Реферат: Размещение текста на странице соответствует оригиналу

-- Размещение текста на странице соответствует оригиналу --


Кориолан 1931—1932


I. Триумфальный марш


Камень, бронза, камень, сталь, камень, лавры,

звон подков По мостовой.

И знамена. И фанфары. И столько орлов.

Сколько? Сочти. И такая давка.

В этот день мы не узнавали себя, не узнавали

Города.

Столько народу на этой дороге, к храму приводит

эта дорога. Столько ждущих, сколько ждущих? Не все ли равно,

если столько много.

Идут? Пока нет еще. Только вдали орлы. Да еще

фанфары

Вот они. Наконец. А он?
Природное бодрствование нашего Я есть восприятие.
Мы можем ждать на стульях, держа сосиски.
Что прежде всего? Ты видишь? Это

5 800 000 винтовок и карабинов, 102 000 пулеметов,


28000 минометов,

53000 полевых и тяжелых орудий,
Неизвестно, сколько снарядов, мин и взрывателей,
13 000 аэропланов
24 000 авиационных моторов
50000 артиллерийских упряжек,
потом 55 000 интендантских фур,

11 000 полевых кухонь,

1150 полевых пекарей.


Сколько же все это длится. Не видно его? Нет,

Идут капитаны гольф-клуба, а это скауты,

А вот societé gymnastique de Poissy 22,

А вот и лорд-мэр с членами гильдии. Вон,

Смотри, это он, смотри:

Нет вопросительности в глазах

И в руках застывших над гривой коня,

Но в глазах ожидание, пристальность, воспринимание,

безразличие.

О скрытое под крылом голубя, скрытое в груди

черепахи,

Под пальмой в полдень, под бегущей водой

В недвижный миг текучего мира. О скрытое.


Вот они направляются к храму. Приносят жертву.

Вот девственницы выходят с урнами, в этих урнах

Прах

Прах

Прах праха, и снова

Камень, бронза, камень, сталь, камень, лавры,

звон подков По мостовой.


Вот все, что мы видели. Но сколько орлов!

И сколько фанфар!

(На Пасху мы не поехали за город u потому отвели Маленького Сирила в церковь. Он услыхал

колокольчик И громко сказал: разносчик.)

Не бросай сосиску,


Она еще пригодится. Он ловкий. Простите,

Нет ли у вас огонька?

Огонь

Огонь

Et les soldats faisaent la haie? ILS LA FA1SAENT. 23


II. Муки государственного мужа


Возвещай что мне возвещать!

Всякая плоть — трава, включая

Награжденных Орденом Бани, Рыцарей Британской

Империи, Кавалеров, О! Кавалеров! Ордена Почетного Легиона,

Ордена Черного Орла (I и II класса)

И Ордена Восходящего Солнца.

Возвещай возвещай что мне возвещать!

Первым делом создать комитеты:

Консультативные, постоянные, тайные советы,

комиссии, комитеты и подкомитеты. Одного министра хватает на многие комитеты.

Что мне возвещать?

Артур Эдвард Сирил Паркер назначен телефонистом

С окладом фунт десять шиллингов в неделю, за год

службы надбавка пять шиллингов

До предела два фунта десять; к Рождеству наградных

тридцать шиллингов Плюс недельный отпуск годично.

Образован комитет для назначения инженерной

комиссии

По вопросу о Водоснабжении

Создана комиссия

Общественных Работ, главным образом

для перестройки фортификации. Создана комиссия

Для переговоров с комиссией вольсков

О вечном мире: оружейники и кузнецы

Избрали Объединенный комитет протеста против

сокращения заказов.

Меж тем стража играет в кости при всех воротах,

А лягушки (О Мантуанец) квакают мирно в болотах







Вспыхивают на миг светляки при свете зарницы

А что возвещать?

О мать родная

Boт ряд семейных портретов, тусклых бюстов, все

поразительно римские Поразительно схожие между собой, одного за другим

освещает

Потный зевающий факельщик.

О скрытое под... Скрытое под...

Где лапка голубя опустилась и сжала на миг, На недвижный миг отдыха в полдень, ветку

под верхними ветками полуденного тенистого дерева Под перышком на груди, что вздрогнуло

от послеполуденного дуновенья Там цикламен расправляет крылья, там вьюнок

свисает над дверью

О родная (нет среди этих бюстов, на всех есть

точные надписи)

Я усталая голова среди этих голов

Крепких шей, способных носить их

Крепких носов, рассекающих воздух

Родная

Да не будет нас, чтобы скоро, чуть не сейчас же,

вместе,

Если закланья, посвященья, приношенья, моленья Соблюдены

Да не будет нас

О скрытое

Скрытое в недвижном полудне, в тихой квакающей

ночи.

Приходят, ударив крылом, как летучая мышь, мерцая,

словно светляк,

«Возвышаясь и падая, увенчаны прахом», малые

существа,

Малые существа тонко стрекочут во прахе, в ночи.

О родная

Что мне возвещать?

Мы требуем комиссии, представительной комиссии, комиссии по расследованию

^ ОТСТАВКА ОТСТАВКА ОТСТАВКА

Из
^ ПОПУЛЯРНОЙ НАУКИ О КОШКАХ,
НАПИСАННОЙ СТАРЫМ
ОПОССУМОМ

1939







Песнь Желейных Кошек



Желейные Кошки — все как одна Покинут на ночь родной квартал: Желейная светит сегодня Луна, Сегодня у кошек Желейный Бал.


Желейные Кошки черны и белы. Желейные Кошки хитры и умны, Желейные кошки довольно малы, Зато изумительно сложены. Желейные Кошки отнюдь не серы. Желейные Кошки — высший свет, Желейные Кошки ценят манеры

И любят музыку и балет.


Желейные Кошки всегда учтивы, Желейные Кошки глядят на вас Ласково, вежливо, терпеливо

Парой загадочных лунных глаз.




Желейные Кошки премило воют —

Их слушать приятней, чем соловья; Желейные Кошки мордочки моют

И когти сушат после мытья.


Желейные Кошки вертки и прытки,

Они умеют водить хоровод,

И прыгают, словно дергун на нитке,

И ловко танцуют вальс и гавот.

Днем Желейные Кошки унылы,

Днем они почти не видны,

Они берегут балетные силы

Для танцев при свете Желейной Луны.


Желейные Кошки белы и черны,

Желейные Кошки невелики;

В черную бурную ночь без луны

Они забираются на чердаки.

А днем, если солнце начнет палить,

Они засыпают — все до одной, —

Чтобы при полном параде открыть

Желейный Бал под Желейной Луной.

Второзаконие

Кот по прозванию Второзаконие

Стал достояньем молвы и истории, Когда еще помнили о церемонии

Вступленья на трон королевы Виктории.

Он прожил одиннадцать жизней подряд

И пережил трижды одиннадцать жен,

И нажил премного пра-пра-правнучат,

И жив, и на солнышке греется он. Завидев ого, старичок старожил

Глядит изумленно, еще изумленнее Бормочет: «Позвольте... Но, право, нет сил

Поверить... Но это же вижу я сам...

О боже!

Похоже...

А может быть, все же поверить глазам...

Ведь право же, это же Второзаконие!»


Второзаконие располагается

Среди мостовой на дороге к базару;


Сначала машины ему удивляются,

Потом направляются по тротуару. Бычки помычат, а овечки поблеют,

Но гуртовщики их погонят в обход: Второзаконие косточки греет —

Кто потревожить такого дерзнет? Разве какие-нибудь посторонние...

И снова твердит старичок старожил:

«Позвольте... но как же... ведь, право, нет сил

Поверить... я, верно, рассудка лишаюсь...

Похоже...

О боже!

А может быть, все же я не заблуждаюсь,

И весь этот шум из-за Второзакония!»


Второзаконие после обеда

Дремлет в таверне «Лиса и кувшин».

Если в углу разгорится беседа,

Или же кто из подпивших мужчин

Заявит: «Пора бы еще по одной!» —

То тут же владелица багроволицая Привстанет и скажет: «Ступайте домой,

Не то я сейчас же пошлю за полицией!»

Что возражать? Нет резона резоннее,

И люди уходят, а наш старожил Бормочет себе: «Ну, поди ты, нет сил...

О боже!.. и ноги дрожат, как нарочно...

А все же...

Похоже,

Что я еще в силах пройти осторожно

И не наткнуться на Второзаконие!»

^ Шимблшенкс: железнодорожный кот

Ровню в полночь на вокзале проводницы зашептали:

Где же он? Куда он мог улизнуть?

На пути Ночной Почтовый, к отправлению готовый, Но без Шимбла мы не пустимся в путь! — Пошептавшись, проводницы начинают суетиться,

По вокзалу вверх и вниз понеслись.

— Шимбл! Шимбл! Где ты? Где ты? Тут он? Там он?

Нету! Нету!

Шимблшенкс, Шимблшенкс, отзовись! —

Прозвенел второй звонок, проводницы сбились с ног. Только кто это шагнул на перрон?

В ноль часов пять минут Шимблшенкс тут как тут — Он обследовал багажный вагон.

Зажегся зеленый кошачий глаз:

В пути не будет аварии.

Ночной Почтовый идет на север

Северного полушария!


Скажем прямо, славный Шимбл — путевой удачи

символ,

На Почтовом он главнее всех.

Он заглянет к машинисту, он проверит, всюду ль чисто,

Прекратит излишний гомон и смех.

Если что-нибудь случится, он доложит проводнице

И поможет всем, чем может помочь

Он появится в багажном, где зевают с видом важным

Кладовщик и ревизор всю ночь.

По вагонным коридорам Шимблшенкс идет дозором,

В полутьме горит зеленый глаз.

На Ночном Почтовом сонном он пройдет по всем

вагонам — Первый класс, второй и третий класс.

Всю ночь напролет удивительный кот

Дежурство несет старательно. Поэтому на Почтовом Ночном

Все всегда замечательно!


И к дежурному наш кот подойдет,

А на остановке в Лидсе к полисмену обратится,

Что-то спросит и на что-то кивнет.

Вы смотрели пятый сон и не видели, как он

В Эпилби ходил на вокзал,

Но зато уже в Карлайле вы не спали и видали,

Как он дамам выходить помогал.

И вам на прощание Шимблшенкс Пушистым хвостом махнет,

И вы скажете вдруг: — До свиданья, мой друг, Железнодорожный кот!



На Почтовом пассажира ждет отдельная квартира

С его именем на планке дверной.

Он уснет на новоселье в изумительной постели,

Так и блещущей своей белизной.

И чего тут только нет — белый свет и синий свет,

Рычажок, чтоб вызывать ветерок,

Умывальничек с тарелку и железочка со стрелкой,

Чтоб закрыть окошко, если продрог.

Проводница постучится и узнает проводница,

Крепкий ли вы пьете утром чай,

А за ней стоящий кот только усом поведет,

Будто здесь он просто так, невзначай.

И вот одеяло на вас до глаз,

И вы в темноте — так вот

Пускай опасенья не гложут вас,

Что мыши во сне потревожат вас —

Об этом заботится Шимблшенкс, Железнодорожный кот.

Так всю ночь он начеку, лишь порой хлебнет чайку, Может, даже с каплей вина,

Да порой обронит вздох и поищет в шерсти блох.

И опять нагоны, ночь, тишина.

Поезд первым сном окутан, между тем платформа

Лутон.



^ ЧЕТЫРЕ КВАРТЕТА 1936—1942




Бёрнт Нортон 24


Хотя логос присущ всем, большинство людей живет, как если бы у них было собственное ра­зумение всего.

Гераклит


Путь вверх и путь вниз — один и тот же путь.

Гераклит
I

Настоящее и прошедшее,

Вероятно, наступят в будущем,

Как будущее наступало в прошедшем.

Если время всегда настоящее,

Значит, время не отпускает.

Ненаставшее — отвлеченность,

Остающаяся возможностью

Только в области умозрения.

Ненаставшее и наставшее

Всегда ведут к настоящему.

Шаги откликаются в памяти

До непройденного поворота

К двери в розовый сад,

К неоткрытой двери. Так же

В тебе откликается речь моя


Но зачем

Прах тревожить на чаше розы,

Я не знаю

Отраженья иного Населяют сад. Не войти ли?

— Скорее, — пропела птица, — найди их, найди их

За поворотом. В первую дверь

В первый наш мир войти ли, доверясь

Песне дрозда? В первый наш мир.

Там они, величавые и незримые

Воздушно ступали по мертвым листьям

В осеннем тепле сквозь звенящий воздух,

И птица звала, как будто в ответ

Неслышимой музыке, скрытой в кустах,

И взгляды невидимых пересекались,

Ибо розы смотрели навстречу взглядам.

У них в гостях мы были хозяева

И двигались с ними в условленном ритме

Пустынной аллеей взглянуть на пустой

Пруд, окруженный кустами букса.

Сух водоем, сух бетон, порыжел по краям,

А ведь он был наполнен водою солнца,

И кротко, кротко вздымался лотос,

И сверкала вода, напоенная сердцем света,

И они были сзади нас и отражались в воде.

Но надвинулась туча, и пруд опустел.

— Спеши, — пела птица, — в кустарнике прячутся

дети, Затаив дыхание вместе со смехом.

—Спеши, спеши, — говорила птица, — ведь людям Труднее всего, когда жизнь реальна.

Прошедшее, как и будущее,

Ненаставшее и наставшее,

Всегда ведут к настоящему.


II


Пристал сапфир, прилип чеснок,

В грязи по ось ползет возок, Поскрипывает дерево.

В крови вибрирует струна,

И забывается война

Во имя примирения.

Пульсация артерии

И лимфы обращение

Расчислены круженьем звезд

И всходят к лету в дереве

А мы стоим в свой малый рост

На движущемся дереве

И слышим, как через года

Бегут от Гончих Псов стада,

Бегут сейчас, бегут всегда

И примиряются меж звезд.


В спокойной точке вращенья мира. Ни сюда,

ни отсюда,

Ни плоть, ни бесплотность; в спокойной точке ритм, Но не задержка и не движенье. И не зови остановкой Место встречи прошлого с будущим. Не движенье

сюда и отсюда,

Не подъем и не спуск. Кроме точки, спокойной точки, Нигде нет ритма, лишь в ней — ритм.

Я знаю, что где-то мы были, но где мы были, не знаю, И не знаю, как долго: во времени точек нет.


Внутренняя свобода от житейских желаний, Избавленье от действия и страдания, избавленье

От воли своей и чужой, благодать

Чувств, белый свет, спокойный и потрясающий,

Поз движенья Erhebung 25, сосредоточенность

Без отрешенности, истолкование

Нового мира и старого мира, понятных

В завершении их неполных восторгов,

В разрешении их неполных кошмаров.

Но учти, узы будущего и прошедшего

Сплетенных в слабостях ненадежного тела,

Спасают людей от неба и от проклятия,

Которых плоти не вынести,.

В прошлом и в будущем Сознанью почти нет места.


Сознавать значит быть вне времени,

Но только во времени помнится

Миг в саду среди роз.

Миг в беседке под гулом ливня,

Миг сквозняка при курении ладана, —

Только между прошедшим и будущим.

Только времени покоряется время.


III


Здесь исчезают чувства

Во времени между концом и началом

В тусклом свете: не в свете дня —

Тот сообщает предмету прозрачный покой

Наделяет тень эфемерной прелестью

Намекает неспешностью на неизменность.

Не во мраке ночи — тот очищает душу

Ощущенья лишает опоры

Отрешает любовь от сует.

Не избыток и не пустота. В мерцаньи

Изношенные напряженные лица

Пустяком отвлеченные от пустяков

Прихотливо лишенные выраженья

Цепенеют в напыщенной вялости

Люди и клочья бумаги в холодном ветре

Который дует к началу и после конца

Влетает в нечистые легкие

И вылетает наружу. Ветер.

Время между концом и началом.

Извержение отлетающих душ

В блеклый воздух; они, закоснелые в спячке

Попали на ветер, сверлящий холмы

Лондона, Хемпстед и Кларкенуэлл,

Кемпден, Патни и Хайгейт,

Примроуз и Ладгейт. Но нет,

Нет мрака в этом щебечущем мире.

Спустись пониже, спустись

В мир бесконечного одиночества,

Недвижный мир не от мира сего.

Внутренний мрак, отказ

И отрешенность от благ земных,

Опустошение чувств,

Отчуждение мира грез, Бездействие мира духа —

Это один путь, другой путь — Такой же, он не в движении,

Но в воздержании от движения

В то время, как мир движется, Влекомый инстинктом, по колеям Прошлого или будущего.


IV


Время u колокол хоронят день,

На солнце надвигаются туча и тень.

Повернется ли к нам подсолнух?

Сиро

Приникнет ли к нам вьюнок?

Кротко

Примут ли нас под свою сень

Ветви тиса? Уже крыло зимородка

Ответило светом свету, умолкло, и свет далек,

В спокойной точке вращенья мира.

V

Слова, как и музыка, движутся

Лишь во времени; но то, что не выше жизни,

Не выше смерти. Слова, отзвучав, достигают

Молчания. Только формой и ритмом

Слова, как и музыка, достигают

Недвижности древней китайской вазы,

Круговращения вечной недвижности.

Не только недвижности скрипки во время

Звучащей ноты, но совмещенья

Начала с предшествующим концом,

Которые сосуществуют

До начала и после конца.

И всё всегда сейчас. И слова,

Из сил выбиваясь, надламываются под ношей

От перегрузки соскальзывают и оползают,

От неточности загнивают и гибнут.


Им не под силу стоять на месте, Остановиться. Их всегда осаждают Визгливые голоса, насмешка,

Брань, болтовня. В пустыне Слово

Берут в осаду голоса искушения,

Тень, рыдающая в погребальной пляске, Громкая жалоба неутешной химеры.


Движение это подробность ритма,

Как в лестнице из десяти ступеней.

Само желание это движение,

В сущности, нежелательное;

По сути, любовь — не движение,

Лишь причина его и конец

Вне времени, вне желания,

Кроме желания преодолеть

Ограничение временем

В пути от небытия к бытию.

Нежданно в луче солнца,

Пока в нем пляшут пылинки,

Прорывается смех детей,

Их восторг, затаенный в листве, —

Скорее, сюда, теперь, всегда —

Нелепо бесплодное грустное время

Между концом и началом.


Ист Коукер 26


I


В моем начале мой конец. Один за другим

Дома возникают и рушатся, никнут и расширяются, Переносятся, сносятся, восстанавливаются или

Вместо них — голое поле, фабрика или дорога.

Старый камень в новое здание, старые бревна

в новое пламя,

Старое пламя в золу, а зола в землю,

Которая снова плоть, покров и помет,

Кости людей и скота, кукурузные стебли и листья.

Дома живут, дома умирают: есть время строить

И время жить, и время рождать,

И время ветру трясти расхлябанное окно

И панель, за которой бегает полевая мышь,

И трясти лохмотья шпалеры с безмолвным девизом.


В моем начале мой конец. На голое поле

Искоса падает свет, образуя аллею,

Темную ранним вечером из-за нависших ветвей,

И ты отступаешь к ограде, когда проезжает повозка,

И сама аллея тебя направляет к деревне,

Угнетенной жарким гипнозом предгрозья.

Раскаленный свет в душной дымке

Не отражают, но поглощают серые камни

Георгины спят в пустой тишине.

Дождись первой совы.

Если ты подойдешь

Голым полем не слишком близко, не слишком близко, Летней полночью ты услышишь

Слабые звуки дудок и барабана

И увидишь танцующих у костра —

Сочетанье мужчины и женщины

В танце, провозглашающем брак,

Достойное и приятное таинство.

Парами, как подобает в супружестве,

Держат друг друга за руки или запястья,

Что означает согласие. Кружатся вкруг огня,

Прыгают через костер или ведут хоровод,

По-сельски степенно или по-сельски смешливо

Вздымают и опускают тяжелые башмаки,

Башмак — земля, башмак — перегной,

Покой в земле нашедших покой,

Питающих поле. В извечном ритме,

Ритме танца и ритме жизни,

Ритме года и звездного неба,

Ритме удоев и урожаев,

Ритме соитий мужа с женой

И случки животных. В извечном ритме

Башмаки подымаются и опускаются.

Еды и питья. Смрада и смерти.


Восход прорезается, новый день

Готовит жару и молчанье. На взморье рассветный

ветер,

Скользя, морщит волны. Я здесь

Или там, или где-то еще. В моем начале.


II


Зачем концу ноября нужны

Приметы и потрясенья весны

И возрожденное летнее пламя — Подснежники, плачущие под ногами

И алые мальвы, что в серую высь Слишком доверчиво вознеслись

И поздние розы в раннем снегу?

Гром грохоча среди гроз несется

Как триумфальная колесница

В небе вспыхивают зарницы

Там Скорпион восстает на Солнце

Пока не зайдут и Луна, и Солнце Плачут кометы, летят леониды

Горы и долы в вихре сраженья

В котором вспыхнет жадное пламя

А пламя будет сжигать планету

Вплоть до последнего оледененья.


Можно было сказать и так, но выйдет не очень точно:

Иносказание в духе давно устаревшей поэтики,

Которая обрекала на непосильную схватку

Со словами и смыслами. Дело здесь не в поэзии.

Повторяя мысль, подчеркнем: поэзию и не ждали.

Какова же ценность желанного, много ли стоит

Долгожданный покой, осенняя просветленность

И мудрая старость? Быть может, нас обманули

Или себя обманули тихоречивые старцы,

Завещавшие нам лишь туман для обмана?

Просветленность всего лишь обдуманное тупоумие,

Мудрость всего лишь знание мертвых тайн,

Бесполезных во мраке, в который они всматривались,

От которого отворачивались. Нам покажется,

Что знание, выведенное из опыта,

В лучшем случае наделено

Весьма ограниченной ценностью.

Знание это единый и ложный образ,

Но каждый миг происходит преображение,

И в каждом миге новость и переоценка

Всего, чем мы были. Для нас не обман -


Лишь обман, который отныне безвреден.

На полпути и не только на полпути,

Весь путь в темном лесу, в чернике,

У края обрыва, где негде поставить ногу,

Где угрожают чудовища и влекут огоньки,

И стерегут наважденья. Поэтому говорите

Не о мудрости стариков, но об их слабоумье,

О том, как они страшатся страха и безрассудства,

О том, как они страшатся владеть

И принадлежать друг другу, другим или Богу.

Мы можем достигнуть единственной мудрости,

И это мудрость смирения: смирение бесконечно.


Дома поглощены волнами моря.


Танцоры все поглощены землей.


III


О тьма тьма тьма. Все они уходят во тьму,

В пустоты меж звезд, в пустоты уходят пустые

Полководцы, банкиры, писатели,

Меценаты, сановники и правители,

Столпы общества, председатели комитетов,

Короли промышленности и подрядчики,

И меркнут Солнце, Луна и «Готский альманах»,

И «Биржевая газета» и «Справочник директоров»,

И холодно чувство, и действовать нет оснований.

И все мы уходим с ними на молчаливые похороны,

Но никого не хороним, ибо некого хоронить.

— Тише, — сказал я душе, — пусть тьма снизойдет

на тебя.

Это будет Господня тьма. — Как в театре

Гаснет свет перед сменою декораций,

Гул за кулисами, тьма наступает на тьму,

И мы знаем, что горы и роща на заднике,

И выпуклый яркий фасад уезжают прочь...

Или в метро, когда поезд стоит между станций,

И возникают догадки и медленно угасают,

И ты видишь, как опустошаются лица

И нарастает страх оттого, что не о чем думать;

Или когда под наркозом сознаешь, что ты без

сознанья...


— Тише, — сказал я душе, — жди без надежды, Ибо надеемся мы но на то, что нам следует; жди

без любви,

Ибо любим мы тоже не то, что нам следует; есть

еще вера,

Но вера, любовь и надежда всегда в ожидании. Жди без мысли, ведь ты не созрел для мысли:

И тьма станет светом, а неподвижность ритмом.


Шепчи о бегущих потоках и зимних грозах Невидимый дикий тмин и дикая земляника

И смех в саду были иносказаньем восторга, Который поныне жив и всегда указует

На муки рожденья и смерти.

Вы говорите,

Что я повторяюсь. Но я повторю.

Повторить ли? Чтобы прийти оттуда,

Где вас уже нет, сюда, где вас еще нет,

Вам нужно идти по пути, где не встретишь

восторга. Чтобы познать то, чего вы не знаете,

Вам нужно идти по дороге невежества, Чтобы достичь того, чего у вас нет,

Вам нужно идти по пути отречения. Чтобы стать не тем, кем вы были,

Вам нужно идти по пути, на котором вас нет.

И в вашем неведеньи — ваше знание,

И в вашем могуществе — ваша немощь,

И в вашем доме вас нет никогда.


IV


Распятый врач стальным ножом Грозит гниющей части тела;

Мы состраданье узнаем

В кровоточащих пальцах, смело Берущихся за тайное святое дело.

Здоровье наше — в нездоровье.

Твердит сиделка чуть живая,

Сидящая у изголовья,

О нашей отлученности от рая,

О том, что мы спасаемся, заболевая.


Для нас, больных, весь мир — больница,

Которую содержит мот,

Давно успевший разориться.

Мы в ней умрем от отческих забот,

Но никогда не выйдем из ее ворот.


Озноб вздымается от ног,

Жар стонет в проводах сознанья,

Чтобы согреться, я продрог

В чистилище, где огнь — одно названье,

Поскольку пламя — роза, дым — благоуханье.


Господню кровь привыкли пить,

Привыкли есть Господню плоть,

При этом продолжаем мнить,

Что нашу плоть и кровь не побороть,

И все же празднуем тот день, когда распят Господь.

V

Итак, я на полпути, переживший двадцатилетие, Пожалуй, загубленное двадцатилетие entre deux

guerres 27,

Пытаюсь учиться словам и каждый раз

Начинаю сначала для неизведанной неудачи,

Ибо слова подчиняются лишь тогда,

Когда выражаешь ненужное, или приходят на помощь, Когда не нужно. Итак, каждый приступ

Есть новое начинание, набег на невыразимость

С негодными средствами, которые иссякают

В сумятице чувств, в беспорядке нерегулярных Отрядов эмоций. Страна же, которую хочешь Исследовать и покорить, давно открыта

Однажды, дважды, множество раз — людьми, которых Превзойти невозможно — и незачем соревноваться, Когда следует только вернуть, что утрачено

И найдено, и утрачено снова и снова: и в наши дни, Когда все осложнилось. А может, ни прибылей,

ни утрат.

Нам остаются попытки. Остальное не наше дело. Дом — то, откуда выходят в дорогу. Мы старимся,

И мир становится все незнакомее, усложняются

ритмы

Жизни и умирания. Но раскаленный миг

Без прошлого, сам по себе, без будущего,

Но вся жизнь, горящая каждый миг,

И не только жизнь какого-то человека,

Но и древних камней с непрочтенными письменами. Есть время для вечера при сиянии звезд

И время для вечера при электрической лампе

(Со старым семейным альбомом).

Любовь почти обретает себя,

Когда здесь и теперь ничего не значат,

Даже в старости надо исследовать мир,

Безразлично, здесь или там.

Наше дело — недвижный путь

К иным ожиданьям,

К соучастию и сопричастию.

Сквозь тьму холод безлюдную пустоту

Стонет волна, стонет ветер, огромное море

Альбатрос и дельфин. В моем конце — начало.



Драй Селвэйджес


Драй Селвэйджес — очевидно от les trois sauvages — группа скал с маяком к северо-западу от Кейп-Энн, Массачусетс.


I

О богах я не много знаю, но думаю, что река —

Коричневая богиня, угрюмая и неукротимая

И все-таки терпеливая, и понятная как граница,

Полезная и ненадежная при перевозке товаров,

И, наконец, — лишь задача при наведеньи моста.

Мост наведен, и коричневую богиню

В городах забывают, будто она смирилась.

Но она блюдет времена своих наводнений,

Бушует, сметает преграды и напоминает

О том, что удобней забыть. Ей нет ни жертв,

ни почета

При власти машин, она ждет, наблюдает и ждет.

В детстве ритм ее ощущался в спальне

И на дворе в апрельском буйном айланте,

И в запахе винограда на осеннем столе,

И в круге родных при зимнем газовом свете.


Река внутри нас, море вокруг нас,

Море к тому же граница земли, гранита,

В который бьется; заливов, в которых

Разбрасывает намеки на дни творенья —

Медузу, краба, китовый хребет;

Лиманов, где любопытный видит

Нежные водоросли и анемоны морские.

Происходит возврат утрат — рваного невода, Корзины для раков, обломка весла,

Оснастки чужих мертвецов. Море многоголосо, Богато богами и голосами.

Соль его на шиповнике, Туман его в елях.

Стенание моря

И тихие жалобы моря — различные голоса,

Часто слышные вместе; похныкиванье прибоя,

Угроза и ласка волны, разбивающейся о воду.

Зубрежка в далеких гранитных зубах,

Шипенье, как предупрежденье с летящего мыса, —

Всё голоса моря — как и сирена с бакена,

Бьющегося на цепи, как и случайная чайка;

И под гнетом безмолвствующего тумана

Стонет колокол,

Качаемый мертвой зыбью,

Отмеряя не наше время, но время

Старше, чем время хронометров, старше,

Чем время измученных изволновавшихся женщин, Которые в ночь без сна гадают о будущем,

Стараются расплести, развязать, распутать

И соединить прошедшее с будущим

Меж полночью и рассветом,

Когда прошедшее — наваждение,

А будущее без будущности,

В часы перед утренней вахтой,

Когда время стоит и никогда не кончается;

И мертвая зыбь, и все, что было и есть,

Бьют

В колокол.


II


Но где конец невысказанным стонам Осеннему немому увяданью,

Когда цветок недвижный опадает?


И где конец обломкам от судов,

Молитве мертвеца и невозможной Молитве при ужасном извещеньи?


Тут нет конца в движеньи непреклонном

Часов и дней, но только умиранье,

Когда бесчувственность овладевает

Годами жизни, сбросившей покров

И оказавшейся не столь надежной

И, стало быть, достойной осужденья.


И остается в старости — лишенным

Достоинства и твердых упований

Роптать на то, что силы покидают,

И в тонущем челне без парусов

Плыть по волнам и в тишине тревожно

Ждать колокола светопреставленья.


Но где же им конец, неугомонным

Рыбачьим лодкам, тающим в тумане?

Кто время океаном не считает?

Кто в океане не видал следов

Крушений, а в грядущем — непреложный,

Как и в прошедшем, путь без назначенья?


Мы видим их, живущих по законам

Рыбацкого скупого пропитанья:

Рискуют, ловит, что-то получают, —

И сами не помыслим про улов,

Не столь понятный, менее надежный,

Не находящий в деньгах выраженья.


Здесь нет конца безгласным этим стонам,

И осени увядшей увяданью,

И боль недвижная струится и пронзает,

И нет конца обломкам от судов,

И обращенью мертвых к Смерти, и едва возможной

Молитве о чудесном Избавленьи.


С годами старенья кажется,

Что прошлое приобретает иные черты

И уже не просто чередованье событий

Или саморазвитье — идея, рожденная

Наивными взглядами на эволюцию,

Которые служат обычным средством

Навсегда отречься от прошлого.

Миг счастья — не чувство благополучия,

Полноты, расцвета, спокойствия или влюбленности

И не хороший обед, но внезапное озарение —

Мы обретали опыт, но смысл от нас ускользал,

А приближение к смыслу, преображая,

Возрождает наш опыт вне всякого смысла,

Который чудится в счастье. Я говорил,

Что прошлый опыт, снова обретший смысл, —

Не только опыт одной жизни, но опыт

Поколений и поколений, не забывавших

Нечто, пожалуй, вовсе не выразимое —

Взгляд назад сквозь все уверенья

Исторической литературы, через плечо

Полувзгляд назад, в первозданный ужас.

И мы для себя открываем, что миг мученья

Нескончаем и вечен, как время, и безразлично,

Вызван ли он пониманьем иль непониманьем,

Надеждой на безнадежное или страхом

Перед тем, что нестрашно. Это заметнее

Не по своим страданьям, но по страданьям

Ближнего, которому мы сострадаем.

Если свое пережитое — в мутных потоках поступков,

То чужое терзанье — самодовлеющий опыт,

Не изношенный частыми воспоминаньями.

Люди меняются и улыбаются, только мучения вечны.

Время все разрушает, и время все сохраняет,

Как река с утонувшими неграми, курами и коровами

Горьким яблоком и надкусом на яблоке.

Как зазубренная скала в беспокойных водах —

Волны ее заливают, туман ее поглощает,

В ясный день она, словно памятник,

В навигацию — веха для лоцмана.

Но и во время штиля, и в налетевший шторм

Она то, чем была всегда.



IlI


Иногда я гадаю, не это ли высказал Кришна,

Рассуждая о рваном или по-разному об одном:

Что будущее — увядшая песня, Царская Роза или

лаванда,

Засохшая меж пожелтевших страниц

Ни разу не раскрывавшейся книги, что будущее — Сожаленье для тех, кто пока что лишен сожаленья, И что путь вверх ведет вниз, путь вперед приводит

назад.

Долго вынести это нельзя, хотя несомненно,

Что время не исцелитель: больного уже унесло. Когда состав отправляется, и провожающие

Уходят с перрона, а пассажиры усаживаются, Кто с яблоком, кто с газетой, кто с деловым

письмом,

Их лица смягчаются и просветляются

Под усыпляющий ритм сотни часов.

Вперед, путешественники! Вы не бежите от прошлого

В новую жизнь или в некое будущее;

Вы не те, кто уехал с того вокзала,

И не те, кто прибудет к конечной станции

По рельсам, сходящимся где-то вдали за поездом.

И на океанском лайнере, где вы видите,

Как за кормой расширяется борозда,

Вы не станете думать, что с прошлым покончено

Или что будущее перед вами раскрыто.

С наступлением ночи в снастях и антеннах

Возникает голос, поющий на никаком языке

И не для уха, журчащей раковины времен:

«Вперед, о считающие себя путешественниками!

Вы не те, кто видел, как удалялась пристань,

И не те, кто сойдет с корабля на землю,

Здесь, между ближним и дальним берегом,

Когда время остановилось, равно спокойно

Задумайтесь над прошедшим и будущим.

В миг, лишенный как действия, так и бездействия,

Вы способны понять, что в любой из сфер бытия

Ум человека может быть сосредоточен

На смертном часе — а смертный час это каждый час.

И эта мысль — единственное из действий,

Которое даст плоды в жизнях других людей

Но не думайте о грядущих плодах.

Плывите вперед.

О путешественники, о моряки

Вы, пришедшие в порт, и вы, чьи тела

Узнали следствие и приговор океана,

Любой исход — ваше истинное назначение».

Так говорил Кришна на поле брани,

Наставляя Арджуну.

Итак, не доброго вам пути,

Но пути вперед, путешественники!


IV


О Ты, чья святыня стоит на мысе,

Молись за плывущих на кораблях,

За тех, кто отправится к рыбам, за всех

Отплывших в любое праведное путешествие

И тех, кто ведет их.

Повтори молитву свою ради женщин,

Которые проводили мужей или сыновей.

И те отплыли и не вернутся: