Реферат: И. А. Ильин творчество и. С

ИВ. ШМЕЛЕВ

ИНОСТРАНЕЦ

ИЗДАНИЕ РУССКОГО НАУЧНОГО

ИНСТИТУТА

при Русской Академической группе

в Париже

ПАРИЖ

1963

И. С. Шмелев

Иностранец

Роман

Париж

1963

Из Архива-Музея Ивана Сергеевича Шмелева

Хранимого Ю А. Кутыриной.


В С Т У П Л Е Н И Е

И. А. ИЛЬИН «ТВОРЧЕСТВО И. С. ШМЕЛЕВА»

Из книги «О Тьме и Просвещении»

Стр. 154 – 155

Как у всех писателей, так и у Шмелева литературный стиль определяется строением его т в о р ч е с к о г о а к т а. Это естественно и иначе не может быть: ибо стиль творится созерцающей душой и уклад ее не только «передается» стилю, но прямо создает его. Выбор слова, сочетание слов, строение фразы, акцент, ритм – все осуществляется и вылепливается творчески – писательским актом, в его, то неизменно устойчивом, то гибко-изменчивом строении.

Художественный акт Шмелева есть прежде всего и больше всего – ч у в с т в у ю щ и й акт. Этим он отнюдь не исчерпывается, но это характеризует его основу. Другие слагающие силы – воображение, мысль, воля, чувственное ощущение, – могут преобладать друг над другом в отдельных произведениях Шмелева; чувство остается основополагающим всегда. И при этом оно достигает нередко такой силы и накаленности, что иные писатели наших дней начинают казаться после Шмелева холодными.

Создания Шмелева родятся из с е р д ц а, из горящего и переполненного сердца; – в отличие от холодного и горького, чувственного мытарства Бунина; в отличие от мятущегося, самодовольного и нередко всеразламывающего воображения у Ремизова; и в отличие от холодно–живописующего декоратора Мережковского. Вот почему я с самого начала сказал, что человек с холодным сердцем и мертвым чувством – никогда не будет художественно жить вместе со Шмелевым. Достаточно раз почувствовать ту тонкую, эмоционально-аффективную ткань, которую Шмелев развернул в одном из своих ранних романов – «Человек из ресторана», чтобы понять этот способ жизни и мироощущения. Это произведение с самого начала сблизило Шмелева с ранними же созданиями Достоевского – «Бедные люди» и «Униженные и оскорбленные». Подобно Достоевскому, Шмелев чувством постиг жизнь человеческого чувствилища и страданием внял человеческому страданию. Раз научившись внимать ему, раз изведав болью эту стихию жизни, Шмелеве совершает весь свой дальнейший художественный путь, – опять подобно Достоевскому, – н е в ы х о д я и з э т о г о а к т а и из этой с т и х и и, не поднимаясь в ее пределах к большей и большей духовной значительности.

Творя и показывая, Шмелев чувствует сам; о н в и д и т ч у в с т в о м, в о о б р а ж а е т и з ч у в с т в а и и з о б р а ж а е т ч у в с т в у я. И этот акт он передает своему читателю. Шмелев хорошо знает, что значит «в и д е т ь с е р д ц е м» и «говорить от сердца», и что шепчет «голос живущий в сердце»; он знает также, как страшен бывает человек, у которого «сердце ожесточилось» или у которого «Дух смерти вынул сердце». В сердце он находит и «свет р а з у м а»; и верует в «неисповедимое согласование» разума и любви. Отсюда он ждет и обновления людей и возрождения человечества. Отсюда он ведет и с в о е и с к у с с т в о: «сердце свое слушай». Он творит «принимая сердцем», запоминая сердцем и освещая-освящая им все, чего касается. Он «постигает глубинным каким-то чувством»; Он «понимает с тоской»; и верит, что человек «страдающий неизмерно», «может чуять дальше этих стен видимых». Этим основным актом своим Шмелев пребывает в великой традиции р у с с к о г о и с к у с с т в а в о б щ е и в частности русской литературы; в традиции Пушкина, сказавшего: «нет истины, где нет любви».

Примечание к «Иностранцу» (Ю. А. Кутырина).

В 1935 году здоровье Ивана Сергеевича улучшилось, после его чудесного выздоровления, которое он описал в своем рассказе «Милость преподобного Серафима» – Собрание рассказов «Из моей жизни», Чеховское изд. в Нью-Йорке.

В том же году Иван Сергеевич задумывает большой роман «Иностранец».

Герой Американец, около которого должна развертываться психологическая картина жизни русской эмиграции; в ней он хотел запечатлеть некоторых русских эмигрантов. Но в жизни писателя произошло великое горе – кончина жены (22. 6. 1936 года) и отдалило намеченный план.

9 февраля 1938 г. Schloss Holdenstein bei Chur (Suisse) где Иван Сергеевич гостит у своей швейцарской переводчицы Frau Dr. Candreia он пишет в письме:

«Впервые после кончины моей светлой Олечки, через 20 месяцев начинаю оправляться – не душой, конечно»… И он начинает писать давно задуманный роман «Иностранец» для «Современных Записок». Первые главы помечены – апрель и май 1938 г. Мировые события 1939 года нарушают всю жизнь и, по признанию Ив. С. Возвратившегося во Францию, начинаются «Суровые дни». Роман остается незаконченным


ИНОСТРАНЕЦ

Во второй половине сентября сезон на Серебряном Берегу закончился.

В Биарицце еще шумели ночные кабаки и прочие заведения, где развлекали себя отдыхающие от кипучих дел богатые иностранцы, – американцы, англичане, шведы, аргентинцы… – разбухшие от войны и швырявшие деньгами без счета. В предутренний, неурочный час платили еще сотни франков за бутылку шампанского, просаживали в баккара миллионы за одну ночь и бросали боярышне-певице за грустно-лихую песню сотняжку франков «натшай». Еще докучивали штандартные Чарли-Фрэди, наследники чикагских свинобойцев, сапожных, хлебных и всяких американских королей, носившие на тяжелых лицах громкий отцовский титул – «сэльв-мэд-мэн», «сам-себя-сделавший», тянули неслыханные смеси разной опойной дряни, задирали коневьи ноги, орали певцам-казакам – «ан-кор… паматьюшка-паволга!..» – и порой пьяно плакали над чем-то, растревоженные невнятной песней людей в «шэркэска». Но и здесь чадная буря утихала, – начинался подсчет доходов.

А в лесном городке у океана, в те годы еще негромком, с атласным пляжем, где воздух – сосна и море, – сезонное оживление заглохло. Убрали с пляжа веселые палатки, прибрежные отели позакрылись, и баскские молодцы-беньеры посиживали в кафэ за своим бэлотом, резались у фонтана в мяч и вспоминали – врали забавные случаи сезона. Пустой океан подремывал, похлестывал в пенные берега. Над мыльно-зеленоватыми валами тянули свои цепочки черные нелюдимые бакланы. Одиноко на берегу чернела выброшенная сентябрским штормом безвестная шхуна “Mi Unica” – с пробитой грудью, крепко затянулся песком.

Последним закрылся розовый отель «Сосенки», Луи Пти Жако, по прозванию «Корнишон», – за пупырчатый лоб и низкорослость, – виноторговца-трактирщика из Бордо. Отель стоял на ударном месте, с вольным видом на океан, работал первый сезон и прославился «пляжем» на плоской крыше, –нововведение, которым хозяин особенно гордился и назвал его – «верхний пляж», – для слабых и ленивых. Гордился и названием отеля – «Пти Пэн». Перед отелем росли три чахлые сосенки, пригнутые зимними ветрами, и получалась забавная игра слов» Пти Жако – Пти Пэн. Закрытие задержалось из-за того, что зажилась большая английская семья, очень почтенная, обещавшая и на будущий год вернуться и привезти другую английскую семью. Дела торопили его в Бордо, но из уважения к таким клиентам Пти Жако решил отложить закрытие. Семья, наконец, уехала. Пти Жако отпустил последнюю прислугу и собирался с женой в бордо, как случилось одно событие.

Был свежий, яркий осенний день. Океан снежно пенился у песков, плескался серебром на дюны. Воздух был напоен смолою и крепкой горечью дюнных трав, заглушавшей дыханье океана. Перед последним завтраком в «Сосенках» Пти Жако поднялся на «верхний пляж» прощально полюбоваться видом и покурить в лонг-шезе, со счетной книгой, где круглое сальдо ласкало глаз, – как позывающе захрипел мощный кляксон машины. Пти Жако поднялся и поглядел. Перед отелем стоял шикарный, сильный паккар, первоклассного биариццкого отеля, – в таких ездят лишь самые первоклассные клиенты. В машине сидел господин основательного вида, с внушительно-каменным лицом, с крепкой осанкой иностранца, – американца, почувствовал Пти Жако по каким-то особым признакам. Появившийся на позыв портье, уже снявший свою ливрею и похожий теперь на голодранца, – Пти жако неприятно поморщился и привычно подумал – «глиста несчастная!» – потянулся к фуражке, которой не было, и почтительно объяснил, что отель закрылся до будущего года и принять, к сожалению, не может. Но иностранец, не слушая, уверенно вышел из машины и на каком-то ужасном языке выбросил два-три слова, что-то похожее на – «сами лючи… видель… океан». Пти Жако хотел – было крикнуть с крыши, что, к сожалению… и так далее, но удержался, мгновенно сообразив, что с крыши неприлично, особенно перед таким клиентом. Он только смотрел недоуменно, как иностранец, развалисто разминая ноги, пристукивая тяжелой тростью, пошел к отелю. Портье забежал почтительно и распахнул дверь настежь.

Пти Жако сейчас же скатился вниз и поспел встретить иностранца на первой ступеньке лестницы. Он уже приготовился особенно элегантно объявить, что его отель, к величайшему сожалению… – но каменное лицо повелевало: «сейчас же, самое лучшее». Пти Жако совершенно растерялся и вдруг позабыл слова. «Никогда в жизни со мной ничего подобного не случалось!» – рассказывал он после. Он побежал вперед и открыл лучший из салонов, в бельэтаже, стремительно распахнул все ставни и предложил всей фигурой глубокое кожаное кресло. Иностранец невнятно хрипнул, повел белобрысыми бровями и дернул челюстью; и тяжело погрузился в кресло, вытянув-раскорячив ноги в прочно сработанных штиблетах, в крутых шерстяных чулках, – крепко-спортсмэнской марки. Все на нем было веско, свободно, прочно. Крепкие ноги – отдыхали, руки засунуты в карманы, открыта у ворота рубашка, по-летнему, привольно. Но лицо оставалось неподвижным, непроницаемым. Оно все же что-то говорило, и Пти Жако по-своему перевел эту непроницаемость и важность: «мне нравится – и баста». Это ему польстило, мелькнуло что-то, задорное… – но тут же с досадой вспомнил, что отель закрывается, и ему нужно сейчас в Бордо. И принялся почтительно объяснять, изыскивая слова, что он очень польщен вниманием, понимает толк в людях, и беседовать на-юру в вестибюле… точнее сказать – в холле, не так удобно… – «но, видите ли, такая ужасная досада… как раз сегодня, и…» Иностранец повел бровями, вскинул их по-совиному, достал голубой платок и звучно-слезливо высморкался. Потом вытянул кожаный кисет и трубку и принялся заряжать неспешно. Пти Жако шустро подставил столик для куренья.

– Очень сожалею, м и с т е р… – продолжал он предупредительно и даже виновато, – пожалуйста, курите, отдохните и… вообще… но, к величайшему огорчению…

– Сода-виски… – выпустил иностранец через трубку и повернулся удобнее в кресле – на океан.

Пляжа не видно было. И ничего, кроме пустого океана, не было: будто на пакетболе, из салона.

Пти Жако знал этот пуан-дэ-вю лучшего своего салона и очень гордился им, но Бордо его беспокоило. Он поклонился светловолосой, с проседью, крепко посаженной голове иностранного чудака и поспешил узнать от знакомого ему шофера, почему этот иностранец облюбовал его «Сосенки», и в чем, вообще, тут дело. На лестнице ему попалась уже отпущенная Розетт, веселая, с розами во все щеки, спешившая к жениху в Тулузу, и он попросил веселую стрекозу подать поскорее иностранцу в «морской салон» – на мельхиоровом подносе! – сода-виски, как подавалось англичанам, с анисом и мятными лепешками. В холле он увидал оживленную кучку лиц.

Шофер биарицского отеля, большеротый болтун Жюстин, сиял белоснежным балахоном и широченным диском своей фуражки, размахивал руками в оранжевых отворотах отельной марки, – рассказывал что-то, видно, сенсационное. Перед ним стояла мадам Пти Жако, сложив, точно на молитву, руки и закатив восторженные глаза, и по этому одному Пти Жако сразу определил, что тут нечто необычайное. Тут же стоял обмызганный портье, «эта глиста несчастная», смотревший Жюстину в рот с таким напряженным видом, словно вот-вот из этого лягушачьего ротищи выскочит страшно-важное, и как бы не упустить его. Торчал тут же и лопоухий Жеромка – поваренок, задрав голову в колпаке и разинув рот. Жюстин-плут – «нос, как у фараона!» – видимо, был в ударе после хорошего аперитива: закидывал головой, пырял пальцем, растягивал лягушачьи губы и щурился от щекотной неги, как ящерица на солнышке. Его жуликоватые глаза были налиты смехом и чем-то еще, таинственным. Пти Жако сразу разбил очарование:

– В чем тут дело, Жюстин… почему ты е г о завез ко мне? ты же отлично знал, что отель закрывается, и по-ихнему понимаешь… почему ты не объяснил, и что это за тип, и… вообще, в чем дело?.. – закидал вопросами чем-то встревоженный Пти Жако.

– Ты послушай, что говорит! – восторженно повела глазами мадам Пти Жако и привычно поправила на муже галстук. – Совершенно необычный тип… какой-то полоумный!.. Знаешь, сколько ставят ему за километр… ну, как ты думаешь? По се-эм франков!! За прошлый месяц е м у настукали… как ты думаешь…?!

– Ничего я не думаю, чорт возьми! – с чего-то расстроился Пти Жако.

– Больше шестидесяти тысяч! и это только по мелочам… по-думать!..

– Что-о?.. – привскочил даже Пти Жако, и галстук его подпрыгнул, – шестьдесят тысяч за… километр! за… Но, ведь, это же, наконец, грабеж! Это же… это чорт знает что… Врет старый плут, фантазии… Нет, серьезно, любезный друг…?

– На что серьезный… самый американский стиль! – хвастливо сказал Жюстин.

– И заплатил? наличными?..

– По-ихнему, чеками, понятно. И не вздохнул. Да е м у плевать на это, шестьдесят тыщ! О н три тыщи семьсот за апартаменты в день платит… эти деньги у н и х карманные, мелочишка.

– Нет, Луи, ты послушай, ты послушай, какая тут… Этот ловкач, разумеется, никогда бы к нам не завез такого жирного каплуна, – понизила голос мадам Пти Жако, игриво грозя Жюстину пальцем, – если бы не захотел с а м каплун!..

– Са-ам?!.. о н, захотел, сам, ко мне?!.. – выпучил глаза Пти Жако и потер заблестевший лоб. – Ничего я не понимаю… как, почему… что за история… – тер он пупырчато-сизый лоб, стараясь что-то сообразить. И вдруг засиял в улыбках. – Вот что, дорогой Жюстин, старина… как раз на проводы, сейчас с нами позавтракаешь, устрицы обновим, пока т о т покуривает… и сода-виски… Но это, знаешь… вот это так – удар-чик! Да он, что же это… с «начинкой»?.. – понизил голос и поглядел на лестницу Пти Жако. – Ты вострый, плут-старина... у тебя глаз-то наполеоновский, как по-твоему, с «паучком»?

– А чорт его разберет. «Паучок», понятно, имеется… да это что! А вот, есть у н е г о… – пощелкал Жюстин языком и пальцами и подмигнул игриво, показывая этим, что у н е г о есть, что порассказать, – такое закрутил!..

Прибежала запыхавшаяся Розетт, корчась от разбиравшего ее хохота, и прыснула в ладони.

– Что? что такое?.. – устремился к ней Пти Жако.

– О н уж располагается.. и чемоданы велит, и самое лучшее порто, и свежее яйцо, сахару… сам будет к о к о л ь – м о к о л ь!.. – покатывалась она, перегибаясь от хохота. – Что же ему сказать? Я немножко могу по-ихнему, англичанки меня учили… сказала, что закрываемься, а он только рукой махнул, стал свистеть.

А, деревня!.. Постой, ничего не понимаю… Жюстин! – взялся за голову Пти Жако, стараясь что-то сообразить, – сказал ты ему, что отель закрывается, и?..

– Как же не говорить, сто ему раз твердил, туполобому. Мне же приятней иметь его при себе, проценты с отеля выгоняю и прочее гоню, понятно. Поговорите-ка с ним сами, мосье Луи, тогда узнаете. Надо знать, в чем тут самая загвоздка. Такое дело, что… Ловкачка одна, девчонка, а, может, и не девчонка, а целая мадам, русская певичка из «Крэмлэн д-Одр», назначила ему здесь рандеву. Ну, теперь понимаете?

– Ни-чего не понимаю… здесь? у меня… в «Пти Пэн»?!.. – Пти Жако обвел окружающих глазами, и в этом взгляде было и изумление, и гордость.

– Уж раз говорит Жюстин – верьте. И о н теперь окончательно одурел. Вам рассказать все стильно – опять не поверите. Мы с ним три дна крутились, все Пиринеи обкатили, по всем курортам и санаториям, где только не были. Да т у разыскивали…

– Не понимаю, ни-чего не понимаю…

– Какая-то галлюцинация! – воскликнула мадам Пти Жако, в восторге.

– Чорт их поймет, этих иностранцев… путаники! – самодовольно сказал Жюстин. – Пряталась, что ль, о н а от н е г о, или думает разыграть получше, только залетела в самую высоту, на льды!..

– На льды-ы?!.. – восхитилась мадам Пти Жако, а сам Пти Жако сказал:

– Романы бы тебе писать в газетах. Прошу тебя, говори серьезно, а это прибереги для Бордо, там у меня послушаем.

– Факт! – вскинул Жюстин плечом, приподнял широченную фуражку-диск и галантно раскланялся. – Именно, на льды. Прикатываем, наконец, к чорту на-кулички, в этот, как его… комфортабельный самый санаторий, холодом вот где лечат, чахоточных?.. Да, прозывается «Эдельвейс». Это повыше будет того, как его… пик-то вот этот где… там виражи такие, с моим паккардом не развернет, другой кто... только мое искусство! Самого маршала Жоффра возил не раз, очень доволен оставался, любил рискнуть. А э т о т и не глядит на пейзаж, только знает свое – «плюю-вит»! Так чесали… эх, думаю, разобьем машину, американская голова про-щай! Прикатываем под облака… о н сейчас бумажками шевельнул в бюро – все телефоны зазвонили… – стой, е с т ь! Тут-то мы и накрыли птичку. И вдруг…

– Постой, ничего не соображу… Значит, так… – соображал что-то Пти Жако, – все планомерно надо. Розетт, порто е м у… на верхней полке которое, во втором ряду справа, еще англичанам подавали. Погоди… яйцо у мадам Сабо, с гнезда чтобы. Вещи… только и всего? – оглянул он два мерных чемодана, свиной кожи, с бронзовыми оковками.

– Это что с тобой только прихватили, для охоты за т о й, а все в отеле у нас… третий месяц у нас стоит, а к вам на побывку только.

– Ну, накрыли птичку… ну, и что же? – горела от нетерпения мадам Пти Жако.

– Да погоди ты, с «птичкой»! – закипел Пти Жако. – Теперь как же?.. Мы же закрываемся, чорт возьми! Надо это все объяснить.

– Закрывайтесь – не закрывайтесь, а е г о уж теперь, шалишь, не выставишь. О н ваши «Пти Пэн» в книжечку вписал, только ему т а сказала… и мне отъезжать велел.

– Да т а-то откуда знает мои Пти Пэн»? Впрочем, меня все знают. Говоришь – русская? Кто же у нас… русская… Матиль? не помнишь?

Мадам Пти Жако не помнила. Если она не помнила, это значит, что никакой «русской» не было.

– Да их и не признаешь, русских, – сказал Жюстин. – Т а и за англичанку, и за американку вполне сойдет, так чисто говорит-играет – не отличить. Они по-всякому могут говорить, сколько я прошибался, а уж виды, кажется, видал. Русские женщины, могу сказать… такого стиля, – на всякие фасоны: и княгини, и графини, и принцессы, и… чорт их, откуда берутся только! А уж про стиль и говорить нечего, – модерн!

– А постой… – перебила мадам Пти Жако Жюстина, – одна, впрочем, помнится мне, была?.. Да, да, я теперь ясно вспоминаю… была, с шофером из Сэн-Жан-дэ-Люс. Он в замасленном балахоне, а она элегантная такая… сели прямо под перголя и просят завтрак. Натурально, все обратили внимание, т а к а я пара! У нас англичане, почтенное семейство, так были афрапированы… и молодые девушки у них… а тут, со с в о и м шофером! Тут я сразу и поняла, что это русская, все они чуточку «дэтракэ», с этикой не считаются и приличий не понимают. Влез он, балахон в масле, сели, та его за руку все брала и в глаза ему так глядела… ну, совершенно неприлично в нашей обстановке, и английский тон, и… Так вот и вижу их. И, помню, чтобы от них избавиться, предложила им под наши сосны, где больше воздуху, там им и подавали. Если это т а… да, она о-чень элегантна.

– Ничего себе, вид имеет, стиль, линия… и осанка такая, цену знает. Может, и из принцесс. Сто-ой, сто-стой.. я помню того шофера… Говорите, из Сэн-Жан-дэ-Люс? Нет, тот, кажется, байонский. И т а с ним катывала, внимание обратил. Полковник, будто, а совсем еще молодой, лет тридцать, черные усики…

– Верно, черные усики… синие, кажется, глаза. Я еще подумала – красивый молодой человек, а как неряшливо одевается.

– Синие ли глаза – не знаю, а парень ничего, в стиль. Ну, теперь все понятно.

– Ни-чего не понимаю… о чем разговор? – все о чем-то раздумывал Пти Жако. – Ну, идем завтракать, дружище…

Завтракали в бюро: и семейная комната хозяев к отъезду была закрыта. Но стол был парадно сервирован: последний в сезоне завтрак. Жеромка отменно постарался, – хозяин нанял его в Бордо. Жюстин даже потер руками – фу-ты, какая роскошь! Кардиналом пылал омар, салат изумрудно маслился, целое блюдо устриц, холодная пульярда, осенние персики – каталонские, виноград-малага, и самая настоящая малага, и вэн-дэ-сабль, и Гато с фруктами. Над чем потрудиться – есть.

– Так ты, старина, говоришь…

– Гооврю, знать все надо. Порассказать вам – сразу понятно станет. К тому-то о н а и укатила! к своему шоферу, будто он в санатории. А э т о т прицепился. Ну она э т о г о и крутит, между прочим… взбалмошные они, я знаю. А может и насмех, сказала про рандэву у вас, чтобы не наседал, скандал может получиться, шофер-то узнает если. О н уж очень напористый, американец-то. Е г о-то завертела в Биаррице, а шофер ее требует к себе, заболел, в санатории, ревнует… ну, она туда сюда виль-виль, а э т о т напролом, на льдах достает… Ну, сканадала перепугалась… вот вам и рандэву. А может и для пополнения бюджета, и э т о г о хочет попридержать. Есть чего подержать. За ваше здоровье, мадам Пти Жако…

Пти Жако все соображал, растирая на лбу пупырки. Мадам Пти Жако сказала:

– Теперь ясно: двойная игра! Но это не наше дело, каждый отвечает перед своей совестью… – она была твердая католичка. – Как же, Луи, теперь?

– Совершенно выяснено одно: о н будет е е здесь ждать. Та-ак…

Он позвонил портье.

– Чемоданы внести, и… помоги м и с т е р у… что надо. Постой… Как по-твоему, отложим отъезд до завтра?.. – взглянул он нерешительно на жену и увидал по ее глазам, что это-то именно и нужно. – А ты… – поморщился он на обдерганного портье, тут же решив, что к новому сезону возьмет человека посолиднее, а не «глисту», – сейчас же надень камзол, руки вымой… волосы у тебя какие!.. Отель работает.


После солидного аперитива, повторенного, и повторенного еще разЮ после отборных аркашонских устриц – «премьер», сентябрьских, – из личного запаса, взятого для Бордо, покрытых белым вином, крепко сухим и в точную меру терпким, так называемым – «песочным», местным, – этим славится городок, – Жюстин окончательно развязал язык.

Не стоит и говорить о какой-то его любезности, о внимании к почтеннейшему мосье Луи, славному Пти Жако. Все только и говорят о нем и о первейшем его отеле с «пляжем», – и в Аркашоне, и в Леоне, и в Сустоне… даже в Биарицце и в Байоне… и, если хотите знать, по всем даже Нижним Пиринеям. Где только не крутились они с этим американским типом! За три дня настукали больше тысячи двухсот… Каких там франков… точнейших километров, по клейменному счетчику! Да, за девять тыщ перевалило, мосье Луи знает таблицу умножения.

– Вот это так – уда-рчик!.. – чокался Пти Жако, и носатый Жюстин-мошенник казался ему теперь самым приятным человеком.

Мадам Пти Жако уже успела переодеться, сменив дорожный костюм на голубой муслиновый капот, который, правда, слишком пышнил ее, но и молодил, придавая глазам цвет моря. Она слыхала, что американцы любят солидное, а голубые глаза особенно. Серый костюм Луи казался ей легкомысленным, и она успела ему шепнуть, что приличнее бы визитку и синий галстук. Жюстин, например, умеет одеться джентльмэном Жюстин, действительно, был великолепен, во всем спортсменском, серовато-зелено-клетчатом, в мягкой фланелевой рубашке, с игривым галстучком.

Никакого недоразумения и быть не может. Он собственными ушами слышал, как та девчонка… – а, может, и мадам! – крикнул второпях – «ну, хорошо… измучена я... ну… розовый отель в Х… «Пти Пэн»… дня через три-четыре!» Действительно, довертелась, лавируя между двух огней. Бледная, лица нет, и губы забыла навести, здорово как прищучил. Т о т сейчас в книжечку – чик, готово. Факт! Как е й не знать, все знает. Эти прожженные русские че-го не знают! По всему свету рыщут, как бродные цыгане. Татарский народ, – монголы и казаки. И здесь скакали? Это они умеют. И поют здорово, только без аккуратности. Начнут, словно кюрэ на панихиде, а под конец так пустят, будто их черти лупят.

Жюстин заливался соловьем, на мосье Пти Жако интересней было узнать про иностранца.

Чистейший американец, нельзя чище: и жвачку свою жует, и челюсть, как полагается, ослиная, и поверх головы плюет. А внутри… чорт его разберет, с секретом. Будто лесами занимается, а приехал из Индии!

– Из Индии?! – изумилась мадам Пти Жако, – но почему из Индии?..

По справкам дирекции отеля. На чемоданах налеплено… места живого не осталось: и Коломбо, и Сингапур, и Индия, и Мельбурн, и Александрия, – и все самые первоклассные отели.

– И вдруг… к нам, в «Пти Пэн»! странно…

– Ничего странного! – вскинул плечами мосье Пти Жако. – будут и из Новой Зеландии приезжать… стра-нно! До сих пор не написано в Париж… Изволь написать кузине Эмми, чтобы организовала в Декоративной Школе мой конкурс на нашу марку, как я установил: премия триста франков, моя идея – золото и лазурь… впрочем, не золото, а серебро, – «Кот д-Аржан»! И чтобы непременно ударчик» был… ну, они там придумают. Эти пестрые ярлыки, всяких этих «Паласов» и «Кристаллей»… Стой, старина… идее-я! Дюна, сосна, и… эдакий «американец», с трубкой, рожа зубастая, и дым из трубки, как облака, и в облаках – мой «Пти Пэн»! А, ведь, недурно, а? Лесами занимается, говоришь?

Лесами. Все американские леса у него в кармане, лесной король. А ничего точно неизвестно. Занял апартаменты, где останавливаются только магараджи да шах персидский, да король Сиамский, да… Прописано – «из Торонто», только. Мистер Эйб Паркер, президент Лесной Компании. Разные «лесные компании» бывают. В прошлом году тоже прописали «президента», а он настоял на пятнадцать тысяч и испарился, а в чемоданах одни кирпичи в газетах. Дирекций навела секретные справки в главном американском банке – «чего он стоит». Отвечали за чеки – «без ограничений»!

– Без ограниче-ний?!.. – понизил Пти Жако голос и осмотрелся по сторонам. – Но, если на… миллион?..

– Без ограничений. За два месяца ни разу не заметили е г о с женщиной. Лет так под пятьдесят, но крепок и свеж, как первая редиска. Пьет как лошадь, и ни в одном глазу. И не играет. Но есть некая загвоздка: и щ е т !

– И-щет?.. что же о н ищет?.. – спросила взволнованно мадам Пти Жако.

Жюстин только пожал плечами.

– Натурально, п р е д м е т… по мерке.

– Боже, как это… но это ужасно романтично!

– Это что, романтично… дра0матично, скажите лучше! – болтал Жюстин, чувствуя, что в ударе. – У меня глаз наметан. Тут… может быть, драма назревает. А что вы думаете? Ню1. Весной был здесь г. Директор Комедии Франсэз, я подавал машину. Ну, разговорились по душам, аперитивы, завтраки с ним в горах... и говорит: «эх, мосье Жюстин, вам бы к нам, какого бы Сганареля мы дали публике!» Говорю – мог бы и Тартюфа дать. Но… мечта всей жизни… Эрнани или… как его Рюи-Блаза! Трагический нюх во мне. И этот иностранец… п а х н е т. Были в Табре, что-то о н там разыскивал. Заходил в мэрию, искал все какое-то семейство… Ошэ, или – Кошэ?.. Говорят, лет сто, как род пресекся. Показали место, где был дом, как раз у церкви. С планами ходили, комиссией. А там бистро. Три дня с ним пробыли. Все ходил, один. Тут-то я и приметил, как он прикидывает… же-нщин! Всех переглядел. На базаре тоже… Зашел к фотографу, – Тарб, сразу все и узнали. Затребовал альбом, архивный переглядел. Выбрал одну, чуть ли не с дагерротипа, старинную. Торговка, рыбачиха с базара. Купил. Стали искать торговку, а она лет сорок, как померла. Чудила.

– Да тут, прямо… «Три мушкетера»!.. – мечтательно вздохнула мадам Пти Жако.

– Три мушкетера» пустяки. Если и з литературы, так… где это про белую козу? Хуже, чем «Тайны эшафота». И щ е т. Может, по всему свету ищет, чего не потерял. У них особые фантазии, у американцев этих. Все городки объездили, и по горам, и в ландах. Все добивался по истории: где тут англичане в старину стояли. Ну, все секретари-архивники справки ему давали. Как какая справка, чик – и чек. В Сэн-Вэнсэн попали, на ярмарку скота, со всей округи наезжают. Все бродил, прицеливался к бабам…

– Может, он с «трещинкой»? – заметил Пти Жако, – как его «чердачек»-то?

– Есть, понятно. Ездили по ассамблеям. В сентябре повсюду ассамблеи, парни невест выцеливают. Все прознал, – ту-да. Общие там обеды, как в старину, все за один стол садятся. И о н присядет, выцеливает, тоже. Угощал, понятно. Думаю – что такое? бабник?.. Примечаю. Раз горничная и накрыла, у нас в отеле. Как-то о н промазал, не убрал. Входит убирать, – цоп!.. – а-льбом! Женщина, сейчас его открыла… – цветник! И все мадамы и девочки. И все – на один фасон. Говорит, – светлые шатенки. А глаза – яркие, в сияньи. Крра-сса-вицы-ы!... Думаю себе: стой, Жюстин, к докладу! У меня приятель, помощник комиссара нравов. Разговорились. Он и говорит: а не главный ли о н агент… по «этому товару»? Говорю – чеки без ограничений. Это, говорит, ничего не значит, у гангстеров тоже без ограничений. А если… для какого важного гарема, для магараджей… в Индии-то о н мотался?..

– Я так и думала! тут, несомненно, что-то ужасно криминальное… – начала, было, мадам Пти Жако в волнении, но перебил Пти Жако:

– Говоришь… три тысячи семьсот в день? в Биарицце платит?.. А сколько комнат? Две спальни… так. Салон, маленький салон… так.

Пти Жако что-то соображал с блокнотом. На его лице горели пятна. Взгляд устремлен куда-то, в пустую точку. Вошла Розетт.

– Что о н, как? – спросила мадам Пти Жако.

– Курит и глядит на море. Ставлю сода-виски… он как че-люстями на меня!.. и головой вот так… так напугал!..

– А, знаю, это у него тик такой… – сказал Жюстин. – Бывало, за спиной как скрипнет, зубами так… Сначала и я боялся – ну-ка, на него накатит, да чем-нибудь в затылок! Раз, на ассамблее, тоже… так и шарахнулись девчонки.

– Ты слышишь? – сказала мадам Пти Жако тревожно, – а если что случится… ты подумай!

– Ну, что, что, что?.. – крикнул Пти Жако. – что случится?..

– Мало ли… Ну, а вдруг он… опять «Джек-Потрошитель»? В Англии, когда-то… Американцы – те же англичане!

– А-а… причем тут американцы? А у нас Ландрю!.. Начиталась дурацких фельетонов, пора бы уж!.. Просто, у н е г о… двойная жизнь. Нас это не касается. Платит – и все в порядке. Один кюрэ был двойной, прокурор даже был двойной, а знаменитый один ученый фальшивые бумажки делал. В Биарицце не боятся.

– Ну, а вдуг* о н… сожжет отель?

– Премию получим. Вкатим иск… без ограничений»!

– Знаешь, Луи… лучше бы о н сейчас уехал?...

– Ты е г о за-ставь уехать! Впустили, так уж…

– Стал на якорь крепко, теперь уж… Вы дальше слушайте… – торжествовал Жюстин, довольный, что захватил рассказом. – Выцеливал, примеривал, и… напоролся!

– Звонит… не слышишь? – крикнула мадам Пти Жако Розете. – и жутко, и… Шум, кажется?..

– Все тебе кА-жется!.. – сказал с раздражением Пти Жако. – Я не настаиваю. Завтра объяснимся… Не могу же я его вышвырнуть! Я предупредил, завтра уедет, если уж так… – досказал Пти Жако плечами, налил вина и жадно выпил. – Пей, Жюстин…

– Не-эт, теперь о н не уедет, не-эт… – растянул от удовольствия рот Жюстин и облизнулся, – крепко засел, не выдрать, забуксовал.

– Как же о н… напоролся? – допытывалась мадам Пти Жако.

Розет вернулась:

– Требует завтрак. Ничего, ласковый.

– Ла-сковый? – удивилась мадам Пти Жако и просияла. – Что же о н… как ласковый?

Розет усмехнулась хитро.

– Да подошел ко мне, и в глаза мне так… и спросил, ласково: «ты откуда, миленькая такая?» Я понимаю, все-таки, у англичанок наловчилась. Сказала и м – из Тарб. Та Ки шатнулся, и ртом так, а ничего, нестрашно. Сколько мне лет, спросил. Скучно так посмотрел… и вот, двадцать пять франков, ни за что!

– Ого! – выбросил Пти Жако, как выстрелил. – Вот те и на дорожку. Да, завтрак?.. Салат, пулярда… и все, все, все, что… Скажи Жеромке – мюж под белым соусом, да попарадней! Постой. Сбегает к Дюкло, лангусту… у него есть… Скажешь – отель закрыт, а завтра, что угодно. Если пожелает, американцы любят поострей, можно к обеду буйабес, ну… наше, специалитэ-дэ-ля-мэзон – жиго по-баскски… вино?... Это я сам уж с н и м. Гастона отпустили, ловко умел потрафить англичанам. Он еще в городе… позвать, как думаешь? – взглянул он на жену.

– Если на два-три дня – пожалуй.

– Шанс, мсье Луи! – подмигнул Жюстин. – Здорово устриц любит.

– Устриц, Розет, у-стриц! – закричал Пти Жако Розете, которая уже была на лестнице. Сам побежал за ней. – Из моего запаса, и вэн-дэ-сабль! Да пошустрей ты с н и м, не будь деревней, не бойся, глупая, тут и на приданое зацепишь…

– да уж не вам чета… только наобещали, а…

– Приезжай в бордо – получишь.

– Ждите… – подразнилась языком Розет и полетела ветром.

Пти Жако вернулся и возбужденно выпил.

– Жюстин, за твое здоровье. Ну, так – напоролся?..

– Забуксовал. Только с т о й вряд ли у него что выйдет. Да что… как-то у них все шиворот-навыворот, у этих русских. Уж насмотрелся. Знаете – называется ам-сляв? Мерка совсем другая. «Кремлэн-д’Ор» знаете, модный кабачишка… мсье Жан Петрофф? Лакеям все только капитаны, лейтенанты. Погребом ведает полковник или генерал. Портье – «шэр-кэс», тоже полковник будто… на протезе, а лихо прыгает. Встречает – как на смотру. Жиго подносят на кинжалах. Стиль! А жен-щины!.. Выйдет ихний хор – ослепнешь. Это но-мер. Или певица, соло, в этакой… как это у них?.. не шляпка, а… кокон. Икона, стиль… иде-я. Иде-я, дорогой Луи. Стоит – как изваяние, как… ассирийская богиня. Ни пальчиком, а… все косточки у ней играют. Это – стиль! Или – танцуют… э!.. Чорт возьми, сам два раза по пять франков выкладывал. А ихние еще казаки… мертвого подымут! И все, ведь, нищие, клошары, мсье Луи… «ни потто, ни мэзон», ведь, нищие, клошары, мсье Луи… «ни потто, ни мэзон», так и поют: «тю мура… – этиль-ньора-падэ-домаж». Знаю, у меня там приятели. Веселые, черти, а у каждого нож в груди! Это, мсье Луи, сти-иль, и-дея! Зубы стиснул, а жарит во все горло. И все ночи американцами набито. Англичане, шведы… На что голландцы, крепки на денежки, – и те размякнут, как хлебный суп.

Пти Жако причмокнул.

– Попал в жилу. Гребут?

– Ого-о!.. – Жюстин защурился, как от солнца. – Клондайк! Жан Петрофф, говорят, раньше министром был… понятно, в чердачке не пусто, мог аранжировать. «Крэмлэн»… это надо ви-деть! На скале, прямо в море, будто пакетбот «Атлантик»: палуба, носовая часть, бухширинг… экзотика. Стиль, и-дея!..

– Это же моя идея! – крикнул Пти Жако. – У Меня в «морском салоне», где т о т, полная иллюзия. Мои «Пти Пэн» плывут!..

– И с первоклассными пассажирами, мсье Луи. Такой – один стоит всех голландцев-шведов… Ка-кого карпа я вам завез-то, будете Жюстина помнить.

– Американцами набито?

– Плюнуть негде. А почему? Казаки. Все косые, скуластые, мон-голы. Кинжалы, шашки… ти-гры! Американки обмирают, всякие мечты, то-се… Ну, что ихние ковбои… грива на штанах да шляпа с зонтик. А у тех – ноги на шарнирах, на штанах кровь, огонь… ну, и готова, испеклась, сейчас и жемчуга теряет. А пе-сни… о-о-о! Свист, гик… и вдруг, заплачут… пьяные, американцы. Чарли одни, мальчишка… приятели рассказывали, – его там «каучуком» звали… неделю таки и не вылезал оттуда, с сотню тысяч пропил-прокидал, так казаками очаровался. Отец ему из Анжелоса каблограммы, а он их рвет. И дурака такого… желе-ют! такого-то болвана!.. Пьян всегда, так и ночует на диванах… сотнями швыряет… шанс, лови момент! А те, шибко если пьян, назад ему, сами в карман суют! Вера, говорят, у них такая, религиозная… и-дея: от пьяного ни… ни сантима!

– Зна-ю эту идею, – присвистнул Пти Жако, – это философия, у нашего Руссо… называется – идеализм. В коммунальной еще учили. То – в книжках. А другое – наоборот, это – реализм. Вот и промазали войну, теперь пошли по ресторанам, хлеб отбивать от…

– …реали-стов, мсье Луи!

– Нет, от специа-листов! Ну, ж