Реферат: О франце Кафке писали много, будут писать еще больше

ЗУЛЬФА ОГАНЯН ЕРЕВАНСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ


ГРАФИЧЕСКОЕ ВИДЕНИЕ МИРА В ТВОРЧЕСТВЕ ФРАНЦА КАФКИ


О Франце Кафке писали много, будут писать еще больше. Так всегда бывает с провидцами, которые предвосхитили будущее, взглянув на него со столь необычной точки, которая, конечно же, была для них естественной. Кафка предчувствовал и нынешний хаос, и половодье зла, которое наступило уже при его жизни и продолжалось с еще большим накалом после его смерти. Недолгая жизнь Кафки (1883-1924) вместила в себя и Первую мировую войну, и революцию в России и дала обильную пищу для его предвидений. О творческом методе Кафки писали литературоведы и такие крупные писатели, как В.Набоков, Ж.-П.Сартр, Б.Брехт, Г.Маркес, М.Кундера и другие. Прожив свою 40-летнюю жизнь в двух красивейших городах Европы – Вене и Праге, Кафка создает мир, который не только красивым, но сколько-нибудь уютным не назовешь. Много писали о «двоемирии» художника, которого недовольство окружающей действительностью влечет в мир причудливой мечты и фантазии. Но «кафкианский мир» - это особый взгляд художника-графика, сквозь подцвеченную и пышную окружающую реальность, подобно ренген-лучам, проникающий в остов города, человека, его внутреннего мира, общественных отношений. Мир Кафки в основном лишен цвета и запаха, в нем главенствуют четкие линии, точные в своей беспощадности, рассекающие видимость ради выявления истинной сущности описываемого. И вовсе не только потому Кафка создавал этот мир, чтобы показать одиночество человека в бездушном мире, несаправедливые социальные отношения и пр., просто он так видел реальность, и это в какой-то мере сближает его с особой пронзительной гротескной иронией австрийской литературы ХХ века – с Р.Музилем, Э.Канетти, Г.Майринком, Л.Перуцем и др.

Я не хочу носить в себе свои кошмары, я ставлю спектакли, чтобы делиться ими со зрителем, признавался некий современный японский режиссер. А в первой половине XIX века Ч.Диккенс писал, что только в толпе, в гуще большого города может потерять свои призраки, избавиться от них. И Кафка, который очень мало публиковался при жизни и даже велел своему другу и душеприказчику Максу Броду уничтожить рукописи после его смерти, тем не менее не мог не поделиться с нами своим особым видением вещного и духовного мира, позволив тем самым заглянуть в то, что было открыто только ему. «Не обманывайся: не эта последняя лампа вдруг стала давать больше света – просто темнота вокруг нее углубилась в саму себя», - это один из применимых к методу Кафки афоризмов немецкого поэта Пауля Целана1 (1920-1970), покончившего с собой в приступе душевной болезни.

О сложных философских символах и многозначных метафорах Кафки стоит поговорить особо. Но что представляется нам совершенно очевидным – это четко, графически очерченный мир, где линии определенны, соотнесены друг с другом и превращают описание в один совершенный по своей продуманности рисунок. Вот малоизвестная новелла «Исследования одной собаки». В «бестиарии» (так называются рассказы, когда они ведутся от имени животных) главное – музыка, звучащая даже тогда, когда безмолвствует стая. Вот как это описывает Кафка: «Все, все в них было музыкой – даже то, как поднимали они и опускали свои лапы, как держали и поворачивали голову, как бежали и как стояли, как выстраивались относительно друг друга, взять хотя бы тот хоровод, который они водили, когда каждый последующий пес ставил лапы на спину предыдущего и самый первый, таким образом, гордо нес тяжесть всей стаи, и когда они из своих простертых по земле тел составляли замысловатые фигуры, никогда не нарушая рисунок...»2

Нам кажется, все дело в ракурсе, избранной для обозрения точке, ибо больной Кафка видел мир или из балкона санатория, или из окна страхового общества, где служил или делал вид, что служит, под началом либерального директора. Сам он писал одной из своих избранниц, Милене Есенской, что видит из окна лишь одноэтажное строение и может всматриваться в него часами. Кстати, писатель, принижающий любовь, пишущий о ней сухо, с неприязнью, даже как будто с отвращением, выражает высокий накал поэтических чувств в «Письмах Милене»3, о котором могут мечтать самые искусные мастера слова. Здесь он не скован ни условной композицией романа или новеллы, ни вычерчиванием рисунка идеи как таковой, ни характером того или иного персонажа. Но даже в этих поэтичнейших письмах мы видим четкую графичность обстановки и даже видений художника. Ответные письма Милены разрывают туманные завесы, и он видит движения стана, рук, быстрые и решительные, но письмо вспыхивает пламенем, едва только он хочет видеть ее лицо. «Иногда у меня такое впечатление, что у нас с Вами общая комната с двумя дверьми, расположенными друг против друга, каждый держится за ручку, и чуть у одного дрогнут ресницы, как другой уже выскальзывает в дверь...»Даже в мечтах та четкая планировка, которая в романах все делает еще более ирреальным.

В романе «Процесс» суд размещен на чердаке, рядом с сохнущим бельем. Рисунок необычный, но все же это рисунок, одномерный, сухой, лишенный жизненной полнокровности. Не родимый ли дом напоминает ему он, не образ ли жестокого, постоянно подавляющего Кафку, отца? Кстати, образ отца суровой нитью прошивает все творчество писателя, презрение и гнев отца (или других персонажей) приговаривают героев к смерти и в «Процессе», и в новеллах «Превращение» и «Приговор». Не останавливаясь на романе «Процесс», мы не в силах тем не менее не отвести мнение Милана Кундеры о том, что идущий на казнь герой замечает поэзию в мире, окна, открывающиеся во внешний мир: сидящий на ящике человек читает газету, два мальчика качаются на тачке, болезненного вида девушка в ночной кофточке набирает воду. Разумеется, это быт более реальный, чем описанные в романе фантасмагории, но тоже остается в рамках бледного, размытого рисунка. В этом убогом фоне для казни трудно усмотреть поэзию, просто Кафка со свойственной ему суховатой точностью описывает без прикрас реалии быта. «Кафка не знал, что ему угрожает бессмертие», - писал тот же Милан Кундера. Не знал, но предвидел, и именно поэтому, распределяя скудный ресурс оставляемых ему болезнью сил, решил не тратить их на семейную жизнь, а оставить для творчества. Об этом он сам довольно явственно говорит в «Письмах Милене», признаваясь также, что не очень категорически велел Броду уничтожить его творения.

В рассказе «Превращение»4 все действие происходит в квартире коммивояжера Грегора Замзы, внезапно ставшего насекомым, которое оказалось между тремя дверьми квартиры и тремя членами своей семьи.Кстати, сам рассказ тоже состоит из трех частей, это своего рода триптих. Блистательный Владимир Набоков в своих «Лекциях по зарубежной лимтературе»5 отмечает, во-первых, что насекомое, в которое превратился Грегор Замза, не является тараканом (а ему можно поверить, ему, профессиональному знатоку насекомых). А во-вторых, Набоков пытается выстроить психологический ряд: в насекомом сохранились те человеческие качества, которые утрачены людьми. Но не потому ли стал насекомым герой, совершая изо дня в день одни и те же операции и движения, видя одни и те же лица и очертания интерьеров как дома, так и на работе, ибо не имел времени ни на что, кроме иссушающего существования. И это все выражено точным сухим языком, не оставляющим ни проблеска надежды, но зато задающим потомкам столько задач и загадок, всю непостижимую аллегоричность мира Кафки. «Язык Кафки - это язык канцелярии: точный, строгий и беспощадный. Главная его сила в безличности, более того, в безликости, за которой стоит простой человеческий ужас»6, - отмечает Д.Затонский. И с ним перекликаются слова Мишеля Фуко о том, что «человек – это изобретение недавнего времени, и конец его, может быть, уже близок... Человек изгладится, как песчаное изображение на морском пляже». И это при том, что Кафка не пытается запугать читателя, он всего лишь предлагает посмотреть на мир его глазами, не на созданный его воображением мир, а на тот, который проступает под определенным ракурсом видения. Ведь в Кафке нет ничего нарочитого, лишь протокольная запись наблюдений, которая позволяет ему постичь что-то в своей душе и обрести новые литературные объекты для описаний, аналитического расчленения явлений и последующего синтезирования. Следит художник за жизнью людей, представляющей собой сплошное копошение, и испытывает к происходящему сложные чувства. Мы бы даже выдвинули некий парадокс: Кафка чувствует боль за человека, но в его отношении к нему нет сочувствия и участия. Боль неизбежна, она не зависит от воли или сознания человека, но не достоин сочувствия тот, кто вместе с ему подобными создал и систему, и отношения, и институты, и даже чувства превратил в некую удручающе гротескную карикатуру. И Кафка абстрагируется от человечества, взяв на себя особое надмирное летописание, прочерчивая «простой и скучный путь земной», где терпят поражение войны, революции, государства, не сознавая того и продолжая свое бессмысленное копошение.

Можно привести несколько не связанных друг с другом цитат людей различного уровня из разных веков и стран. Они усеченные, эти цитаты, но они об одном и том же – о поиске человека и отчуждении от него:

«Прощайте, люди, жалкие, кривляющиеся обезьяны».(Герой Вс.Гаршина в предсмертной записке). Нечто подобное оставил, покончив с собой, малоизвестный русский поэт, эмигрировавший во Францию после Октябрьской революции:

«Оставляю этот мир жестоким,

Ярким, сильным, наглым – остальным».

«Я человека потерял с тех пор, как всеми он потерян» (Б.Пастернак).

«Трудно защищать идеал человека среди людей».(Ромен Гари).

Не вдаваясь в дальнейшие рассуждения и домыслы, вернемся к графическому изображению мира в неоконченном романе «Замок»7, последнем шедевре Франца Кафки, сложном, спорном, непонятном и влекущем. «Выходя, К. обратил внимание на темный портрет в темной раме, висевший на стене. Он заметил его и раньше, со своего тюфяка, но издали не разглядел как следует и подумал, что картина была вынута из рамы и осталась только черная доска. Но теперь он увидел, что это был портрет, поясной портрет мужчины лет пятидесяти. Его голова была опущена так низко, что глаз почти не было видно и четко выделялся только высокий выпуклый лоб да крупный крючковатый нос. Широкая борода, прижатая наклоном головы, резко выдавалась вперед. Левая рука была запущена в густые волосы, но поднять голову кверху никак не могла.»

Молодой Г.Маркес признавался, что Кафка убедил его писать неправдоподобно. Но тут скорее правдоподобие, похожее на раблезианское. Помните, у Рабле на картинах изображены лицо человека, проигравшего тяжбу, или слуги, ищущего хозяина. Или того пуще: как зять Терей лишил девственности Филомену и отрезал ей язык, чтобы она молчала. Над этим мы смеемся от души. Однако смеяться над кафковскими героями трудно, все они удручающе серьезны и лишь фиксируют увиденное. И отмечают: «в главной башне Замка было что-то безумное, будто какой-то унылый жилец пробил крышу и высунулся наружу для всеобщего обозрения.» За сим следует графический рисунок часовни с пристройкой наподобие амбара в саду, обнесенном решеткой. Гротеск и контрасты сопровождают нас повсюду. Так, в комнате, куда попал К., в огромной деревянной лохани величиной с двуспальную кровать мылись двое мужчин, у дверей стирали, но бледный нежный свет падал из окна, придавая платью полулежащей в кресле женщины шелковистый отблеск. Где мог писатель вместе со своим героем подсмотреть такое? И чем подробнее и точнее описывает художник дома, пристройки, дворы, ведущие к Замку, одежду встретившихся ему людей, тем безжизненнее и эфемернее становится мир, куда забросила судьба незадачливого землемера. Лишен плоти и крови он сам, его откуда-то взявшиеся помощники, подруга Фрида, семья Варнавы, Кламм и все, что окружает героя. В «Замке» описание бесчисленных домов, дверей, коридоров, пристроек, очевидно, символизирует замкнутость жизни, из которой лишь кажется, что можно выбраться в другой мир и приблизиться к цели – вожделенному Замку, близкому, но недостижимому. Человек, и особенно художник – вечные пораженцы, и изменить тут что-либо невозможно. Остается лишь неосознанно-горестное мельтешение придавленных обстоятельствами героев, готовых на заклание, предназначенных к нему вечных жертв, топчущихся на месте, пока их не настигнет избавительница – смерть.

Вернемся к письмам Милене и светлому чувству, которым они проникнуты. Он пишет их в основном из пансиона в Меране, и описания тут более поэтичны: «...балкон моей комнаты утопает в зелени, обвит, захлестнут цветущими кустами... Ящерицы и птицы, несуразные знакомцы, навещают меня; о, я бы так хотел подарить Вам Меран...» И буквально задыхается от счастья, получив начертанный карандашом план ее квартиры – «оно меня осчастливило».

В письме он пересказывает ей свой сон, кафкиански смутный, расплывчатый и все же по рисунку вполне определенный – прямоугольный парк отделяет их дома, Милена живет в невысокой вилле с красивой простой сводчатой каменной лоджией впереди, где накрыт стол, за который сел вошедший муж, но Милена сидела далеко и «осталась лишь голубовато-белым, расплывающимся, призрачным пятном» с раскинутыми руками. И лишь раз откровенность прорывает этот архитектурно-четкий рисунок реальных снов и снов наяву, и перед нами мелькают как бы кадры из фильма, полного восторженно-чистого любовного упоения: «...поскольку я тебя люблю, люблю весь мир, а весь мир – это и твое левое плечо – нет, сначала было правое,.. но и левое плечо тоже, и твое лицо над моим в лесу, и твое лицо под моим в лесу, и забвенье на твоей полуобнаженной груди.» И это пишет Кафка, герои которого совокупляются на полу, подчас изгаженном лужицами пролитого пива.

И еще. Есть разные способы самопознания, обретения своего «я» и через него человеческой судьбы, облика всего человечества. Невозможно отказаться от соблазна процитировать строки современного канадского поэта Джо Розенблата:


есть в этом мире колодец; на поверхность

его выплывают

наши лица, когда мы склонимся над ним:

будто это сон, из которого можно вернуться

будто зеркало, через которое приходишь к

себе.8


Бесконечные двери в «Замке» не ведут куда следует, да и вообще никуда не ведут Человек (герой) бессилен перед нагромождением вещей, и двигается точно сомнамбула, не находя выхода. К. в романе в постоянном движении, но это движения марионетки, управляемой некой равнодушно-злой силой. Поэтому мертвенно-статичны графические очертания. «Он стал искать дверь в комнату... двери все походили одна на другую... найти нужную дверь не удалось. Но ему казалось, что он запомнил, в каком месте коридора была та дверь, и решил открыть одну из комнат, которая, по его мнению, могла оказаться именно той, какую он искал». Тщетно. Бессознательно-хаотичные движения ведут попросту в иную алогичную конструкцию, где опять-таки четко, как на рисунке, расположены огромная кровать, ночной столик, лампа на поле, а рядом дорожный саквояж.

Незаконченный роман подходит к концу, и мы опять попадаем в контору, где стоят пюпитр и несгораемый шкаф, гардероб, заполнявший комнату в длину и ширину, оттоманка. Затем горница с косыми потолочными балками, освещенная одним огарком свечи...

Вот уж поистине «ночь, улица, фонарь, аптека – аптека, улица, фонарь».

Яркое красочное пятно появляется в рассказе «Сельский врач»9, но это уже из сферы отвратительных химер. Это ярко-розовая рана, вся кишащая червями, на боку у мальчика, к которому укладывают, предварительно раздев, врача. Последнему удается сбежать, но голый, всеми заброшенный, обманутый, он все равно обречен. Стоит ли после этого двигаться вообще? Тусклый мир сам по себе, а человек равно выталкивается отовсюду, всем чужой, всеми нелюбимый, в ожидании своего приговора.

Кафка страдал, когда слушатели его неизданных произведений хохотали, считая, что он пишет о смешном. А вот «Из разговоров Густава Яноуха с Францем Кафкой»10. Музыкант и литератор Г.Яноух записал свои беседы с Кафкой, который так определил свою манеру письма: «...говорит обо мне так, словно я конструктор. На самом же деле я лишь очень посредственный, неумелый копировщик. ...утверждает, что я втискиваю чудеса в обычные происшествия. Это, разумеется, глубокая ошибка с его стороны. Обычное – уже само по себе чудо! Я только записываю его. Возможно, я немного подсвечиваю вещи, как осветитель на полузатемненной сцене. Но это неверно! В действительности сцена совсем не затемнена. Она полна дневного света. Поэтому люди зажмуривают глаза и видят так мало.» «Сон – дружеский визит смерти», а Кафка страдает бессонницей, ибо у него страх перед этим визитером. И считает, что искусство это не гладить вещи, а хватать их. Поэтому о Бодлере высказался так: «Поэзия – болезнь. Сбить температуру еще не значит выздороветь. Напротив! Жар очищает и просветляет.» И предсказал будущее Германии: ее храм – это прусский генеральный штаб.

Стремление к ясности и точности изображения сливается у Кафки со стремлением к истине. Но как достичь ее? Абсолютное всегда недосягаемо. Но есть в искусстве идеал для каждого художника. Он есть и у Франца Кафки. И он заявляет смиренно внимающему ему Яноуху: «Истинная реальность всегда нереалистична. Поглядите на ясность, чистоту и правдивость китайской цветной гравюры на дереве. Уметь бы так говорить!»

Но через форму, рисунок, многозначные метафоры сегодняшний читатель все же находит дорогу к содержанию произведений Кафки. Каждый находит ее по-своему. Проторенные дороги в искусстве – это уже профанация его. И причинно-следственные связи – прерогатива науки, истинное искусство всегда лежит за гранью познания, интеллектуального постижения, сухой рационалистичности. Приоткрытая дверь порой позволяет увидеть больше, чем настежь распахнутые створки двойных дверей. Разглядеть краешек тайны, домыслить невысказанное, задуматься над непостижимой силой искусства, укравшего у богов их могущество и силу, проклятого и возвеличенного навеки.

1 ИЛ 2005#4 c.244

2 Ф.Кафка. Исследования одной собаки. Орбита, Московский филиал, 1990, с.9

3 Ф.Кафка. Замок. М. Издательство политической литературы 1991, с.459-545

4 Указ. изд. с. 292-338

5 В.Набоков. Лекции по зарубежной литературе М. Издательство «Независимая газета» 1998

6 Указ. изд. с.4

7 Указ.изд. с.15-281

8 Иностранная литература # 11/2006 с.109

9 Указ.изд. с. 364-370

10 Указ.соч. с.545-568