Реферат: Ироническому обнажению подвергнуты и другие аспекты ли­тературного сна

170 Глава 9

Замятин, Орузлл и Хворобьев: о снах нового типа 171


Ироническому обнажению подвергнуты и другие аспекты ли­тературного сна. Преувеличена неуклонная повторяемость кош­маров, их прямая (точнее, обратная) детерминированность ха­рактером героя, а также их «пророческая» точность. Традицион­ный сон может отдаленно предвосхищать развязку сюжета (как, например, сны Анны Карениной), мистически угадывать проис­ходящие одновременно с ним события (как сон Руслана о похи­щении Людмилы Фарлафом) и даже мгновенно инкорпорировать фактические детали этих событий («запрягать», проникающее в сон Пьера Безухова в виде «сопрягать»). Однако ни у кого из классиков не найдем мы столь рабски зеркального отражения действительности, как в снах Хворобьева. Оглуплен и мотив бо­жественного происхождения сновидений и соответствующих мо­литв — в виде бюрократизированного моления об исправлении ошибки в адресации. А толкование сна Остап сводит к тавтоло­гической констатации проблемы (сны — от советской власти) и одновременно к ее безосновательному преуменьшению (сон — пустяки, по устранении советской власти все пройдет), наскоро перемешивая в своем диагнозе расхожие формулировки марк­сизма и психоанализа. Обманываются также сюжетные ожида­ния, вызываемые воплем о «тех же снах», наводящим на мысль о честолюбивых мечтах героя в духе Самозванца или муках нечистой совести а 1а Борис. Ничего подобного не обнаружива­ется; жалобы Хворобьева действительно отражают его драму, но, так сказать, по принципу порочного круга: сны плохи уже сами по себе, а не как предвестия чего-то еще. Наконец, обна­жена и параллель между сном и искусством. Это сделано, во-первых, впрямую, путем грубого преувеличения — Хворобьев пытается заказывать сны как бы из некой гипнотеки, а во-вторых, по методу от противного — его заявки систематически «редактируются» некой высшей идеологической инстанцией.

Тема редактирования снов естественно увязывает ряд якобы «лишних» деталей структуры (винегрет из разнородных цитат, намеки на проблемы «профессионалов пера» и некоторые дру­гие) с мотивом вторжения советской действительности в част­ую жизнь героя. Трагедия Хворобьева подозрительно похожа на аналогичные сюжеты некоторых рассказов Ильфа и Петрова, например, «Как создавался Робинзон» и «Их бин с головы до ног», где действие разворачивается между художником (писателем, артистом цирка) и цензурой (редактором журнала, Реперткомом). Начав с чего-то "своего" (образа Робинзона Крузо; собаки, говорящей Ich liebe! Ich sterbc! — «Я люблю! Я

умираю!»), художник вынуждается вытравить все несоветское (индивидуализм Робинзона; абстрактный гуманизм собачьего репертуара), чтобы прийти к навязшим в зубах официальным штампам или быть отторгнутым системой (Робинзон выбрасывается из романа о Робинзоне; «следы собаки затерялись»). Пере­ход, как правило, совершается через стадию нелепых компро­миссов (Робинзон-общественник; собака, читающая доклад о международном положении)6.

Именно это, в сущности, и происходит с Хворобьевым, только в еще более острой форме. Даже когда дотоле бескомпромиссный герой готов пойти на уступки («Пусть не Пуришкевич. Пусть хоть Милюков»), ему продолжают посылаться стопроцентные «советские антихристы». Элемент компромисса дан и еще один раз — в молитве Хворобьева, напоминающей такие классичес­кие ильфо-петровские гибриды, как картины «Запорожцы пишут письмо Чемберлену» и «Иван Грозный отмежевывается от своего сына». В остальном же история непримиримого монархиста как раз свободна от подобных коллажей (скажем, от снов, где пред-месткома тов. Суржиков появлялся бы на месте графа Фредерикса по правую руку от государя)7.

Итак, история Хворобьева в целом следует схеме сюжетов о редактировании искусства. Значит ли это, что сны служат лишь эзоповской аллегорией творчества? Нет, конечно; центральной темой эпизода остается право человека на свои собственные сны, на частную жизнь, privacy, а проблема свободы творчества про­ходит под сурдинку, тогда как в других случаях именно она вы­ступает на первый план. Оба аспекта — металитературный и антитоталитарный — ставят эпизод с Хворобьевым вне жанра классического литературного сна и помещают его в иной лите­ратурный ряд — романов-антиутопий. Вопреки уверениям героя и авторов, перед нами не тот же сон, а, говоря по-ленински, сон нового типа. Как все новое, он, конечно, целиком состоит из старого, только взятого в иных комбинациях и функциях. К во­просу о его старых составляющих мы еще вернемся, но сначала присмотримся к его новой функциональной организации.

Антиутопия и «новосон»

Утопия, о которой все время говорили Платон, Томас Мор, Фурье, Чернышевский, Маркс, Ленин, — в конце концов осуще­ствилась. Литература ответила на это расцветом жанра антиуто

172 ^ Глава 9

Замятин, Оруэлл и Хворобьев: о снах нового типа 173


пии, возникшего ранее в ходе полемики с программами утопистов в таких текстах, как путешествия Гулливера на Лапуту и в страну гуигнгнмов, «Легенда о Великом инквизиторе», «Записки из подполья» и др. Новый расцвет жанра был реакцией на практику тоталитарного социализма и на тоталитарные претензии современного государства вообще, особенно в условиях технического прогресса. Антиутопия проникнута разочарованием в идее общества, построенного на рационалистическом отрицании боги, свободы воли, противоречивости человеческой природы и т. п. но зато берущегося обеспечить всеобщую гармонию. Эта установка отлилась в целый комплекс типичных тем, образов и положений, среди которых не последнее место занимают и Сны. Наметим, исходя из ряда признанных образцов жанра, его типо­вую схему, или архисюжет.

«Разумная» организация общества диктует обязательное единомыслие его членов, то есть упразднение privacy и вообще уклонений от централизованного контроля, В частности — полное подавление всего непредсказуемого, уходящего корнями за психологические, временные или пространственные границы государства. Такая диктатура социального «сверх-я» означает, конечно, не гармонию, а скрытое расщепление личности, становящееся явным, когда у Героя антиутопии начинаются искания В ходе своих поисков (которые в теории мифа называются «квестом») Герои обретает гармоничный синтез всех традиционно противоположных полюсов: Детскости и Взрослости, Разума и Чувства, Природы и Культуры, Истины и Красоты, Мужского и Женского, — ибо все эти начала равно подавлены Государством и потому совместно противостоят ему. Но кончается антиутопия поражением или даже обратной метаморфозой Героя.

Центральный конфликт разворачивается между рядовым Героем и одним из правителей — Инквизитором и дополняется внутренней противоречивостью каждого из них. Героем обычно является здравомыслящий мужчина, как правило, интеллектуальный функционер режима (инженер-строитель «Интеграла» у Замятина; специалисты по гипнопедии и поэтической технологии пропаганды у Хаксли; работник Министерства Правды, «осовременивающий» прошлое, у Оруэлла; пожарник, сжигающий запрещенные книги, у Брэдбери). Государство видит в нем Ребенка, за которым всячески присматривает. Но детскость Героя имеет и другую сторону — непослушание, спонтанность, близость к природе, невключенность в социальную организацию

1

Эти «периферийные» черты Героя активизируются в ходе квеста. Он обретает также черты Старика или Больного, опять-таки с двойным знаком — зависимости от государства, слабости, не­полноценности, но и связи с доутопическим прошлым8, с погра­ничными и даже сакральными состояниями духа, неподвласт­ными «центру». Для полноты набора периферийных ролей {по формуле.«старики, женщины и дети») Герою не хватает лишь Женской ипостаси. Она обычно поставляется сюжетом, в кото­ром «свободная и естественная» связь с Героиней становится вы­зовом режиму, разумеется, обреченным на поражение. Другие ипостаси Героя (Ребенок, Старый Человек, Больной) тоже могут фигурировать в виде отдельных персонажей.

Герою противостоит двойственная фигура Инквизитора. Как носитель утопической Идеи, он проповедует все ее плоские, наивно-благодетельные аксиомы. А как представитель Разума, имеющий богатый опыт практического управления, он распола­гает полным, без иллюзий, знанием всей картины (экономика, психологии, истории, литературы и т. п.), каковое пускает в ход для циничного обоснования Порядка, сложившегося после Рево­люции. Гротескная фигура Инквизитора иногда выделяет из себя интеллектуального двойника — Провокатора, непричаст­ного к власти и ее серьезным задачам, но карнавально имити­рующего извращенную логику ее оправдания. Таков, например, Хулио Хуренито Эренбурга, интервьюирующий, в роли Христа из «Легенды о Великом инквизиторе», «важного коммуниста» — Инквизитора (Ленина)9. К услугам Инквизитора — мощный Аппарат Принуждения, часто основанный на новейшей технике. Он складывается из средств собственно подавления и средств пропаганды, границы между которыми иногда нарочито смазы­ваются. Местопребыванием Инквизитора служит Учреждение, где в качестве работника, пациента или заключенного оказывается и Герой10.

Сам Герой обычно живет в неком полуобщественном поме­щении, просматриваемом насквозь с помощью техники, полиции и осведомителей. Но по ходу сюжета (например, с целью свида­ния с Героиней) он оказывается в Старом Доме, сохранившемся с прошлых времен и как-то связанном с внешним миром11. Ча­сто именно Старый Дом становится местом знакомства Героя с запретными образцами ушедшей Культуры, и прежде всего Кни­гой. Чтение или писание Книги (в частности, дневника Героя) и укрывание ее от властей, как правило, и лежат в основе сю­жета12. В роли Антикниги выступают всякого рода безликие

174

I лава 9

Замятин, Оруэлл и Хворобъев: о снах нового типа 175


средства массового промывания мозгов. А синонимами Книги служат — наряду с другими формами Культуры и вообще Па­мяти — те или иные окна в мир иррационального, образующего последний оплот сопротивления «цензуре» (будь то в советском , или фрейдистском смысле слова). Такова роль индивидуальной Любви (в противовес контролируемому обществом браку или безличному сексу), Искусства (недаром Платон изгонял поэтов из своего государства) и подсознания, в частности Снов. Национализация Снов представляет собой один из главных кошмаров антиутопии. От Сна ассоциативные нити тянутся к философской проблематике истинности познания (в духе пе­щеры Платона, пьесы «Жизнь есть сон» Кальдерона и т, п.), в высшей степени актуальной для утопической идеологии, со­гласно которой Истина должна быть подменена Всеобщим Доб­ром. А с другой стороны, Сон естественно связывается с болез­ненными и одновременно пророческими состояниями Героя, вы­павшего из роли бодрого члена утопии. Местопребыванием Ге­роя становится Постель, у которой (часто в больнице или тюрьме) и происходит решающая конфронтация с Инквизито­ром, вправляющим мозги (часто в буквальном смысле) простер­тому перед ним Герою.

Проиллюстрируем типовую схему на примерах из шести классических антиутопий, а затем посмотрим, как на этом ми­ровом фоне выглядит хворобьевский эпизод. При пересказе раз­ных произведений одними и теми же словами (Герой, Инквизи­тор, Старый Дом, Сон и т. п.) явственнее проступит и их общий скелет, и своеобразие телесных оболочек, диктуемое различием идейных установок авторов.

Основоположником современной антиутопии был Замятин («Мы», 1920—1924). Вот некоторые из его характерных находок: волосатые руки Героя (человека под номером Д-503), роднящие его с дикими людьми; диагноз его Болезни — «неизлечимая душа»; любовь к свободолюбивой и обольстительной женщине, воскрешающей Старые Обычаи (туалеты, курение) и дружащей со Старухой — привратницей Старого Дома; свободный, но ре­гламентированный секс по талонам, исключающий ревность, ко­торая, однако, вторгается в жизнь Героя вместе с Любовью; Старый {у Замятина — Древний) Дом, подземным ходом соеди­ненный с миром дикой Природы за Стеной; прозрачные жи­лища; машина будущего — «Интеграл»; записки Героя, напоми­нающие «древний причудливый роман»; единая Государственная Газета, Музыкальный Завод и Гос. Институт Литераторов, по-

этизирующих приговоры и истины типа «дважды два — четыре»; Бюро Хранителей и Операционное Бюро во главе с Благодетелем (термин Замятина); «последняя» (проутопическая) Революция в далеком прошлом и неудачное (антиутопическое) восстание по ходу сюжета; встреча Героя с высящимся над ним Благодетелем, добровольное предательство им Героини и согласие на Операцию.

Мотив Сна тесно сплетен со всей образной системой романа. Сон — симптом влюбленности Героя: ему снится «какой-то смертельно сладостный ужас... Раньше [он] никогда не видел шов... Сны — серьезная психическая болезнь» — «сноболезнь», подобно душе и фантазии. Сны связаны с мечтами о Героине (она — из «страны снов», ибо «невычислима»), со Старым До­мом и «бредовым миром древних», а также с записками Героя («нелепыми снами», где неясно, «что — сон и что — явь»). «Излечение от снов» приносит лишь объявленная в Газете при­нудительная Операция «экстирпации фантазии» с помощью Машины Благодетеля.

Мишень «Дивного нового мира» Хаксли (1931) — гедонистическое общество потребления. В главном Герое (по имени Джон Сэведж, то есть Дикарь) оригинально совмещены Дитя Природы, выросшее среди индейцев, и знаток Старой Книги (тома Шекспира, оказавшегося в резервации); есть и собственно Старик — воспитавший его колдун. От вспыхнувшей Любви страдают и Герой, и Героиня, понимающая лишь бездумный секс. Топография романа складывается из техни­чески оснащенного Города, с его инкубационным Центром по выращиванию детей (семья ушла в прошлое) и многочислен­ными общественными аттракционами, и ряда вариантов Старого Дома {резервации, доступной для туризма; островов — мест ссылки интеллектуалов; Старого Маяка, где тщетно ищет уеди­нения Дикарь). Инквизитор — тоже знаток Шекспира и бывший ученый — разъясняет, среди прочего, что в условиях гарантиро­ванной стабильности подлинное искусство не только запрещено, но и невозможно по существу, ибо никому не интересно. Аппа­рат Принуждения сводится к охвату общества массовой культу­рой. Единственное подобие бунта подавляется путем распыления «сомы».

«Сома» имеет прямое отношение к проблеме Сна. Это препа­рат, принимаемый при малейшем столкновении с жизненными трудностями и погружающий человека в мир приятных фанта­зий. Еще одно явление из области Снов — дифференцированная