Реферат: Собрание сочинений, т. 4 Десятое, пересмотренное издание перевода пер. А. В. Кривцовой

Чарльз Диккенс. Приключения Оливера Твиста


Изд. "ХудЛит", Москва, 1958 г.

OCR Палек, 1998 г.

Собрание сочинений, т. 4

Десятое, пересмотренное издание перевода пер. А. В. Кривцовой


ПРЕДИСЛОВИЕ

В свое время сочли грубым и непристойным, что я выбрал некоторых ге-

роев этого повествования из среды самых преступных и деградировавших

представителей лондонского населения.

Не видя никакой причины, в пору писания этой книги, почему подонки

общества (поскольку их речь не оскорбляет слуха) не могут служить целям

моральным в той же мере, как его пена и сливки, - я дерзнул верить, что

это самое "свое время" может и не означать "во все времена" или даже

"долгое время". У меня были веские причины избрать подобный путь. Я чи-

тал десятки книг о ворах: славные ребята (большей частью любезные), оде-

ты безукоризненно, кошелек туго набит, знатоки лошадей, держат себя

весьма самоуверенно, преуспевают в галантных интригах, мастера петь пес-

ни, распить бутылку, сыграть в карты или кости - прекрасное общество для

самых достойных. Но я нигде не встречался (исключая - Хогарта) с жалкой

действительностью. Мне казалось, что изобразить реальных членов преступ-

ной шайки, нарисовать их во всем их уродстве, со всей их гнусностью, по-

казать убогую, нищую их жизнь, показать их такими, каковы они на самом

деле, - вечно крадутся они, охваченные тревогой, по самым грязным тропам

жизни, и куда бы ни взглянули, везде маячит перед ними большая черная

страшная виселица, - мне казалось, что изобразить Это - значит попы-

таться сделать то, что необходимо и что сослужит службу обществу. И я

это исполнил в меру моих сил.

Во всех известных мне книгах, где изображены подобные типы, они всег-

да чем-то прельщают и соблазняют. Даже в "Опере нищего" жизнь воров

изображена так, что, пожалуй, ей можно позавидовать: капитан Макхит, ок-

руженный соблазнительным ореолом власти и завоевавший преданную любовь

красивейшей девушки, единственной безупречной героини в пьесе, вызывает

у слабовольных зрителей такое же восхищение и желание ему подражать, как

и любой обходительный джентльмен в красном мундире, который, по словам

Вольтера, купил право командовать двумя-тремя тысячами человек и так

храбр, что не боится за их жизнь. Вопрос Джонсона, станет ли кто-нибудь

вором, потому что смертный приговор Макхиту был отменен, - кажется мне

не относящимся к делу. Я же спрашиваю себя, помешает ли комунибудь стать

вором то обстоятельство, что Макхит был приговорен к смерти и что су-

ществуют Пичум и Локит. И, вспоминая бурную жизнь капитана, его велико-

лепную внешность, огромный успех и великие достоинства, я чувствую уве-

ренность, что ни одному человеку с подобными же наклонностями не послу-

жит капитан предостережением и ни один человек не увидит в этой пьесе

ничего, кроме усыпанной цветами дороги, хоть она с течением времени и

приводит почтенного честолюбца к виселице.

В самом деле, Грэй высмеивал в своей остроумной сатире общество в це-

лом и, занятый более важными вопросами, не заботился о том, какое впе-

чатление произведет его герой. То же самое можно сказать и о превосход-

ном, сильном романе сэра Эдуарда Бульвера "Поль Клиффорд", который никак

нельзя считать произведением, имеющим отношение к затронутой мною теме;

автор и сам не ставил перед собой подобной задачи.

Какова же изображенная на этих страницах жизнь, повседневная жизнь

Вора? В чем ее очарование для людей молодых и с дурными наклонностями,

каковы ее соблазны для самых тупоумных юнцов? Нет здесь ни скачек гало-

пом по вересковой степи, залитой лунным светом, ни веселых пирушек в

уютной пещере, нет ни соблазнительных нарядов, ни галунов, ни кружев, ни

ботфортов, ни малиновых жилетов и рукавчиков, нет ничего от того бах-

вальства и той вольности, какими с незапамятных времен приукрашивали

"большую дорогу". Холодные, серые, ночные лондонские улицы, в которых не

найти пристанища; грязные и вонючие логовища - обитель всех пороков;

притоны голода и болезни; жалкие лохмотья, которые вот-вот рассыплются,

- что в этом соблазнительного?

Однако иные люди столь утонченны от природы и столь деликатны, что не

в силах созерцать подобные ужасы. Они не отворачиваются инстинктивно от

преступления, нет, но преступник, чтобы прийтись им по вкусу, должен

быть, подобно кушаньям, подан с деликатной приправой. Какой-нибудь Мака-

рони в зеленом бархате - восхитительное созданье, ну а такой в бумазей-

ной рубахе невыносим! Какая-нибудь миссис Макарони - особа в короткой

юбочке и маскарадном костюме - заслуживает того, чтобы ее изображали в

живых картинах и на литографиях, украшающих популярные песенки; ну а

Нэнси - существо в бумажном платье и дешевой шали - недопустима! Удиви-

тельно, как отворачивается Добродетель от грязных чулок и как Порок, со-

четаясь с лентами и ярким нарядом, меняет, подобно замужним женщинам,

свое имя и становится Романтикой.

Но одна из задач этой книги - показать суровую правду, даже когда она

выступает в обличье тех людей, которые столь превознесены в романах, а

посему я не утаил от своих читателей ни одной дырки в сюртуке Плута, ни

одной папильотки в растрепанных волосах Нэнси. Я совсем не верил в дели-

катность тех, которым не под силу их созерцать. У меня не было ни малей-

шего желания завоевывать сторонников среди подобных людей. Я не питал

уважения к их мнению, хорошему или плохому, не добивался их одобрения и

не для их развлечения писал.

О Нэнси говорили, что ее преданная любовь к свирепому грабителю ка-

жется неестественной. И в то же время возражали против Сайкса, - до-

вольно непоследовательно, как смею я думать, - утверждая, будто краски

сгущены, ибо в нем нет и следа тех искупающих качеств, против которых

возражали, находя их неестественными в его любовнице. В ответ на послед-

нее возражение замечу только, что, как я опасаюсь, на свете все же есть

такие бесчувственные и бессердечные натуры, которые окончательно и без-

надежно испорчены. Как бы там ни было, я уверен в одном: такие люди, как

Сайкс, существуют, и если пристально следить за ними на протяжении того

же периода времени и при тех же обстоятельствах, что изображены в рома-

не, они не обнаружат ни в одном своем поступке ни малейшего признака

добрых чувств. То ли всякое, более мягкое человеческое чувство в них

умерло, то ли заржавела струна, которой следовало коснуться, и трудно ее

найти - об этом я не берусь судить, но я уверен, что дело обстоит именно

так.

Бесполезно спорить о том, естественны или неестественны поведение и

характер девушки, возможны или немыслимы, правильны или нет. Они - сама

правда. Всякий, кто наблюдал эти печальные тени жизни, должен это знать.

Начиная с первого появления этой жалкой несчастной девушки и кончая тем,

как она опускает свою окровавленную голову на грудь грабителя, здесь нет

ни малейшего преувеличения или натяжки. Это святая правда, ибо эту прав-

ду бог оставляет в душах развращенных и несчастных; надежда еще тлеет в

них; последняя чистая капля воды на дне заросшего тиной колодца. В ней

заключены и лучшие и худшие стороны нашей природы - множество самых

уродливых ее свойств, но есть и самые прекрасные; это - противоречие,

аномалия, кажущиеся невозможными, но это - правда. Я рад, что в ней

усомнились, ибо, если бы я нуждался в подтверждении того, что эту правду

нужно сказать, последнее обстоятельство вдохнуло бы в меня эту уверен-

ность.

В тысяча восемьсот пятидесятом году один чудаколдермен во всеуслыша-

ние заявил в Лондоне, что острова Джекоба нет и никогда не было. Но и в

тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году остров Джекоба (по-прежнему

место незавидное) продолжает существовать, хотя значительно изменился к

лучшему.


ГЛАВА I повествует о месте, где родился Оливер Твист, и обстоя-

тельствах, сопутствовавших его рождению

Среди общественных зданий в некоем городе, который по многим причинам

благоразумнее будет не называть и которому я не дам никакого вымышленно-

го наименования, находится здание, издавна встречающееся почти во всех

городах, больших и малых, именно - работный дом. И в ртом работном доме

родился, - я могу себя не утруждать указанием дня и числа, так как это

не имеет никакого значения для читателя, во всяком случае на данной ста-

дии повествования, - родился смертный, чье имя предшествует началу этой

главы.

Когда приходский врач ввел его в сей мир печали и скорбей, долгое

время казалось весьма сомнительным, выживет ли ребенок, чтобы получить

какое бы то ни было имя; по всей вероятности, эти мемуары никогда не

вышли бы в свет, а если бы вышли, то заняли бы не более двух-трех стра-

ниц и благодаря этому бесценному качеству являли бы собою самый краткий

и правдивый образец биографии из всех сохранившихся в литературе любого

века или любой страны.

Хотя я не склонен утверждать, что рождение в работном доме само по

себе самая счастливая и завидная участь, какая может выпасть на долю че-

ловека, тем не менее я полагаю, что при данных условиях это было наилуч-

шим для Оливера Твиста. Потому что весьма трудно было добиться, чтобы

Оливер Твист взял на себя заботу о своем дыхании, а это занятие хлопот-

ливое, хотя обычай сделал его необходимым для нашего безболезненного су-

ществования. В течение некоторого времени он лежал, задыхающийся, на

шерстяном матрасике, находясь в неустойчивом равновесии между этим миром

и грядущим и решительно склоняясь в пользу последнего. Если бы на протя-

жении этого короткого промежутка времени Оливер был окружен заботливыми

бабушками, встревоженными тетками, опытными сиделками и премудрыми док-

торами, он неизбежно и, несомненно был бы загублен. Но так как никого

поблизости не было, кроме нищей старухи, у которой голова затуманилась

от непривычной порции пива, и приходского врача, исполнявшего свои обя-

занности по договору, Оливер и Природа вдвоем выиграли битву. В ре-

зультате Оливер после недолгой борьбы вздохнул, чихнул и возвестил оби-

тателям работного дома о новом бремени, ложившемся на приход, испустив

такой громкий вопль, какой только можно было ожидать от младенца мужско-

го пола, который три с четвертью минуты назад получил сей весьма полез-

ный дар - голос.

Как только Оливер обнаружил это первое доказательство надлежащей и

свободной деятельности своих легких, лоскутное одеяло, небрежно брошен-

ное на железную кровать, зашевелилось, бледное лицо молодой женщины при-

поднялось с подушки и слабый голос невнятно произнес:

- Дайте мне посмотреть на ребенка - и умереть.

Врач сидел у камина, согревая и потирая ладони. Когда заговорила мо-

лодая женщина, он встал и, подойдя к изголовью, сказал ласковее, чем

можно было от него ждать:

- Ну, вам еще рано говорить о смерти!

- Конечно, боже избавь! - вмешалась сиделка, торопливо засовывая в

карман зеленую бутылку, содержимое которой она с явным удовольствием

смаковала в углу комнаты. - Боже избавь! Вот когда она проживет столько,

сколько прожила я, сэр, да произведет на свет тринадцать ребят, и из них

останутся в живых двое, да и те будут с нею в работном доме, вот тогда

она образумится и не будет принимать все близко к сердцу!.. Подумайте,

милая, о том, что значит быть матерью! Какой у вас милый ребеночек!

По-видимому, эта утешительная перспектива материнства не произвела

надлежащего впечатления. Больная покачала головой и протянула руку к ре-

бенку.

Доктор передал его в ее объятия. Она страстно прижалась холодными,

бледными губами к его лбу, провела рукой по лицу, дико осмотрелась вок-

руг, вздрогнула, откинулась назад... и умерла. Ей растирали грудь, руки

и виски, но сердце остановилось навеки. Что-то говорили о надежде и ус-

покоении. Но этого она давно уже не ведала.

- Все кончено, миссис Тингами! - сказал, наконец, врач.

- Да, все кончено. Ах, бедняжка! - подтвердила сиделка, подхватывая

пробку от зеленой бутылки, упавшую на подушку, когда она наклонилась,

чтобы взять ребенка. - Бедняжка!

- Вам незачем посылать за мной, если ребенок будет кричать, - сказал

врач, медленно натягивая перчатки. - Очень возможно, что он окажется

беспокойным. В таком случае дайте ему жидкой кашки. - Он надел шляпу,

направился к двери и, приостановившись у кровати, добавил: - Миловидная

женщина... Откуда она пришла?

- Ее принесли сюда вчера вечером, - ответила старуха, - по распоряже-

нию надзирателя. Ее нашли лежащей на улице. Она пришла издалека, башмаки

у нее совсем истоптаны, но откуда и куда она шла - никто не Знает.

Врач наклонился к покойнице и поднял ее левую РУКУ.

- Старая история, - сказал он, покачивая головой. - Нет обручального

кольца... Ну, спокойной ночи!

Достойный медик отправился обедать, а сиделка, еще раз приложившись к

зеленой бутылке, уселась на низкий стул у камина и принялась облачать

младенца.

Каким превосходным доказательством могущества одеяния явился юный

Оливер Твист! Закутанный в одеяло, которое было доселе единственным его

покровом, он мог быть сыном дворянина и сыном нищего; самый родовитый

человек едва ли смог бы определить подобающее ему место в обществе. Но

теперь, когда его облачили в старую коленкоровую рубашонку, пожелтевшую

от времени, он был отмечен и снабжен ярлыком и сразу Занял свое место -

приходского ребенка, сироты из работного дома, смиренного колодного бед-

няка, проходящего свой жизненный путь под градом ударов и пощечин, пре-

зираемого всеми и нигде не встречающего жалости.

Оливер громко кричал. Если бы мог он знать, что он сирота, оставлен-

ный на милосердное попечение церковных старост и надзирателей, быть мо-

жет, он кричал бы еще громче.


ГЛАВА II повествует о том, как рос, воспитывался и как был вскормлен

Оливер Твист.

В течение следующих восьми или десяти месяцев Оливер был жертвой сис-

темы вероломства и обманов. Его кормили из рожка. О голодном малютке-си-

роте, лишенном самого необходимого, власти работного дома доложили над-

лежащим образом приходским властям. Приходские власти с достоинством

запросили властей работного дома о том, нет ли какой-нибудь особы женс-

кого пола, проживающей в доме, которая могла бы доставить Оливеру Твисту

утешение и питание, столь для него необходимые. На это власти работного

дома ответили, что такой особы нет. Тогда приходские власти великодушно

и человечно порешили, что Оливера следует поместить "на ферму", или,

иными словами, препроводить его в отделение работного дома, находившееся

на расстоянии примерно трех миль, где от двадцати до тридцати других

юных нарушителей закона о бедных копошились по целым дням на полу, не

страдая от избытка пищи или одежды, под материнским надзором пожилой

особы, которая принимала к себе этих преступников за семь с половиной

пенсов с души. Семь с половиной пенсов в неделю - недурная сумма на со-

держание ребенка; немало можно приобрести на семь с половиной пенсов -

вполне достаточно, чтобы переполнить желудок и вызвать неприятные пос-

ледствия. Пожилая особа женского пола была человеком разумным и опытным

- она Знала, что идет на пользу детям. И она в совершенстве постигла,

что идет на пользу ей самой. Поэтому большую часть еженедельной стипен-

дии она оставляла себе, а подрастающему приходскому поколению уделяла

значительно меньшую долю, чем та, которая была ему назначена. Иными сло-

вами, она открыла в бездонных глубинах еще большую глубину, проявив себя

великим философом.

Всем известна история другого философа, который измыслил знаменитую

теорию о том, что лошадь может существовать без пищи, И он успешно дока-

зал ее, что довел ежедневную порцию пищи, получаемую его собственной ло-

шадью, до одной соломинки; несомненно он сделал бы ее чрезвычайно горя-

чим и резвым животным, если бы она не пала за сутки до того дня, как ей

предстояло перейти на отменную порцию воздуха. К несчастью для экспери-

ментальной философии той женщины, чьим заботам и покровительству был по-

ручен Оливер Твист, к таким же результатам обычно приводило применение

ее системы; потому что в ту самую минуту, когда дитя научалось поддержи-

вать в себе жизнь ничтожной долей самой непитательной пищи, по преврат-

ности судьбы, в восьми с половиной случаях из десяти, оно или заболевало

от голода и холода, или по недосмотру падало в огонь, или погибало от

удушья. В любом из Этих случаев несчастный малютка отправлялся в иной

мир, чтоб там соединиться со своими родителями, коих он не ведал в этом.

Иной раз, когда производилось особо строгое следствие о приходском

ребенке, за которым недосмотрели, а он опрокинул на себя кровать, или

которого неумышленно обварили насмерть во время стирки белья - впрочем,

последнее случалось не часто, ибо все хоть скольконибудь напоминающее

стирку было редким событием на ферме, - присяжным иной раз приходило в

голову задавать неприятные вопросы, а прихожане возмущались и подписыва-

ли протест. Но эти дерзкие выступления тотчас же пресекались в корне

после показания врача и свидетельства бидла; первый всегда вскрывал труп

и ничего в нем не находил - это было в высшей степени правдоподобно, а

второй неизменно показывал под присягой все, что было угодно приходу, -

это было в высшей степени благочестиво. Вдобавок, члены совета регулярно

посещали ферму и накануне всегда посылали бидла известить о своем прибы-

тии. Когда они приезжали, дети были милы и опрятны, а можно ли требовать

большего!

Нельзя ожидать, чтобы такая система воспитания на ферме давала ка-

кой-нибудь необычайный или богатый урожай. И в тот день, когда Оливеру

Твисту исполнилось девять лет, он был бледным, чахлым ребенком, малорос-

лым и несомненно тощим. Но природа заронила добрые семена в грудь Оливе-

ра, и они развивались себе на свободе, чему весьма способствовала скуд-

ная диета, принятая в учреждении. И, быть может, этому обстоятельству

Оливер был обязан тем, что увидел день, когда ему минуло девять лет.

Как бы там ни было, но это был день его рождения, и он проводил его в

погребе для угля - в избранном обществе двух юных джентльменов, которые,

разделив с ним основательную порку, были посажены под замок за то, что

дерзко осмелились заявить, будто они голодны, - как вдруг миссис Манн,

славная леди, возглавляющая Это учреждение, была потрясена внезапным по-

явлением мистера Бамбла, бидла, который старался открыть калитку в воро-

тах сада.

- Господи помилуй! Это вы, мистер Бамбл? - воскликнула миссис Манн,

высовывая голову из окна и искусно притворяясь чрезвычайно обрадованной.

- (Сьюзен, приведите наверх Оливера и тех двух мальчишек и сейчас же их

вымойте!) Ах, боже мой! Мистер Бамбл, как я рада вас видеть!

Мистер Бамбл был человек дородный и раздражительный; вместо того что-

бы должным образом ответить на это "чистосердечное" приветствие, он от-

чаянно тряхнул калитку, а затем угостил ее таким пинком, какого можно

было ждать только от ноги бидла.

- Ах, боже мой! - вскричала миссис Манн, выбежав из дому, ибо три

мальчика были к тому времени доставлены наверх. - Подумать только! Как

же это я могла позабыть о том, что из-за наших милых ребят калитка за-

перта изнутри! Войдите, сэр, прошу вас, войдите, мистер Бамбл, войдите,

сэр!

Хотя это приглашение сопровождалось реверансом, который мог растро-

гать сердце церковного старосты, оно отнюдь не смягчило бидла.

- Неужели, миссис Манн, вы считаете почтительным или пристойным, -

осведомился мистер Бамбл, сжимая свою трость, - заставлять приходских

должностных лиц ждать у садовой калитки, когда они являются сюда по при-

ходским делам, связанным с приходскими сиротами? Известно ли вам, миссис

Манн, что вы, так сказать, выборное лицо прихода и получаете жалованье?

- Право же, мистер Бамбл, я только сообщила коекому из наших милых

деток, которые вас так любят, что Это вы пришли, - с большим смирением

ответила миссис Манн.

Мистер Бамбл был высокого мнения о своем ораторском даровании и о

своей значительности. Он выказал первое и утвердил второе. Он смягчился.

- Ладно, миссис Манн, - ответил он более спокойным тоном, - быть мо-

жет, и так. Войдемте в дом, миссис Манн. Я пришел по делу и должен вам

кое-что сообщить.

Миссис Манн ввела бидла в маленькую гостиную с кирпичным полом, пода-

ла ему стул и услужливо положила перед ним на стол его треуголку и

трость. Мистер Бамбл вытер со лба пот, выступивший после прогулки, бро-

сил самодовольный взгляд на треуголку и улыбнулся. Да, он улыбнулся.

Бидлы в конце концов тоже люди, и мистер Бамбл улыбнулся.

- А теперь не обижайтесь на то, что я вам скажу, - заметила миссис

Манн с чарующей любезностью. - Вы совершили, знаете ли, большую прогул-

ку, иначе я бы не стала об этом упоминать. Мистер Бамбл, не выпьете ли

вы капельку?..

- Ни капли! Ни капли! - сказал мистер Бамбл, махнув правой рукой с

достоинством, но благодушно.

- Я думаю, все-таки можно выпить, - сказала миссис Манн, отметив про

себя тон отказа и жест, его сопровождавший. - Одну капельку, и немножко

холодной воды и кусочек сахару.

Мистер Бамбл кашлянул.

- Только одну капельку, - убеждала миссис Манн.

- Капельку чего именно? - осведомился бидл.

- Того самого, что я обязана держать в доме для милых малюток, чтобы

подбавлять в эликсир Даффи, когда они нездоровы, мистер Бамбл, - ответи-

ла миссис Манн, открывая буфет и доставая бутылку и стакан. - Это джин.

Я не хочу вас обманывать, мистер Бамбл. Это джин.

- Вы даете детям Даффи, миссис Манн? - спросил Бамбл, следя глазами

за интересной процедурой приготовления смеси.

- Да благословит их бог, даю, хотя это и дорого стоит, - ответила

воспитательница. - Знаете ли, сэр, я не могу видеть, как они страдают у

меня на глазах.

- Вот именно, - одобрительно сказал мистер Бамбл, - не можете. Вы

добрая женщина, миссис Манн. - Она поставила стакан на стол. - Я вос-

пользуюсь первым удобным случаем, чтобы доложить об этом совету, миссис

Манн. - Он придвинул к себе стакан. - У вас материнские чувства, миссис

Манн. - Он размешал джин с водой. - Я... я с удовольствием выпью за ваше

здоровье, миссис Манн.

И он залпом выпил полстакана.

- А теперь к делу, - продолжал бидл, доставая кожаный бумажник. - Ре-

бенку Твисту, которого окрестили Оливером, исполнилось сегодня девять

лет.

- Да благословит его бог! - вставила миссис Манн, докрасна растирая

себе левый глаз кончиком передника.

- И, несмотря на предложенную награду в десять фунтов, которая затем

была увеличена до двадцати фунтов, несмотря на чрезвычайные и, я бы ска-

зал, сверхъестественные усилия со стороны прихода, - продолжал Бамбл, -

нам так и не удалось узнать, кто его отец, а также местожительство, имя

и звание его матери.

Миссис Манн с изумлением воздела руки, но после недолгого раздумья

спросила:

- Как же тогда он вообще получил какую-то фамилию?

Бидл горделиво выпрямился и сказал:

- Это я придумал.

- Вы, мистер Бамбл?

- Я, миссис Манн. Мы даем фамилии нашим питомцам в алфавитном поряд-

ке. Последний был на букву С - я его назвал Суобл. Этот был на букву Т -

его я назвал Твист. Следующий будет Унуин, а затем Филиппе. Я придумал

фамилии до конца алфавита и, когда мы дойдем до буквы Z, снова начну с

начала.

- Да ведь вы настоящий писатель, сэр! - воскликнула миссис Манн.

- Ну-ну! - сказал бидл, явно польщенный комплиментом. - Может быть, и

так... Может быть, и так, миссис Манн.

Он допил джин с водой и прибавил:

- Так как Оливер теперь подрос и не может оставаться здесь, совет ре-

шил отправить его обратно в работный дом. Я пришел сам, чтобы отвести

его туда. Покажите-ка мне его поскорее.

- Я сейчас же его приведу, - сказала миссис Манн, выходя из комнаты.

Оливер, освободившись к тому времени от того верхнего слоя грязи,

покрывавшей его лицо и руки, какой можно было соскрести за одно умыва-

ние, - был введен в комнату своей милостивой покровительницей.

- Поклонись джентльмену, Оливер, - сказала миссис Манн.

Оливер отвесил поклон, предназначавшийся как бидлу на стуле, так и

треуголке на столе.

- Хочешь пойти со мной, Оливер? - величественно спросил мистер Бамбл.

Оливер готов был сказать, что очень охотно уйдет отсюда с кем угодно,

но, подняв глаза, встретил взгляд миссис Манн, которая поместилась за

стулом бидла и с разъяренной физиономией грозила ему кулаком. Он сразу

понял намек - кулак слишком часто оставлял отпечатки на его теле, чтобы

не запечатлеться глубоко в памяти.

- А она пойдет со мной? - спросил бедный Оливер.

- Нет, она не может пойти, - ответил мистер Бамбл. - Но иногда она

будет тебя навещать.

Это было не очень большим утешением для мальчика. Однако, как ни был

он мал, у него хватило ума притвориться, будто он с большим сожалением

покидает эти места. Ему совсем нетрудно было прослезиться, голод и дур-

ное обращение - великие помощники в тех случаях, когда вам нужно запла-

кать. И Оливер плакал и в самом деле очень натурально. Миссис Манн пода-

рила ему тысячу поцелуев и - в этом Оливер нуждался гораздо больше - ку-

сок хлеба с маслом, чтобы он не показался чересчур голодным, когда при-

дет в работный дом.

С ломтем хлеба в руке и в коричневой приходской шапочке Оливер был

уведен мистером Бамблом из гнусного дома, где ни одно ласковое слово, ни

один ласковый взгляд ни разу не озарили его унылых младенческих лет. И

все же детское его горе было глубоко, когда за ним закрылись ворота кот-

теджа. Как ни были жалки его маленькие товарищи по несчастью, которых он

покидал, - Это были единственные его друзья. И сознание своего одино-

чества в великом, необъятном мире впервые проникло в сердце ребенка.

Мистер Бамбл шел большими шагами; маленький Оливер, крепко ухватив-

шись за его обшитый золотым галуном обшлаг, рысцой бежал рядом с ним и

через каждую четверть мили спрашивал: "Далеко ли еще?" На эти вопросы

мистер Бамбл давал очень короткие и резкие ответы, так как недолговечная

приветливость, какую пробуждает в иных сердцах джин с водой, к тому вре-

мени испарилась, и он снова стал бидлом.

Оливер пробыл в стенах работного дома не более четверти часа и едва

успел покончить со вторым ломтем хлеба, как мистер Бамбл, оставивший его

на попечение какой-то старухи, вернулся и, рассказав о происходившем в

тот вечер заседании совета, объявил ему, что, по желанию совета, он дол-

жен немедленно предстать перед ним.

Не имея достаточно ясного представления о том, что такое совет, Оли-

вер был ошеломлен этим сообщением и не знал, смеяться ему или плакать.

Впрочем, ему некогда было об этом раздумывать, так как мистер Бамбл уда-

рил его тростью по голове, чтобы расшевелить, и еще раз по спине, чтобы

подбодрить, и, приказав следовать за собой, повел его в большую выбелен-

ную известкой комнату, где сидели вокруг стола восемь или десять толстых

джентльменов. Во главе стола восседал в кресле, более высоком, чем ос-

тальные, чрезвычайно толстый джентльмен с круглой красной физиономией.

- Поклонись совету, - сказал Бамбл.

Оливер смахнул две-три еще не высохшие слезинки и, видя перед собой

стол, по счастью, поклонился ему.

- Как тебя зовут, мальчик? - спросил джентльмен, восседавший в высо-

ком кресле.

Оливер испугался стольких джентльменов, приводивших его в трепет, а

бидл угостил его сзади еще одним пинком, который заставил его распла-

каться. По этим двум причинам он ответил очень тихо и нерешительно, пос-

ле чего джентльмен в белом жилете обозвал его дураком, сразу развеселил-

ся и пришел в прекрасное расположение духа.

- Мальчик, - сказал джентльмен в высоком кресле, - слушай меня. Пола-

гаю, тебе известно, что ты сирота?

- Что это такое, сэр? - спросил бедный Оливер.

- Мальчик - дурак! Я так и думал, - сказал джентльмен в белом жилете.

- Тише! - сказал джентльмен, который говорил первым. - Тебе известно,

что у тебя нет ни отца, ни матери и что тебя воспитал приход, не так ли?

- Да, сэр, - ответил Оливер, горько плача.

- О чем ты плачешь? - спросил джентльмен в белом жилете.

И в самом деле - очень странно! О чем мог плакать Этот мальчик?

- Надеюсь, ты каждый вечер читаешь молитву, - суровым голосом сказал

другой джентльмен, - и молишься - как надлежит христианину - за тех, кто

тебя кормит и о тебе заботится?

- Да, сэр, - заикаясь, ответил мальчик.

Джентльмен, говоривший последним, сам того не сознавая, был прав.

Оливер и в самом деле был бы христианином и на редкость хорошим христиа-

нином, если бы молился за тех, кто его кормит и о нем заботится. Но он

не молился, потому что никто его этому не учил.

- Прекрасно! Тебя привели сюда, чтобы воспитать и обучить полезному

ремеслу, - сказал краснолицый джентльмен, сидевший в высоком кресле.

- И завтра же, с шести часов утра, ты начнешь трепать пеньку, - доба-

вил угрюмый джентльмен в белом жилете.

В благодарность за соединение этих двух благодеяний в несложной опе-

рации трепанья пеньки Оливер, по указанию бидла, низко поклонился и был

поспешно уведен в большую комнату, где на грубой, жесткой кровати он ры-

дал, пока не заснул. Какая превосходная иллюстрация к милосердным зако-

нам Англии! Они разрешают беднякам спать!

Бедный Оливер! Он спал в счастливом неведении, не помышляя о том, что

в этот самый день совет вынес решение, которое должно было повлиять на

всю его дальнейшую судьбу. Но совет вынес решение. Оно заключалось в

следующем.

Члены этого совета были очень мудрыми, проницательными философами, и,

когда они, наконец, обратили внимание на работный дом, они тотчас подме-

тили то, чего никогда бы не обнаружили простые смертные, а именно: бед-

няки любили работный дом! Это было поистине место общественного увеселе-

ния для бедных классов; харчевня, где не нужно платить; даровой завтрак,

обед, чай и ужин круглый год; рай из кирпича и известки, где все игра и

никакой работы! "Ого! - с глубокомысленным видом изрек совет. - Нам-то и

надлежит навести порядок. Мы немедленно положим этому конец". И члены

совета постановили, чтобы всем бедным людям был предоставлен выбор (так

как, разумеется, они никого не хотели принуждать) либо медленно умирать

голодной смертью в работном доме, либо быстро умереть вне его стен. С

этою целью они заключили договор с водопроводной компанией на снабжение

водой в неограниченном количестве и с агентом по торговле зерном на ре-

гулярное снабжение овсянкой в умеренном количестве и постановили давать

три раза в день жидкую кашу, луковицу дважды в неделю и полбулки по

воскресеньям. Они сделали еще очень много мудрых и гуманных распоряже-

ний, касающихся женщин, но их нет необходимости перечислять. Они милос-

тиво согласились давать развод женатым беднякам ввиду больших издержек,

сопряженных с бракоразводным процессом в Докторс-Коммонс. И вместо того

чтобы заставлять человека содержать семью, как они делали раньше, они

отнимали у него семью и превращали его в холостяка! Трудно сказать,

сколько просителей из всех слоев общества обратилось бы к ним за пособи-

ем, имея в виду эти два последних пункта, если бы оно не было связано с

работным домом, но члены совета были люди предусмотрительные и приняли

меры против такого осложнения. Пособие было неразрывно связано с работ-

ным домом и кашей, и это отпугивало людей.

В течение первого полугодия после появления Оливера Твиста систему

применяли вовсю. Сначала она потребовала немалых расходов, ибо счет гро-

бовщика увеличился и приходилось непрерывно ушивать одежду бедняков, ко-

торая после одной-двух недель каши висела мешком на их исхудавших телах.

Но число обитателей работного дома стало таким же тощим, как и сами бед-

няки, и совет был в восторге.

Мальчиков кормили в большом зале с кирпичными стенами; в одном конце

его находился котел, и из этого котла в часы, назначенные для принятия

пищи, надзиратель, надев передник, с помощью одной или двух женщин раз-

давал кашу. Каждый мальчик получал одну мисочку этого превосходного ме-

сива - не больше, за исключением больших праздников, когда он, кроме то-

го, получал две с четвертью унции хлеба. Миски никогда не приходилось

мыть. Мальчики скоблили их ложками, пока они не начинали снова блестеть;

покончив с этой операцией (которая никогда не отнимала много времени,

так как ложки были почти такой же величины, как миски), они сидели, впи-

ваясь в котел такими жадными глазами, словно собирались пожрать кирпичи,

которыми он был обложен, и занимались тем, что жадно обсасывали себе

пальцы в надежде найти крупицы каши, случайно на них оставшейся. Мальчи-

ки обычно отличаются прекрасным аппетитом. Оливер Твист и его товарищи

на протяжении трех месяцев терпели муки, медленно умирая от недоедания;

наконец, они стали такими жадными и так обезумели от голода, что один

мальчик, который был рослым для своих лет и не привык к такому положению

вещей (его отец содержал когда-то маленькую харчевню), мрачно намекнул

товарищам, что, если ему не прибавят миски каши per diem, он боится, как

бы случайно не съесть ночью спящего с ним рядом тщедушного мальчика.

Глаза у него были дикие, голодные, и дети слепо ему поверили. Посовето-

вались; был брошен жребий, кому подойти в тот вечер после ужина к надзи-

рателю и попросить еще каши. И жребий выпал Оливеру Твисту.

Настал вечер; мальчики заняли свои места. Надзиратель в поварском на-

ряде поместился у котла; его нищие помощницы расположились за его спи-

ной. Каша была разлита по мискам. И длинная молитва была прочитана перед

скудной едой. Каша исчезла; мальчики перешептываГЛАВА III рассказывает о том, как Оливер Твист едва не поступил на

место, которое оказалось бы отнюдь не синекурой

В течение недели после совершения кощунственного и позорного преступ-

ления - просьбы о добавочной порции - Оливер сидел взаперти в темной и

пустой комнате, куда его заключили по мудрому и милосердному расп