецъ мой — Макаръ Ивановъ Долгорукiй, бывшiй дворовый господъ Версиловыхъ. Такимъ образомъ, я — законнорожденный, хотя я, въ высшей степени, незаконный сынъ, и происхожденiе мое не подвержено ни малѣйшему сомнѣнiю. Дѣло произошло такимъ образомъ: двадцать два года назадъ, помѣщикъ Версиловъ (это-то и есть мой отецъ), двадцати пяти лѣтъ, посѣтилъ свое имѣнiе въ Тульской губернiи. Я предполагаю, что въ это время онъ былъ еще чѣмъ-то весьма безличнымъ. Любопытно, что этотъ человѣкъ, столь поразившiй меня съ самаго дѣтства, имѣвшiй такое капитальное влiянiе на складъ всей души моей и даже, можетъ быть, еще надолго заразившiй собою все мое будущее, этотъ человѣкъ даже и теперь въ чрезвычайно многомъ остается для меня совершенно загадкой. Но собственно объ этомъ послѣ. Этого такъ не разскажешь. Этимъ человѣкомъ и безъ того будетъ наполнена вся тетрадь моя.

Онъ какъ разъ къ тому времени овдовѣлъ, т. е. къ двадцати пяти годамъ своей жизни. Женатъ же былъ на одной изъ высшаго свѣта, но не такъ богатой, Фанарiотовой, и имѣлъ отъ нея сына и дочь. Свѣдѣнiя объ этой, столь рано его оставившей, супругѣ довольно у меня неполны и теряются въ моихъ матерiалахъ; да и много изъ частныхъ обстоятельствъ жизни Версилова отъ меня ускользнуло, до того онъ былъ всегда со мною гордъ, высокомѣренъ, замкнутъ и небреженъ, несмотря, минутами, на поражающее какъ бы смиренiе его передо мною. Упоминаю однако же, для обозначенiя впредь, что онъ прожилъ въ свою жизнь три состоянiя, и весьма даже крупныя, всего тысячъ на четыреста слишкомъ и, пожалуй, болѣе. Теперь у него, разумѣется, ни копѣйки...

Прiѣхалъ онъ тогда въ деревню, «Богъ знаетъ зачѣмъ», по крайней мѣрѣ, самъ мнѣ такъ впослѣдствiи выразился.

4

Маленькiя дѣти его были не при немъ, по обыкновенiю, а у родственниковъ; такъ онъ всю жизнь поступалъ съ своими дѣтьми, съ законными и незаконными. Дворовыхъ въ этомъ имѣнiи было значительно много; между ними былъ и садовникъ Макаръ Ивановъ Долгорукiй. Вставлю здѣсь, чтобы разъ навсегда отвязаться: рѣдко кто могъ столько вызлиться на свою фамилью, какъ я, впродолженiи всей моей жизни. Это было, конечно, глупо, но это было. Каждый-то разъ, какъ я вступалъ куда-либо въ школу, или встрѣчался съ лицами, которымъ, по возрасту моему, былъ обязанъ отчетомъ, однимъ словомъ, каждый-то учителишка, гувернеръ, инспекторъ, попъ — всѣ, кто угодно, спрося мою фамилью и услыхавъ, что я Долгорукiй, непремѣнно находили для чего-то нужнымъ прибавить:

— Князь Долгорукiй?

И каждый-то разъ я обязанъ былъ всѣмъ этимъ празднымъ людямъ объяснять:

— Нѣтъ, просто Долгорукiй.

Это просто стало сводить меня, наконецъ, съ ума. Замѣчу при семъ, въ видѣ феномена, что я не помню ни одного исключенiя: всѣ спрашивали. Инымъ, по видимому, это совершенно было ненужно; да и не знаю, къ какому бы чорту это могло быть хоть кому-нибудь нужно? Но всѣ спрашивали, всѣ до единаго. Услыхавъ, что я просто Долгорукiй, спрашивавшiй обыкновенно обмѣривалъ меня тупымъ и глупо-равнодушнымъ взглядомъ, свидѣтельствовавшимъ, что онъ самъ не знаетъ, зачѣмъ спросилъ, и отходилъ прочь. Товарищи-школьники спрашивали всѣхъ оскорбительнѣе. Школьникъ какъ спрашиваетъ новичка? Затерявшiйся и конфузящiйся новичокъ, въ первый день поступленiя въ школу (въ какую бы то ни было), есть общая жертва: ему приказываютъ, его дразнятъ, съ нимъ обращаются, какъ съ лакеемъ. Здоровый и жирный мальчишка вдругъ останавливается передъ своей жертвой въ упоръ и долгимъ, строгимъ и надменнымъ взглядомъ наблюдаетъ ее нѣсколько мгновенiй. Новичокъ

5

стоитъ передъ нимъ молча, косится, если не трусъ, и ждетъ, что-то будетъ.

— Какъ твоя фамилія?

— Долгорукiй.

— Князь Долгорукiй?

— Нѣтъ, просто Долгорукiй.

— А, просто! Дуракъ.

И онъ правъ: ничего нѣтъ глупѣе, какъ называться Долгорукимъ, не будучи княземъ. Эту глупость я таскаю на себѣ безъ вины. Впослѣдствiи, когда я сталъ уже очень сердиться, то на вопросъ:

— Ты князь?

Всегда отвѣчалъ:

— Нѣтъ, я — сынъ двороваго человѣка, бывшаго крѣпостнаго.

Потомъ, когда ужь я въ послѣдней степени озлился, то на вопросъ: вы князь? твердо разъ отвѣтилъ:

— Нѣтъ, просто Долгорукiй, незаконный сынъ моего бывшаго барина, господина Версилова.

Я выдумалъ это уже въ шестомъ классѣ гимназiи, и хоть въ скорости несомнѣнно убѣдился, что глупъ, но все-таки не сейчасъ пересталъ глупить. Помню, что одинъ изъ учителей — впрочемъ, онъ одинъ и былъ, — нашелъ, что я «полонъ мстительной и гражданской идеи». Вообще же, приняли эту выходку съ какою-то обидною для меня задумчивостью. Наконецъ, одинъ изъ товарищей, очень ѣдкiй малый и съ которымъ я всего только въ годъ разъ разговаривалъ, съ серьезнымъ видомъ, но нѣсколько смотря въ сторону, сказалъ мнѣ:

— Такiя чувства вамъ, конечно, дѣлаютъ честь, и, безъ сомнѣнiя, вамъ есть чѣмъ гордиться; но я бы на вашемъ мѣстѣ все-таки не очень праздновалъ, что незаконнорожденный... а вы точно имянинникъ!

Съ тѣхъ поръ я пересталъ хвалиться, что незаконнорожденный.

6

Повторю, очень трудно писать порусски: я вотъ исписалъ цѣлыхъ три страницы о томъ, какъ я злился всю жизнь за фамилью, а между тѣмъ, читатель навѣрно ужь вывелъ, что злюсь-то я именно за то, что я не князь, а просто Долгорукiй. Объясняться еще разъ и оправдываться было бы для меня унизительно.

IV.

Итакъ, въ числѣ этой дворни, которой было множество и кромѣ Макара Иванова, была одна дѣвица и была уже лѣтъ восемнадцати, когда пятидесятилѣтнiй Макаръ Долгорукiй вдругъ обнаружилъ намѣренiе на ней жениться. Браки дворовыхъ, какъ извѣстно, происходили во времена крѣпостнаго права съ дозволенiя господъ, а иногда и прямо по распоряженiю ихъ. При имѣнiи находилась тогда тетушка; то есть, она мнѣ не тетушка, а сама помѣщица; но не знаю почему, всѣ всю жизнь ее звали тетушкой, не только моей, но и вообще, равно какъ и въ семействѣ Версилова, которому она чуть ли и въ самомъ дѣлѣ, не съ родни. Это — Татьяна Павловна Пруткова. Тогда у ней еще было въ той же губернiи и въ томъ же уѣздѣ тридцать пять своихъ душъ. Она не то, что управляла, но по сосѣдству надзирала надъ имѣнiемъ Версилова (въ 500 душъ), и этотъ надзоръ, какъ я слышалъ, стоилъ надзора какого нибудь управляющаго изъ ученыхъ. Впрочемъ, до знанiй ея мнѣ рѣшительно нѣтъ дѣла: я только хочу прибавить, откинувъ всякую мысль лести и заискиванiя, что эта Татьяна Павловна — существо благородное и даже оригинальное.

Вотъ она-то не только не отклонила супружескiя наклонности мрачнаго Макара Долгорукаго (говорили, что онъ былъ тогда мраченъ), но, напротивъ, для чего-то въ высшей степени ихъ поощрила. Софья Андреева (эта восемнадцатилѣтняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою

7

уже нѣсколько лѣтъ; покойный же отецъ ея, чрезвычайно уважавшiй Макара Долгорукаго и ему чѣмъ-то обязанный, тоже дворовый, шесть лѣтъ передъ тѣмъ, помирая, на одрѣ смерти, говорятъ даже за четверть часа до послѣдняго издыханiя, такъ что за нужду можно бы было принять и за бредъ, еслибы онъ и безъ того не былъ неправоспособенъ, какъ крѣпостной, подозвавъ Макара Долгорукаго, при всей дворнѣ и при присутствовавшемъ священникѣ, завѣщалъ ему вслухъ и настоятельно, указывая на дочь: «Взрости и возьми за себя». Это всѣ слышали. Что же до Макара Иванова, то не знаю, въ какомъ смыслѣ онъ потомъ женился, то есть съ большимъ ли удовольствiемъ или только исполняя обязанность. Вѣроятнѣе, что имѣлъ видъ полнаго равнодушiя. Это былъ человѣкъ, который и тогда уже умѣлъ «показать себя». Онъ не то, чтобы былъ начетчикъ или грамотѣй (хотя зналъ церковную службу всю и особенно житiе нѣкоторыхъ святыхъ, но болѣе по наслышкѣ), не то, чтобы былъ въ родѣ, такъ сказать, двороваго резонера, онъ просто былъ характера упрямаго, подчасъ даже рискованнаго; говорилъ съ амбицiей, судилъ безповоротно и, въ заключенiе, «жилъ почтительно», — по собственному удивительному его выраженiю, — вотъ онъ каковъ былъ тогда. Конечно, уваженiе онъ прiобрѣлъ всеобщее, но, говорятъ, былъ всѣмъ несносенъ. Другое дѣло, когда вышелъ изъ дворни: тутъ ужъ его не иначе поминали, какъ какого нибудь святого и много претерпѣвшаго. Объ этомъ я знаю навѣрно.

Что же до характера моей матери, то до восемнадцати лѣтъ Татьяна Павловна продержала ее при себѣ, несмотря на настоянiя прикащика отдать въ Москву въ ученье, и дала ей нѣкоторое воспитанiе, то есть научила шить, кроить, ходить съ дѣвичьими манерами и даже слегка читать. Писать моя мать никогда не умѣла сносно. Въ глазахъ ея этотъ бракъ съ Макаромъ Ивановымъ былъ давно уже дѣломъ рѣшеннымъ, и все, что тогда съ нею произошло, она нашла превосходнымъ и самымъ лучшимъ; подъ вѣнецъ пошла съ

8

самымъ спокойнымъ видомъ, какой только можно имѣть въ такихъ случаяхъ, такъ что сама ужь Татьяна Павловна назвала ее тогда рыбой. Все это объ тогдашнемъ характерѣ матери я слышалъ отъ самой же Татьяны Павловны. Версиловъ прiѣхалъ въ деревню ровно полгода спустя послѣ этой свадьбы.

V.

Я хочу только сказать, что никогда не могъ узнать и удовлетворительно догадаться, съ чего именно началось у него съ моей матерью? Я вполнѣ готовъ вѣрить, какъ увѣрялъ онъ меня прошлаго года самъ, съ краской въ лицѣ, несмотря на то, что разсказывалъ прò все это съ самымъ непринужденнымъ и «остроумнымъ» видомъ, что романа никакого не было вовсе, и что все вышло такъ. Вѣрю, что такъ, и русское словцо это: такъ — прелестно; но все-таки мнѣ всегда хотѣлось узнать, съ чего именно у нихъ могло произойти? Самъ я ненавидѣлъ и ненавижу всѣ эти мерзости всю мою жизнь. Конечно, тутъ вовсе не одно только безстыжее любопытство съ моей стороны. Замѣчу, что мою мать я, вплоть до прошлаго года, почти не зналъ вовсе; съ дѣтства меня отдали въ люди, для комфорта Версилова; объ чемъ, впрочемъ, послѣ; а потому я никакъ не могу представить себѣ, какое у нея могло быть въ то время лицо. Если она вовсе не была такъ хороша собой, то чѣмъ могъ въ ней прельститься такой человѣкъ, какъ тогдашнiй Версиловъ? Вопросъ этотъ важенъ для меня тѣмъ, что въ немъ чрезвычайно любопытною стороною рисуется этотъ человѣкъ. Вотъ для чего я спрашиваю, а не изъ разврата. Онъ самъ, этотъ мрачный и закрытый человѣкъ, съ тѣмъ милымъ простодушiемъ, которое онъ, чортъ знаетъ, откуда бралъ (точно изъ кармана), когда видѣлъ, что это необходимо, — онъ самъ говорилъ мнѣ, что тогда онъ былъ весьма «глупымъ молодымъ щенкомъ» и не

9

то, что сентиментальнымъ, а такъ, только что прочелъ «Антона Горемыку» и «Полиньку Саксъ», двѣ литературныя вещи, имѣвшiя необъятное цивилизующее влiянiе на тогдашнее подростающее поколѣнiе наше. Онъ прибавлялъ, что изъ-за Антона Горемыки, можетъ, и въ деревню тогда прiѣхалъ, — и прибавлялъ чрезвычайно серьозно. Въ какой же формѣ могъ начать этотъ «глупый щенокъ» съ моей матерью? Я сейчасъ вообразилъ, что еслибъ у меня былъ хоть одинъ читатель, то навѣрно бы расхохотался надо мной, какъ надъ смѣшнѣйшимъ подросткомъ, который, сохранивъ свою глупую невинность, суется разсуждать и рѣшать, въ чемъ не смыслитъ. Да, дѣйствительно, я еще не смыслю, хотя сознаюсь въ этомъ вовсе не изъ гордости, потому что знаю, до какой степени глупа въ двадцатилѣтнемъ верзилѣ такая неопытность; только я скажу этому господину, что онъ самъ не смыслитъ и докажу ему это. Правда, въ женщинахъ я ничего не знаю, да и знать не хочу, потому что всю жизнь буду плевать и далъ слово. Но я знаю, однако же, навѣрно, что иная женщина обольщаетъ красотой своей, или тамъ чѣмъ знаетъ, въ тотъ же мигъ; другую же надо полгода разжевывать прежде, чѣмъ понять, что въ ней есть; и чтобы разсмотрѣть такую и влюбиться, то мало смотрѣть и мало быть просто готовымъ на что угодно, а надо быть, сверхъ того, чѣмъ-то еще одареннымъ. Въ этомъ я убѣжденъ, не смотря на то, что ничего не знаю, и еслибы было противное, то надо бы было разомъ низвести всѣхъ женщинъ на степень простыхъ домашнихъ животныхъ и въ такомъ только видѣ держать ихъ при себѣ; можетъ быть, этого очень многимъ хотѣлось бы.

Я знаю изъ нѣсколькихъ рукъ положительно, что мать моя красавицей не была, хотя тогдашняго портрета ея, который гдѣ-то есть, я не видалъ. Съ перваго взгляда въ нее влюбиться, стало быть, нельзя было. Для простаго «развлеченiя», Версиловъ могъ выбрать другую, и такая тамъ была, да еще незамужняя, Анфиса Константиновна Сапожкова, сѣнная дѣвушка. А человѣку, который прiѣхалъ съ Антономъ

10

Горемыкой, разрушать, на основанiи помѣщичьяго права, святость брака хотя и своего двороваго, было бы очень зазорно передъ самимъ собою, потому что, повторяю, про этого Антона Горемыку, онъ еще не далѣе, какъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, то есть двадцать лѣтъ спустя, говорилъ чрезвычайно серьозно. Такъ вѣдь у Антона только лошадь увели, а тутъ жену! Произошло, значитъ, что-то особенное, отчего и проиграла m-lle Сапожкова (по-моему выиграла). Я приставалъ къ нему разъ-другой прошлаго года, когда можно было съ нимъ разговаривать (потому что не всегда можно было съ нимъ разговаривать), со всѣми этими вопросами, и замѣтилъ, что онъ, несмотря на всю свою свѣтскость и двадцатилѣтнее разстоянiе, какъ-то чрезвычайно кривился. Но я настоялъ. По крайней мѣрѣ, съ тѣмъ видомъ свѣтской брезгливости, которую онъ неоднократно себѣ позволялъ со мною, онъ, я помню, однажды промямлилъ какъ-то странно: что мать моя была одна такая особа изъ незащищенныхъ, которую не то, что полюбишь, — напротивъ, вовсе нѣтъ, — какъ-то вдругъ почему-то пожалѣешь, за кротость что ли, впрочемъ за что? это всегда никому неизвѣстно, но пожалѣешь на долго; пожалѣешь и привяжешься... «Однимъ словомъ, мой милый, иногда бываетъ такъ, что и не отвяжешься». Вотъ что онъ сказалъ мнѣ; и если это дѣйствительно было такъ, то я принужденъ почесть его вовсе не такимъ тогдашнимъ глупымъ щенкомъ, какимъ онъ самъ себя для того времени аттестуетъ. Это-то мнѣ и надо было.

Впрочемъ, онъ тогда же сталъ увѣрять, что мать моя полюбила его по «приниженности»: еще бы выдумалъ, что по крѣпостному праву! Совралъ для шику, совралъ противъ совѣсти, противъ чести и благородства!

Все это, конечно, я наговорилъ въ какую-то какъ бы похвалу моей матери, а между тѣмъ, уже заявилъ, что о ней, тогдашней, не зналъ вовсе. Мало того, я именно знаю всю непроходимость той среды и тѣхъ жалкихъ понятiй, въ которыхъ она зачерствѣла съ дѣтства, и въ которыхъ осталась

11

потомъ на всю жизнь. Тѣмъ не менѣе, бѣда совершилась. Кстати надо поправиться: улетѣвъ въ облака, я забылъ объ фактѣ, который, напротивъ, надо бы выставить прежде всего, а именно: началось у нихъ прямо съ бѣды. (Я надѣюсь, что читатель не до такой степени будетъ ломаться, чтобъ не понять сразу, объ чемъ я хочу сказать). Однимъ словомъ, началось у нихъ именно по-помѣщичьи, не смотря на то, что была обойдена m-lle Сапожкова. Но тутъ уже я вступлюсь и заранѣе объявляю, что вовсе себѣ не противорѣчу. Ибо объ чемъ, о Господи, объ чемъ могъ говорить въ то время такой человѣкъ, какъ Версиловъ, съ такою особою, какъ моя мать, даже и въ случаѣ самой неотразимой любви? Я слышалъ отъ развратныхъ людей, что весьма часто мужчина съ женщиной, сходясь, начинаетъ совершенно молча, что, конечно, верхъ чудовищности и тошноты; тѣмъ не менѣе, Версиловъ, еслибъ и хотѣлъ, то не могъ бы, кажется, иначе начать съ моею матерью. Неужели же начать было объяснять ей Полиньку Саксъ? Да и сверхъ того, имъ было вовсе не до русской литературы; напротивъ, по его же словамъ (онъ какъ-то разъ расходился), они прятались по угламъ, поджидали другъ друга на лѣстницахъ, отскакивали какъ мячики, съ красными лицами, если кто проходилъ, и «тиранъ-помѣщикъ» трепеталъ послѣдней поломойки, несмотря на все свое крѣпостное право. Но хоть и по-помѣщичьи началось, а вышло такъ, да не такъ, и, въ сущности, все-таки ничего объяснить нельзя. Даже мраку больше. Ужь одни размѣры, въ которые развилась ихъ любовь, составляютъ загадку, потому что первое условiе такихъ, какъ Версиловъ — это тотчасъ же бросить, если достигнута цѣль. Не то, однако же, вышло. Согрѣшить съ миловидной дворовой вертушкой (а моя мать не была вертушкой) развратному «молодому щенку» (а они были всѣ развратны, всѣ до единаго   и прогрессисты, и ретрограды) — не только возможно, но и неминуемо, особенно взявъ романическое его положенiе молодаго вдовца и его бездѣльничанье. Но полюбить на всю жизнь — это слишкомъ. Не ручаюсь, что онъ любилъ ее, но что онъ таскалъ ее за собою всю жизнь — это вѣрно.

12

Вопросовъ я наставилъ много, но есть одинъ самый важный, который, замѣчу, я не осмѣлился прямо задать моей матери, несмотря на то, что такъ близко сошелся съ нею прошлаго года и, сверхъ того, какъ грубый и неблагодарный щенокъ, считающiй, что передъ нимъ виноваты, не церемонился съ нею вовсе. Вопросъ слѣдующiй: какъ она-то могла, она сама, уже бывшая полгода въ бракѣ, да еще придавленная всѣми понятiями о законности брака, придавленная, какъ безсильная муха, она, уважавшая своего Макара Ивановича не меньше, чѣмъ какого-то бога, какъ она-то могла, въ какiя-нибудь двѣ недѣли, дойти до такого грѣха? Вѣдь не развратная же женщина была моя мать? Напротивъ, скажу теперь впередъ, что быть болѣе чистой душой, и такъ потомъ во всю жизнь, даже трудно себѣ и представить. Объяснить развѣ можно тѣмъ, что сдѣлала она не помня себя, т. е. не въ томъ смыслѣ, какъ увѣряютъ теперь адвокаты про своихъ убiйцъ и воровъ, а подъ тѣмъ сильнымъ впечатлѣнiемъ, которое, при извѣстномъ простодушiи жертвы, овладѣваетъ иногда ею фатально и трагически. Почемъ знать, можетъ быть, она полюбила до смерти... фасонъ его платья, парижскiй проборъ волосъ, его французскiй выговоръ, именно французскiй, въ которомъ она не понимала ни звука, тотъ романсъ, который онъ спѣлъ за фортепьяно, полюбила нѣчто никогда невиданное и неслыханное (а онъ былъ очень красивъ собою), и ужь заодно полюбила, прямо до изнеможенiя, всего его, съ фасонами и романсами. Я слышалъ, что съ дворовыми дѣвушками это иногда случалось во времена крѣпостнаго права, да еще съ самыми честными. Я это понимаю, и подлецъ тотъ, который объяснитъ это лишь однимъ только крѣпостнымъ правомъ и «приниженностью!» И такъ, могъ же, стало быть, этотъ молодой человѣкъ имѣть въ себѣ столько самой прямой и обольстительной силы, чтобы привлечь такое чистое до тѣхъ поръ существо и главное такое совершенно разнородное съ собою существо, совершенно изъ другого мiра и изъ другой земли, и на такую явную гибель? Что на гибель — это-то и мать моя,

13

надѣюсь, понимала всю жизнь; только развѣ когда шла, то не думала о гибели вовсе; но такъ всегда у этихъ «беззащитныхъ:» и знаютъ, что гибель, а лѣзутъ.

Согрѣшивъ, они тотчасъ покаялись. Онъ, съ остроумiемъ разсказывалъ мнѣ, что рыдалъ на плечѣ Макара Ивановича, котораго нарочно призвалъ для сего случая въ кабинетъ, а она — она въ то время лежала гдѣ-то въ забытьи, въ своей дворовой клѣтушкѣ...

VI.

Но довольно о вопросахъ и скандальныхъ подробностяхъ. Версиловъ, выкупивъ мою мать у Макара Иванова, въ скорости уѣхалъ и съ тѣхъ поръ, какъ я уже и прописалъ выше, сталъ ее таскать за собою почти повсюду, кромѣ тѣхъ случаевъ, когда отлучался подолгу; тогда оставлялъ ее большею частью на попеченiи тетушки, т. е. Татьяны Павловны Прутковой, которая всегда откуда-то въ такихъ случаяхъ подвертывалась. Живали они и въ Москвѣ, живали по разнымъ другимъ деревнямъ и городамъ, даже за границей и, наконецъ, въ Петербургѣ. Обо всемъ этомъ послѣ, или не стоитъ. Скажу лишь, что годъ спустя послѣ Макара Ивановича явился на свѣтѣ я, затѣмъ еще черезъ годъ моя сестра, а затѣмъ уже лѣтъ десять или одинадцать спустя — болѣзненный мальчикъ, младшiй братъ мой, умершiй черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Съ мучительными родами этого ребенка кончилась красота моей матери, такъ, по крайней мѣрѣ, мнѣ сказали: она быстро стала старѣть и хилѣть.

Но съ Макаромъ Ивановичемъ сношенiя все-таки никогда не прекращались. Гдѣ бы Версиловы ни были, жили ли по нѣскольку лѣтъ на мѣстѣ или переѣзжали, Макаръ Ивановичъ непремѣнно увѣдомлялъ о себѣ «семейство.» Образовались какiя-то странныя отношенiя, отчасти торжественныя и почти серьезныя. Въ господскомъ быту къ такимъ отношенiямъ

14

непремѣнно примѣшалось бы нѣчто комическое, я это знаю; но тутъ этого не вышло. Письма присылались въ годъ по два раза, не болѣе и не менѣе, и были чрезвычайно одно на другое похожiя. Я ихъ видѣлъ; въ нихъ мало чего нибудь личнаго; напротивъ, по возможности одни только торжественныя извѣщенiя о самыхъ общихъ событiяхъ и о самыхъ общихъ чувствахъ, если такъ можно выразиться о чувствахъ: извѣщенiя прежде всего о своемъ здоровьѣ, потомъ спросы о здоровьѣ, затѣмъ пожеланiя, торжественные поклоны и благословенiя — и все. Именно въ этой общности и безличности и полагается, кажется, вся порядочность тона и все высшее знанiе обращенiя въ этой средѣ. «Достолюбезной и почтенной супругѣ нашей Софьѣ Андреевнѣ посылаю нашъ нижайшiй поклонъ»... «Любезнымъ дѣткамъ нашимъ посылаю родительское благословенiе наше во вѣки нерушимое.» Дѣтки всѣ прописывались поимянно, по мѣрѣ ихъ накопленiя, и я тутъ же. При этомъ замѣчу, что Макаръ Ивановичъ былъ настолько остроуменъ, что никогда не прописывалъ «Его Высокородiя достопочтеннѣйшаго господина Андрея Петровича» своимъ «благодѣтелемъ,» хотя и прописывалъ неуклонно въ каждомъ письмѣ свой всенижайшiй поклонъ, испрашивая у него милости, а на самого его благословенiе Божiе. Отвѣты Макару Ивановичу посылались моею матерью въ скорости и всегда писались въ такомъ же точно родѣ. Версиловъ, разумѣется, въ перепискѣ не участвовалъ. Писалъ Макаръ Ивановичъ изъ разныхъ концовъ Россiи, изъ городовъ и монастырей, въ которыхъ подолгу иногда проживалъ. Онъ сталъ такъ-называемымъ странникомъ. Никогда ни о чемъ не просилъ; за то разъ года въ три непремѣнно являлся домой на побывку и останавливался прямо у матери, которая, всегда такъ приходилось, имѣла свою квартиру, особую отъ квартиры Версилова. Объ этомъ мнѣ придется послѣ сказать, но здѣсь лишь замѣчу, что Макаръ Ивановичъ не разваливался въ гостиной на диванахъ, а скромно помѣщался гдѣ-нибудь за перегородкой. Проживалъ недолго, дней пять, недѣлю.

15

Я забылъ сказать, что онъ ужасно любилъ и уважалъ свою фамилью «Долгорукiй.» Разумѣется это — смѣшная глупость. Всего глупѣе то, что ему нравилась его фамилія, именно потому, что есть князья Долгорукiе. Странное понятiе, совершенно вверхъ ногами!

Если я и сказалъ, что все семейство всегда было въ сборѣ, то, кромѣ меня, разумѣется. Я былъ какъ выброшенный и чуть не съ самаго рожденiя помѣщенъ въ чужихъ людяхъ. Но тутъ не было никакого особеннаго намѣренiя, а просто какъ-то такъ почему-то вышло. Родивъ меня, мать была еще молода и хороша, а, стало быть, нужна ему, а крикунъ-ребенокъ, разумѣется, былъ всему помѣхою, особенно въ путешествiяхъ. Вотъ почему и случилось, что до двадцатаго года я почти не видалъ моей матери, кромѣ двухъ-трехъ случаевъ мелькомъ. Произошло не отъ чувствъ матери, а отъ высокомѣрiя къ людямъ Версилова.

VII.

Теперь, совсѣмъ о другомъ.

Мѣсяцъ назадъ, т. е. за мѣсяцъ до девятнадцатаго сентября, я, въ Москвѣ, порѣшилъ отказаться отъ нихъ всѣхъ и уйти въ свою идею уже окончательно. Я такъ и прописываю это слово: «уйти въ свою идею», потому что это выраженiе можетъ обозначить почти всю мою главную мысль   то самое, для чего я живу на свѣтѣ. Что это за «своя идея», объ этомъ слишкомъ много будетъ потомъ. Въ уединенiи мечтательной и многолѣтней моей московской жизни она создалась у меня еще съ шестаго класса гимназiи, и съ тѣхъ поръ, можетъ быть, ни на мигъ не оставляла меня. Она поглотила всю мою жизнь. Я и до нея жилъ въ мечтахъ, жилъ съ самаго дѣтства въ мечтательномъ царствѣ извѣстнаго оттѣнка; но съ появленiемъ этой главной и все поглотившей во мнѣ идеи, мечты мои скрѣпились и разомъ отлились въ

16

извѣстную форму; изъ глупыхъ сдѣлались разумными. Гимназiя мечтамъ не мѣшала; не помѣшала и идеѣ. Прибавлю однако, что я кончилъ гимназическiй курсъ въ послѣднемъ году плохо, тогда какъ до седьмаго класса всегда былъ изъ первыхъ, а случилось это вслѣдствiе той же идеи, вслѣдствiе вывода, можетъ быть ложнаго, который я изъ нея вывелъ. Такимъ образомъ, не гимназiя помѣшала идеѣ, а идея помѣшала гимназiи, помѣшала и университету. Кончивъ гимназiю, я тотчасъ же вознамѣрился не только порвать со всѣми радикально, но если надо, то со всѣмъ даже мiромъ, несмотря на то, что мнѣ былъ тогда всего только двадцатый годъ. Я написалъ, кому слѣдуетъ, черезъ кого слѣдуетъ въ Петербургъ, чтобы меня окончательно оставили въ покоѣ, денегъ на содержанiе мое больше не присылали и, если возможно, чтобъ забыли меня вовсе (т. е., разумѣется, въ случаѣ, если меня сколько-нибудь помнили), и, наконецъ, — что въ университетъ я «ни за что» не поступлю. Дилемма стояла передо мной неотразимая: или университетъ и дальнѣйшее образованiе, или отдалить немедленное приложенiе «идеи» къ дѣлу еще на четыре года; я безтрепетно сталъ за идею, ибо былъ математически убѣжденъ. Версиловъ, отецъ мой, котораго я видѣлъ всего только разъ въ моей жизни, на мигъ, когда мнѣ было всего десять лѣтъ (и который въ одинъ этотъ мигъ успѣлъ поразить меня),   Версиловъ, въ отвѣтъ на мое письмо, не ему, впрочемъ, посланное, самъ вызвалъ меня въ Петербургъ собственноручнымъ письмомъ, обѣщая частное мѣсто. Этотъ вызовъ человѣка, сухого и гордаго, ко мнѣ высокомѣрнаго и небрежнаго и который до сихъ поръ, родивъ меня и бросивъ въ люди, не только не зналъ меня вовсе, но даже въ этомъ никогда не раскаявался — (кто знаетъ, можетъ быть, о самомъ существованiи моемъ имѣлъ понятiе смутное и неточное, такъ какъ оказалось потомъ, что и деньги не онъ платилъ за содержанiе мое въ Москвѣ, а другiе), вызовъ этого человѣка, говорю я, такъ вдругъ обо мнѣ вспомнившаго и удостоившаго собственноручнымъ письмомъ, — этотъ

17

вызовъ, прельстивъ меня, рѣшилъ мою участь. Странно, мнѣ между прочимъ понравилось въ его письмецѣ (одна маленькая страничка малаго формата), что онъ ни слова не упомянулъ объ университетѣ, не просилъ меня перемѣнить рѣшенiе, не укорялъ, что не хочу учиться,   словомъ, не выставлялъ никакихъ родительскихъ финтифлюшекъ въ этомъ родѣ, какъ это бываетъ по обыкновенiю, а между тѣмъ это-то и было худо съ его стороны въ томъ смыслѣ, что еще пуще обозначало его ко мнѣ небрежность. Я рѣшился ѣхать еще и потому, что это вовсе не мѣшало моей главной мечтѣ. «Посмотрю, что будетъ», разсуждалъ я: — «во всякомъ случаѣ я связываюсь съ ними только на время, можетъ быть, на самое малое. Но чуть увижу, что этотъ шагъ, хотя бы и условный и малый, все-таки отдалитъ меня отъ главнаго, то тотчасъ же съ ними порву, брошу все и уйду въ свою скорлупу». Именно въ скорлупу! «Спрячусь въ нее какъ черепаха»; сравненiе это очень мнѣ нравилось. «Я буду не одинъ», продолжалъ я раскидывать, ходя какъ угорѣлый всѣ эти послѣднiе дни въ Москвѣ, — никогда теперь уже не буду одинъ, какъ въ столько ужасныхъ лѣтъ до сихъ поръ: со мной будетъ моя идея, которой я никогда не измѣню, даже и въ томъ случаѣ, еслибъ они мнѣ всѣ тамъ понравились, и дали мнѣ счастье, и я прожилъ бы съ ними хоть десять лѣтъ!» Вотъ это-то впечатлѣнiе, замѣчу впередъ, вотъ именно эта-то двойственность плановъ и цѣлей моихъ, опредѣлившаяся еще въ Москвѣ, и которая не оставляла меня ни на одинъ мигъ въ Петербургѣ (ибо не знаю, былъ ли такой день въ Петербургѣ, который бы я не ставилъ впереди моимъ окончательнымъ срокомъ, чтобы порвать съ ними и удалиться) — эта двойственность, говорю я, и была, кажется, одною изъ главнѣйшихъ причинъ многихъ моихъ неосторожностей, надѣланныхъ въ году, многихъ мерзостей, многихъ даже низостей, и ужь разумѣется глупостей.

Конечно, у меня вдругъ являлся отецъ, котораго никогда прежде не было. Эта мысль пьянила меня и при сборахъ въ

18

Москвѣ, и въ вагонѣ. Что отецъ — это бы еще и ничего, и нѣжностей я не любилъ, но человѣкъ этотъ меня знать не хотѣлъ и унизилъ, тогда какъ я мечталъ о немъ всѣ эти годы въ засосъ (если можно такъ о мечтѣ выразиться). Каждая мечта моя, съ самаго дѣтства, отзывалась имъ: витала около него, сводилась на него въ окончательномъ результатѣ. Я не знаю, ненавидѣлъ или любилъ я его, но онъ наполнялъ собою все мое будущее, всѣ разсчеты мои на жизнь, — и это случилось само собою, это шло вмѣстѣ съ ростомъ.

Повлiяло на мой отъѣздъ изъ Москвы и еще одно могущественное обстоятельство, одинъ соблазнъ, отъ котораго уже и тогда, еще за три мѣсяца предъ выѣздомъ (стало-быть, когда и помину не было о Петербургѣ), у меня уже поднималось и билось сердце! Меня тянуло въ этотъ неизвѣстный океанъ еще и потому, что я прямо могъ войти въ него властелиномъ и господиномъ даже чужихъ судебъ, да еще чьихъ! Но великодушныя, а не деспотическiя чувства кипѣли во мнѣ, — предувѣдомляю заранѣе, чтобъ не вышло ошибки изъ словъ моихъ. Къ тому же Версиловъ могъ думать (если только удостоивалъ обо мнѣ думать), что вотъ ѣдетъ маленькiй мальчикъ, отставной гимназистъ, подростокъ, и удивляется на весь свѣтъ. А я, межь тѣмъ, уже зналъ всю его подноготную и имѣлъ на себѣ важнѣйшiй документъ, за который (теперь ужь я знаю это навѣрно) — онъ отдалъ бы нѣсколько лѣтъ своей жизни, еслибъ я открылъ ему тогда тайну. Впрочемъ, я замѣчаю, что наставилъ загадокъ. Безъ фактовъ чувствъ не опишешь. Къ тому же обо всемъ этомъ слишкомъ довольно будетъ на своемъ мѣстѣ, затѣмъ и перо взялъ. А такъ писать — похоже на бредъ или облако.

VIII.

Наконецъ, чтобы перейти къ девятнадцатому числу окончательно, скажу пока вкратцѣ, и такъ сказать мимолетомъ,

19

что я засталъ ихъ всѣхъ, т. е. Версилова, мать и сестру мою (послѣднюю я увидалъ въ первый разъ въ жизни), при тяжелыхъ обстоятельствахъ, почти въ нищетѣ или наканунѣ нищеты. Объ этомъ я узналъ ужь и въ Москвѣ, но все же не предполагалъ того, что увидѣлъ. Я съ самаго дѣтства привыкъ воображать себѣ этого человѣка, этого «будущаго отца моего» почти въ какомъ-то сiянiи и не могъ представить себѣ иначе, какъ на первомъ мѣстѣ вездѣ. Никогда Версиловъ не жилъ съ моею матерью на одной квартирѣ, а всегда нанималъ ей особенную: конечно, дѣлалъ это изъ подлѣйшихъ ихнихъ «приличiй». Но тутъ всѣ жили вмѣстѣ, въ одномъ деревянномъ флигелѣ, въ переулкѣ, въ Семеновскомъ полку. Всѣ вещи уже были заложены, такъ что я даже отдалъ матери, таинственно отъ Версилова, мои таинственные шестьдесятъ рублей. Именно таинственные потому, что были накоплены изъ карманныхъ денегъ моихъ, которыхъ отпускалось мнѣ по пяти рублей въ мѣсяцъ, впродолженiи двухъ лѣтъ; копленiе же началось съ перваго дня моей «идеи», а потому Версиловъ не долженъ былъ знать объ этихъ деньгахъ ни слова. Этого я трепеталъ.

Эта помощь оказалась лишь каплей. Мать работала, сестра тоже брала шитье; Версиловъ жилъ праздно, капризился и продолжалъ жить со множествомъ прежнихъ довольно дорогихъ привычекъ. Онъ брюзжалъ ужасно, особенно за обѣдомъ, и всѣ прiемы его были совершенно деспотическiе. Но мать, сестра, Татьяна Павловна и все семейство покойнаго Андроникова (одного, мѣсяца три передъ тѣмъ, умершаго начальника отдѣленiя и съ тѣмъ вмѣстѣ заправлявшаго дѣлами Версилова), состоявшее изъ безчисленныхъ женщинъ, благоговѣли передъ нимъ, какъ передъ фетишемъ. Я не могъ представить себѣ этого. Замѣчу, что девять лѣтъ назадъ онъ былъ несравненно изящнѣе. Я сказалъ уже, что онъ остался въ мечтахъ моихъ въ какомъ-то сiянiи, а потому я не могъ вообразить, какъ можно было такъ постарѣть и истереться всего только въ девять какихъ нибудь лѣтъ съ тѣхъ

20

поръ: мнѣ тотчасъ же стало грустно, жалко, стыдно. Взглядъ на него былъ однимъ изъ тяжелѣйшихъ моихъ первыхъ впечатлѣнiй по прiѣздѣ. Впрочемъ, онъ былъ еще вовсе не старикъ, ему было всего сорокъ пять лѣтъ; вглядываясь же дальше, я нашелъ въ красотѣ его даже что-то болѣе поражающее, чѣмъ-то, что уцѣлѣло въ моемъ воспоминанiи. Меньше тогдашняго блеску, менѣе внѣшности, даже изящнаго, но жизнь какъ бы оттиснула на этомъ лицѣ нѣчто гораздо болѣе любопытное прежняго.

А, между тѣмъ, нищета была лишь десятой или двадцатой долей въ его неудачахъ, и я слишкомъ зналъ объ этомъ. Кромѣ нищеты, стояло нѣчто безмѣрно серьезнѣйшее, — не говоря уже о томъ, что все еще была надежда выиграть процессъ о наслѣдствѣ, затѣянный уже годъ у Версилова съ князьями Сокольскими, и Версиловъ могъ получить въ самомъ ближайшемъ будущемъ имѣнiе, цѣнностью въ семьдесятъ, а можетъ и нѣсколько болѣе тысячъ. Я сказалъ уже выше, что этотъ Версиловъ прожилъ въ свою жизнь три наслѣдства, и вотъ его опять выручало наслѣдство! Дѣло рѣшалось въ судѣ въ самый ближайшiй срокъ. Я съ тѣмъ и прiѣхалъ. Правда, подъ надежду денегъ никто не давалъ, занять негдѣ было, и пока терпѣли.

Но Версиловъ и не ходилъ ни къ кому, хотя иногда уходилъ на весь день. Уже слишкомъ годъ назадъ, какъ онъ выгнанъ изъ общества. Исторiя эта, несмотря на всѣ старанiя мои, оставалась для меня въ главнѣйшемъ невыясненною, несмотря на цѣлый мѣсяцъ жизни моей въ Петербургѣ. Виновенъ или невиновенъ Версиловъ — вотъ что для меня было важно, вотъ для чего я прiѣхалъ! Отвернулись отъ него всѣ, между прочимъ и всѣ влiятельные знатные люди, съ которыми онъ особенно умѣлъ во всю жизнь поддерживать связи, вслѣдствiе слуховъ объ одномъ чрезвычайно низкомъ, и — что хуже всего, въ глазахъ «свѣта» — скандальномъ поступкѣ, будто бы совершенномъ имъ слишкомъ годъ назадъ въ Германiи, и даже о пощечинѣ, полученной тогда же слишкомъ
еще рефераты
Еще работы по разное
© РОНЛ.орг 2000-2026 По всем вопросам обращаться на эту почту: admin@ronl.org