Реферат: История русской музыки разработана далеко не полно

Предисловие

История русской музыки разработана далеко не полно. Отсутствие систематической и всесторонней публикации материалов, охватывающих важнейшие области музыкаль­ной жизни, неизбежно делает наши представления о рус­ской музыкальной культуре обедненными и односторонни­ми и создает серьезные препятствия для развития науки.

До сих пор существует мало обстоятельных трудов, посвященных музыкальной истории даже наиболее круп­ных городов нашей страны. Еще меньше работ о музы­кальной жизни русской периферии. Среди них можно на­звать очерки, помещенные в двух сборниках «Из музыкаль­ного прошлого» под ред. Б. Штейнпресса (М., 1960, 1965), ряд диссертаций, например, Е. Майбуровой — о музыкаль­ной жизни городов Урала, К. Шамаевой — о Киеве, Г. Кантора — о Казани и немногие другие. Между тем для правильного понимания истории отечественной музыки не­обходимо широкое изучение музыкального прошлого рос­сийских городов. В частности, никак нельзя пройти мимо такого крупного центра, как г. Иркутск, с его достаточно богатой и интересной музыкальной жизнью. Однако если представления об истории города, его общественной и культурной жизни в целом дают ряд опубликованных серьезных работ*, то музыкальная культура Иркутска со­вершенно не изучена.

В Предлагаемой вниманию читателей книге впервые предпринята попытка исследовать музыкальную культуру Иркутска, причем объектом исследования сделать не один какой-либо ее аспект, что характерно для других подоб­ных работ, а сразу несколько, сосредоточив внимание на музыкально-общественной, музыкально-театральной, кон­цертной жизни, музыкальном образовании, и рассмотреть их развитие на протяжении большого исторического пе­риода—от конца XVIII в. до наших дней.

В своей работе автор опирался на книги научно-исто­рического характера о культуре Сибири и Иркутска, книги

* Иркутск. Библиографический указатель/Сост. Г. А. Вендрих, Н. К. Потапова, О. Г. Троицкая, П. И. Шварц. Иркутск, 1971.

3

и статьи по истории русской и советской музыки, спра­вочную и мемуарную литературу; эти литературные источ­ники хранятся в Научной библиотеке Иркутского госуни­верситета им. А. А. Жданова, Ленинградской публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Государствен­ной библиотеке СССР им. В. И. Ленина, Государственном центральном музее музыкальной культуры им. М. И. Глин­ки. Важные материалы разысканы также в Центральном государственном историческом архиве СССР, в Государст­венном архиве Иркутской области, в частных архивах ир­кутян. Главную и чрезвычайно ценную источниковедче­скую базу работы составили музыкальные статьи, заметки, корреспонденции, рецензии, опубликованные в периодиче­ской печати, как местной (газеты «Иркутские губернские ведомости», «Амур», «Сибирь», «Восточное обозрение», «Иркутская жизнь», «Известия Иркутского губревкома», «Власть труда», «Восточно-Сибирская правда», «Совет­ская молодежь» и др.), так и столичной (газеты «Север­ная пчела», «Московские ведомости»; журналы «Театр и искусство», «Русская музыкальная газета», «Музыкальный и театральный вестник», «Музыкальный свет», «Нувел-лист», «Артист», «Музыкально-театральный современник», «Музыкальное обозрение», «Театральная Россия. Музы­кальный мир», «Музыка и жизнь», «Музыкальный труже­ник», «Музыка», «Советская музыка», «Музыкальная жизнь» и др.), а также беседы с музыкальными деятелями Иркутска. Все сведения вводятся в научный оборот впер­вые*.

Книга состоит из четырех глав и одного приложения. Содержание первой главы посвящено характеристике ис­токов музыкальной культуры г. Иркутска в конце XVIII в. и показу динамичного музыкального развития города в XIX в., особенно к концу его. Во второй главе более под­робно анализируются деятельность оперных и опереточ­ных коллективов, работа специальных музыкальных учеб­ных заведений, концертная жизнь города в предреволюци-

* Автором была защищена диссертация на тему «Музыкальная культура г. Иркутска дооктябрьского периода». См.: Автореф. дис. ... канд. искусствоведения/Всесоюзный НИИ искусствознания Министер­ства культуры СССР. М., 1976; Харкеевич И. Ю. Из истории му­зыкальной культуры г. Иркутска, первых лет Советской власти.—В кн.: Из прошлого советской музыкальной культуры/Под ред. Т. Н. Ливано­вой. М.: Сов. композитор, 1982, вып. 3. Харкеевич И. Ю. Иркутская хроника (музыкальная жизнь города 30—70-х годов). — В кн.: Музы­ка Сибири и Дальнего Востока/Под ред. И. М. Ромащук. М.: Сов. композитор, 1982, вып. I,

4

онное двадцатилетие (1897 — 1917 гг.). В третьей главе, охватывающей период с 1917 по 1932 г., основное внима­ние уделено исследованию деятельности новых советских музыкальных учебных заведений и культурно-просвети­тельной работы, принявшей после победы Октябрьской ре­волюции новые формы. Четвертая, заключительная, глава книги написана как обзор музыкальной жизни Иркутска в 30 — 70-е гг., ибо подробный анализ многочисленных му­зыкальных событий этого времени вывел бы книгу далеко за пределы ее объема. В качестве приложения к основно­му тексту книги даны краткие биографические справки о некоторых выдающихся иркутских музыкальных деятелях; кроме познавательного интереса, они имеют важное зна­чение для характеристики уровня профессиональной куль­туры Иркутска.

В задачу автора не входило описание всего, что отно­сится к музыкальной культуре Иркутска. Более того, ос­вещение избранных для исследования вопросов отнюдь не претендует на исчерпывающую полноту изложения. На­деемся, что издание проложит пути к дальнейшему осво­ению музыкального краеведения.

Глава 1. МУЗЫКАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА г. ИРКУТСКА С КОНЦА XVIII в. ДО 1897 г.

^ НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД В ИСТОРИИ МУЗЫКАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ИРКУТСКА

Город Иркутск, несмотря на свою значительную удален­ность от центральных районов России, рано превратился » в один из очагов русской культуры на Востоке. Этому спо­собствовали своеобразные исторические и экономические условия его развития.

Основанный летом 1661-г. на правом берегу Ангары, при впадении в нее реки Иркута, утвердившийся в 1686 г. и, получивший статус города, Иркутск расположен на перекрестке крупных колонизационных, торговых и промышленных водных и сухопутных путей. По этим пу­тям в XVII и начале XVIII в. двигались военно-служилые, торговые, промышленные люди, а с ростом земледельче­ской колонизации—крестьяне-земледельцы; отправлялись посольства в Китай для установления торговых и дипло­матических связей. Иркутск становился торго-во-складоч-ной, продовольственной, военно-административной базой для людского потока, шедшего с запада на восток; рост Иркутска непосредственно связан с заселением Восточной Сибири [216, с. 16].

Значительное большинство разношерстной массы си­бирского населения XVII в. принадлежало к -русскому на­роду и преимущественно к жителям северных губерний [31, с. 231; 331, с. 56].

Они несли с собой свою культуру. Из северных облас­тей русского государства вместе с первыми поселенцами в Сибири появились и первые носители народного теат­рального искусства — скоморохи [443].

Прямых сведений о деятельности скоморохов в Иркут­ске во второй половине XVII в. нет, но косвенные сохра­нились. В «Писцовой книге» 1686 г. говорится, что тогдаш­ние жители Иркутска — это выходцы из Москвы, Устюга,

6

Яренска, Пинеги, Соли Вычегодской, Мезени, Пскова, Пе-реяславля-Залесского [216, с. 17], т. е. из старых север­ных земель, заселенных еще во времена расцвета Велико­го Новгорода. А Новгород наряду с Москвой был, как известно, одним из центров средоточия скоморохов. Не­трудно представить себе, что среди пестрого по социаль­ному составу населения старого Иркутска были и ско­морохи.

Следы их присутствия на иркутской земле явно обна­руживаются в интересном свидетельстве начала XVIII в. — в описании китайских посланников, ехавших в 1714 г. че­рез Сибирь к калмыцкому хану Аюке в приволжские сте­пи. В описании своего путешествия они сообщили краткие сведения об Иркутске. Среди предметов домашнего оби­хода иркутян они заметили музыкальные инструменты: «...колокола, барабаны, деревянные флейты, сиповки, с медными струнами гусли и скрипки...» [215, с. 32], т. е. инструменты, получившие распространение у русских ско­морохов.

•Первый иркутский епископ Иннокентий Колчицкий, возглавлявший Иркутскую епархию'в 1727—1730 гг., в своих проповедях не раз порицал склонность иркутян к соблазнительным песням и пляскам, а в одной из его про­поведей содержится прямое осуждение скоморошества. Обращаясь к верующим, он говорил: «...плясаний и песней бесовских, скоморохов и всяких игр отнюдь бегай!» [230, с. 10].

С традицией скоморошества тесно связаны народные зрелища, широко распространенные в Сибири и, в частно­сти, в Иркутске. Даже во второй половине XIX в. в дни пасхальной недели, во врем'я народных гуляний на иркут­ских площадях ставились многочисленные балаганы, в которых выступали канатоходцы, жонглеры и фокусники; непременно устраивались также райки и кукольный театр с неизменным Петрушкой. Деятели площадного театра, не­смотря на полицейскую .цензуру, умели живо и остро от­кликнуться на злобу дня, умели метко выразить отноше­ние простых людей к явлениям действительности [230, с. 12—13]. Не удивительно, что площадные зрелища, и особенно балаганы, подвергались постоянным нападкам со стороны местных властей. В 60-е гг. XIX в. в иркутских церквах священники выступали с проповедью против «идолобесия», творящегося во время пасхальной недели на городской площади. По требованию духовенства бала­ганы были снесены [230, с. 14, 63, 89]. Это указывает на

7

связь площадных зрелищ с традициями скоморошества.

Таким образом, влияние традиций скоморошества, их живучесть в народе позволяют сделать вывод, что скомо­рохи достигли пределов Восточной Сибири и принесли с собой свое неувядаемое, жизнеутверждающее искусство.

Северно-русские переселенцы принесли в Сибирь свои обычаи, свои игры и песни. В Иркутске, по свидетельству бытописателей старой Сибири — Н. Щукина и Е. Авдее­вой,— старинные народные увеселения продолжали еще широко бытовать в конце XVIII — начале XIX в. В любое время года каждый праздник сопровождался определен­ными играми.

Во время святок публичных игр не бывало. Они про­ходили в семейных домах, куда собирались девицы, мо­лодицы и молодцы. Сначала они плясали парами: боль- : шой любовью пользовалась «восьмерка» —танец типа кадрили в 4, 6, 8 и более пар. Плясали «...под песни, скрипку или балалайку, если они случались. В последнее время (первая половина XIX в. — И. X.) начали распро­страняться гармонии, инструмент этот сделался народ­ным» [445].

После танцев начинались игры, представлявшие собою I хороводы круговой формы и некруговой, с движением «стена на стену». Содержание песен, обыгрывавшихся в кру­говых хороводах, было связано с темой супружества (вы­бор «жениха» и «невесты»), а некруговых — с захватом, а потом выкупом (песня и игра «Просо») [445]".

Исполнение хороводных игр в доме во время зимних святок связано именно с северно-русской традицией. Лю­бимым занятием молодежи на святках были гадания, всег­да начинавшиеся подблюдными песнями [4, с. 58, 62, 65].

«Все это принесено из ^России; заезжие русские жите­ли сохранили свои обычаи, поверья, обряды, и они под­держивались в самобытной простоте, так что многих ко­ренных русских обычаев нельзя встретить нигде, кроме Сибири и особенно Иркутска» [4, с. 67]. Это свидетельст­во выдающегося краеведа, писательницы Е. А. Авдеевой подтверждается не только описываемыми ею обрядами, : распространенными в Иркутске ее времени, но и содержанием песен, тексты которых она приводит в своих мемуа­рах. Она пишет: «...старинные русские песни помещены в конце книги, равным образом круговые и разные игры. Предоставляю ученым изыскания, когда и кем они занесе­ны в Сибирь и к какому времени относятся...»

Нам представляется интересным и характерным факт

8

текстовых совпадений в песнях, приведенных Е. А. Авде­евой, и песнях, помещенных в других известных сборниках. Например, игровая песня «Заплетися, плетень».

^ У Авдеевой:

Заплетися, плетень, заплетися Ты завейся, труба золотая. Завернися, камка хрущатая! Уж как серая утица Потопила малых детушек Во меду да во патоке, Да во есте сахарном, Да во питье медвяном

^ В сборнике Н. А. Римского-Корсакова [374, с. 95]:

Заплетися, плетень, заплетися, Ты развейся, труба золотая, Развернися, камка травчатая. Ах ты, серая утица, Потопила малых детушек Что не в меду, не в патоке, Что не в яствах сахарных.

Во питье медвяном

Известно, что вариантов текстов подблюдной песни «Слава» существует много, например, в песенных сборни­ках И. Сахарова, И. Прача и П. Якушкина. К тексту, со­общенному Авдеевой, близок текст песни «Слава богу на небе, слава», использованной Римским-Корсаковым в опе­ре «Царская невеста».

У ^ Н. А. Римского-Корсакова:

Слава на' небе солнцу высокому,

слава!

На земле государю великому,

слава!

Его борзые кони не ездятся,

слава!

Его платье цветное не носится,

слава!

А бояре и слуги не стареются,

слава!

У Авдеевой:

Хлебу да' соли долог век,

слава!

Государю нашему долог век,

слава!

Государь наш не стареется,

слава!

Его добрые кони не ездятся,

слава!

Его цветное платье не носится,

слава!

Его верные слуги не стареются,

слава!

О святочной иркутской пеоне «Уж я золото хороню» есть следующее свидетельство: «Золото хоронят при той же песне и обрядах, как в России» [445].

Примеры текстовых совпадений песен можно продол-» жить, например, свадебная песня «На море утушка купалася».

У Авдеевой:

На море утушка купалася, На синем серая полоскалася,

На камушке утка крылами трясла, На бережку утка сушилася.

Как-то будет с морем расстава-

тися,

В сборнике Н. А. Римского-Корсакова [374, с. 153—154]:

На море утушка купалася, На море серая полоскалася,

Вышедши на берег, встрепенулася.

Встрепенувшись, утушка восклик­нула:

«Как-то мне с морем расстатися,

9

Как-то будет с синим расставатися!

Как-то мне с крутых берегов

поднятися?»

Мы не располагаем записями напевов песен, сообща­емых Е. А. Авдеевой, поэтому вряд ли возможно сделать окончательные выводы, но и анализы текстов позволяют судить о том, что старинные обрядовые песни принесены в Иркутск из Европейской России, причем не только из се­верных районов, но и из центральных. В последнем нет ничего удивительного, так как в формировании русского населения Среднего и Нижнего Приангарья, проходивше­го в течение длительного времени, преимущественная роль принадлежала уроженцам не только северных, но и центральных районов России. Участвовали в нем также выходцы из ее южных и западных, украинских губер­ний [385, с. 28].

К интересному выводу пришла Н. М. Владыкина-Ба-чинская, исследовавшая свадебные песни Приангарья. Она установила, что среди материалов, собранных экспе­дициями кабинета, народной музыки Московской консер­ватории в Иркутской области, оказались напевы свадеб­ных песен, поразительно близкие по стилю к знаменитому девичьему свадебному хору из третьего акта «Ивана Су­санина» Глинки. Для сравнения с этим хором она приво­дит напев из Братского района Иркутской области со словами «из-за лесу, лесу темного» [49, с. 198] (свадеб­ная песня с этим же текстом помещена и в книге Ав­деевой).

Наряду с русскими песнями, исконно русскими по про­исхождению были игры: свайка, лапта, городки, бабки, запуск змеев, которыми увлекались в старом Иркутске и взрослые и дети. [445].

«Вот что еще иногда бывало на масленице, для забавы народа, — рассказывает Е. А. Авдеева, — начальники го­рода приказывали сплотить вместе несколько огромных саней и устраивали на них корабль со снастями, паруса­ми. Тут садились и люди, и медведь и госпожа Масленица и разные паяцы; все это вообще называлось масленицею.. В нее впрягали лошадей 20 и возили ее по улицам, поза­ди обыкновенно следовали толпы мальчишек и гуляк; они провожали ее песнями и разными прибаутками» [4, с. 69].

Свадьбы в Иркутске в первой половине XIX в., по сви­детельству Авдеевой, «отправлялись... со многими обряда­ми». Однако среди свадебных обрядов не было смотрин, так как это считалось неприличным; кроме того, --при сватанье за девушку никогда не спрашивали денег и при-

даного: всякий давал по своему усмотрению и, наконец, свадьбы в Иркутске справлялись не осенью, как было принято в России, а после святок [4, с. 24, 36—46]. Осень же по всей Сибири была временем простонародных ве­черинок— «капусток», поводом к которым служило руб-ление капусты для засолки. Рубление происходило днем и сопровождалось песнями. А вечером, по окончании рабо­ты, начиналось веселье. Е. А. Авдеева описывает: «...Мо­лодые женщины и мужчины начинали пляску, но это были не кадрили и мазурки, а национальная наша русская пляс­ка. Очень часто плясали под песни... но вот было счастье, если могли достать скрипку! Скрипачи обыкновенно бы­вали- самоучки, я слыхала этих самоучек: они играли с голосу разные песни, и очень порядочно, верно. Тогда можно было плясать даже осмерку. Танец, род горленки, или горлицы» [4, с. 77—78].

Для характеристики бытового уклада старого торгово­го города Иркутска важно свидетельство сибирского пи­сателя Н. Щукина: «Было время, когда все иркутяне от богачей до бедных забавлялись одними играми. Но с те­чением времени почтенная старина стала вытесняться из богатых домов в предместья, а оттуда в селения» [445].

В XVIII — начале XIX в. большой популярностью во всех слоях общества пользовались вертепные представле­ния. Вертеп пришел в Сибирь с Украины. В Иркутске он стал известен уже в первой половине XVIII в. Первые иркутские архиереи были украинцами. С ними приехали певчие, служители, и, вероятно, они первые завезли в Иркутск вертеп. Наследниками их были семинаристы, а от них вертеп перешел в народ. Под влиянием демократи­ческого зрителя в вертепные зрелища, насаждаемые духо­венством, включались бытовые комедийные сценки, не имевшие подчас никакого отношения к основной теме пьесы, а иногда высмеивающие то, что происходило в спектакле. Об эволюции вертепных представлений в Ир­кутске сообщают известные сибирские писатели' И. Т. Ка­лашников и Н. Щукин, оставившие подробные воспоми­нания о вертепном представлении пьесы «Смерть Ирода» [161; 443].

Представления сопровождались хоровым пением. По свидетельству И. Т. Калашникова, все напевы были поль­ские: одни на манер мазурок, другие — полонезов. На эти мотивы распевались стихи на искаженном украинском языке. Для заключительных плясок кукол звучала музыка, исполнявшаяся на скрипке. Н. Щукин пишет: «Некогда в

11

Иркутске были трое слепых скрипачей: Митька, Яшка и Коренев. Они разделялись по вертепам и музыкантили с певчими, разумеется, за условную плату». Известный ли­тератор 20—40-х гг. XIX в., уроженец Иркутска Н. А. Полевой, вспоминая о громадном впечатлении, какое про­изводил на него в детстве святочный вертеп, говорит: «Ни Каталани, ни Зонтаг, ни Реквием, ни Дон-Жуан не произ­водили на меня таких впечатлений, какое производило вертепное пение» [230, с. 18].

Чем больше вертеп освобождался от влияния духовен­ства, тем сильнее звучали в нем сатирические ноты, острее высмеивались чиновничество, купечество и духовенство.

Историческое значение вертепов, как и других видов театральных представлений, входивших в жизнь и быт старого Иркутска, состояло в том, что они воспитывали в населении любовь к театру и подготовляли почву для соз­дания сначала полупрофессионального, а затем и профес­сионального театра.

Мы видим, что культура Иркутска уже на ранней ста­дии ее развития многими нитями связана с культурой всей остальной России. Год от года эти культурные связи крепли.

Для понимания основных линий культурных течений в Сибири наиболее важны Тобольск и Иркутск. Именно эти два города особенно привлекали внимание и современни­ков и позднейших историков. Экономическое развитие обоих городов было таково, что Тобольск, бывший некогда одним из культурных и экономических центров, постепен­но утрачивал свое значение, оставаясь только администра­тивным городом, напротив, роль Иркутска как торгового пункта и культурного центра усиливалась. Для современ­ников Тобольск был символом старой Сибири, в Иркутске же созревала новая культура и формировались черты но­вой Сибири.

Имея чрезвычайно широкие торговые связи, Иркутск стал крупнейшим торговым пунктом Сибири. Экономиче­ский рост города сопровождался и, культурным ростом на­селения, расширением его духовных запросов. На протя­жении XVIII в. в Иркутске было положено начало обще­образовательной школе и профессионально-техническому образованию (к 1791 .г. здесь действовали: Духовная семи­нария, Малое и Главное народные училища, навигацкая и геодезическая школы, японское и гарнизонное училища), библиотечному и музейному делу (в 1782 г. открылись первая публичная библиотека и натуралистический музей)

12

[216, с. 43—45], начали зарождаться отдельные формы общественной жизни и профессиональной музыкальной культуры, возник театр.

Светский театр в форме любительских спектаклей за­родился в Сибири в 60-х гг. XVIII в. В Омске первый лю­бительский театр открылся в 1764 г. [157, с. 495], а в Ир­кутске — в 1787 г., т. е. всего на 10 лет позднее Тульского театра и на 6 лет позже театра в Харькове. Сведений о первом иркутском театре сохранилось немного. Их сообщает Н. Щукин в «Воспоминаниях об иркутских театрах» [444]. Инициатором создания этого «благородного театра», • рассчитанного на узкий круг губернских чиновников и местной аристократии, режиссером и главной актрисой была любительница театрального искусства, жена местно­го чиновника Троепольская. Об игре актеров в театре Троепольской тепло отозвался ученый И. Зиверс, живший в 1790 г. довольно долго в Иркутске. Характеризуя куль­турную жизнь Иркутска, он пишет: «Особенно способст­вует приличному и смелому поведению юношества театр. «Театр? — слышу я ваш вопрос. — В такой отдаленной стране?» Да, совершенно точно! И' еще больше вы удиви­тесь, если добавлю, что актеры — местные жители, никогда раньше не видавшие театр, и все же несмотря на это, их. представления весьма милы и музыка не неприятна. Ибо все полковое начальство в Сибири ни на один день не оставляет без упражнения свою полковую музыку и доста­ет для нее из России время от времени новейшие ноты»' [90, с. 144].

Данное утверждение И. Зиверса содержит еще один ценный факт для характеристики ранней культуры Ир­кутска. Во всех сибирских гарнизонах, как и в центре Рос­сии, существовали духовые оркестры, и в Иркутске им уделялось большое внимание. Организация военных орке­стров приобрела в то время широкое общекультурное зна­чение. И. Зиверс, говоря, что «...театральные представле­ния весьма милы и музыка не неприятна», имел, очевидно, в виду участие-музыкантов гарнизонного оркестра в спек­таклях театра Троепольской. В дальнейшем, как увидим из других исторических свидетельств, это вошло в тради­цию: оркестры были непременной принадлежностью каж­дого иркутского театра. Они сопровождали спектакли и играли в антрактах. Основу их составляли полковые му­зыканты, к которым присоединялись музыканты из ссыль­нопоселенцев. Составы таких оркестров были,малочислен­ны, но все же они давали возможность ставить оперные

13

произведения, которые составляли основной репертуар иркутских театров в начале XIX в.N

Гарнизонный оркестр использовался также на офи­циальных торжествах, обедах и балах, которых в XVIII в. в Иркутске бывало еще мало, но и они начинали входить в традицию. Балы характерны, главным образом, для дво­рянской культуры. В Сибири поместного дворянства не было, поэтому крупнейшие посты — генерал-губернатор­ские, губернаторские, и прочие краевые должности — за­снимались приезжими дворянами. Они-то и насаждали в Сибири внешние формы дворянской культуры. Первый «зарегистрированный» «Иркутской летописью» бал был дан генерал-губернатором Ф. Н. Кличкой 27 мая 1779 г. [320, с. 112]. Губернаторы, назначаемые в Сибирь, привозили, по большей части, свою свиту и основной штат чиновников, а иногда музыкантов и даже целые оркестры. Так, в «Ир­кутской летописи» читаем, что 9 сентября 1788 г. «прибыл, в Иркутск на службу первый определенный иркутским и жолыванским генерал-губернатором, наместником сибир­ским, генерал-поручик Иван Варфоломеевич Якобий. С Якобием приехало множество чиновников на службу, тре-бовавшихся к открытию Иркутского наместничества. ...Якобий любил жить роскошно и открыто, особенно в Иркутске; содержал при себе 40 человек музыкантов» [320, с. 112, 119]. Когда же у губернаторов не было «своих» музыкан­тов, использовался оркестр местного гарнизона.

Иркутское купечество, при всей своей ненависти к выс­шей бюрократии, стремившейся сдержать его усиливаю­щееся господство и растущую мощь, вольно или невольно все же попадало иод воздействие пришлого чиновничества в, как бы не желая ударить в грязь лицом перед ним, тоже стало устраивать приемы и балы. Так, в 1787 г. по слу­чаю торжественного открытия Иркутской городской думы «иркутское купечество дало великолепный обед для всех чинов и граждан, а к вечеру был бал с маскарадом и пу­шечной пальбою» [216, с. 79]. А «с 20 февраля 1799 года открыто в доме купца Петра Артемова Благородное соб­рание с платою по 20 руб. с члена, после двух собраний закрыто, но вскоре возобновлено в доме против гимназии, где устроили и театр, в котором давали представления по ,1803 год» [320, с. 154]. Название собрания «благород­ное»— это заимствование из- дворянской культуры; пра­вильнее было бы его называть «купеческим». Открытие собрания отвечало возникшей в конце XVIII в. потребности в создании новых общественных учреждений.


В XVIII в. в Иркутске впервые робкие шаги делало музыкальное образование. Церковному пению обучали юно­шей в стенах Духовной семинарии, открытой в 1780 г., и в архиерейском хоре. В Главном народном училище (пе­реименованном в 1782 г. из Градской школы) с 9 июня 1793 г. был открыт класс нотного пения. Для обучения ему был приглашен учитель Иркутской духовной семинарии Харлампий Сухих (с 9 июля 1793 по 1 сентября 1796 г.). Но потом он «выбыл в число приказных служителей», и его место занял по найму Петр Серебренников, иранский купеческий сын. С 1 января 1797 г. эту должность занимал отставной коллежский регистратор Лаврентий Федорович Кузнецов. Но уже с 1 января 1799 г. обучение пению в училище прекратилось. Это объясняется, в первую очередь, перегрузкой учебной программы училища [213, с. 21, 56]. Итак, несмотря на то, что общий уровень культуры го­родского населения был низок, в обычаях и нравах быто-* вало много диких предрассудков, характерных для глу-хой русской провинции, и свет просвещения еще слабо» озарял Иркутск в XVIII в., тем не менее город в тогдаш­них условиях становился очагом русской культуры в Вос­точной Сибири.

В первой четверти XIX в. Иркутск по своей величине занимал ведущее место среди других городов Сибири. Господствующий слой городского общества составляли купцы и чиновники. Иркутское купечество образовало мощ­ную экономическую силу и создало своего рода штаб воинствующей сибирской буржуазии, претендующей на руководящую роль в крае. Социальный состав Сибири был совершенно иным, чем в Европейской России и на других ее окраинах. Ту роль; которую играло в остальной России дворянство, создавшее пышную усадебную культуру, в Си­бири стремилась выполнить крупная буржуазия, местное купечество. Иркутские купцы уже в конце XVIII и в са­мом начале XIX в. интенсивно усваивают европейскую культуру [6]. Разумеется, можно легко подобрать много­численные факты, свидетельствующие о бесчеловечной эксплуатации, невежестве, самодурстве, пьяном разгуле сибирского купечества. Но эти факты типичны для всей России, и не в них специфика именно сибирского быта. Важнее в данном случае то, что в Сибири, и особенно в Иркутске, очень рано из среды купечества выделились куль­турные деятели, меценаты, владельцы библиотек, собира­тели картин и редких коллекций. Усиленно заботясь о вос­питании своих детей, купцы нанимали для этой- цели частных


учителей из числа интеллигентных ссыльных, (русских и иностранцев), а также посылали детей учиться в Пе­тербург, Москву и за границу, и среди купцов, таким обра­зом, оказывались образованные, культурные люди, т. е. в высших буржуазных кругах в начале XIX в. частично фор­мировалась иркутская интеллигенция.

Другую часть немногочисленной в то время ителлигенции составляли учителя иркутских учебных заведений. В этой среде встречались подлинно культурные, высоко­образованные люди, горячо любившие родной край, уче­ные и педагоги, вложившие большой труд в дело воспита­ния юношества [210, с. 177—179].

Необходимо также иметь в виду, что, хотя чиновники из резиденции генерал-губернатора вносили в Сибирь боль­шею частью показную цивилизацию, но среди них попа­дались иногда и по-настоящему просвещенные люди. Эти чиновники, наезжавшие из Европейской России, иногда с университетским образованием, поднимали, в местном об­ществе не только запросы внешней культуры, но и приуча­ли его интересоваться русской литературой, вопросами общественной и государственной жизни. «Духовные запро­сы в иркутском обществе,— пишет Г. Н. Потанин в статье о городах Сибири, — появились ранее, чем где-либо в Сибири. Уже в 30-х годах* прошлого века в Иркутске был дом купца Дударовского, в котором собирались лучшие люди в городе. Кроме того, в Иркутске организовался кру­жок для бесед о политике и литературе, имевший предсе­дателя. По классификации того времени это было, конечно, -тайное Общество» [340, с. .240].

В начале XIX в. у иркутян усиливается тяга к театраль­ным представлениям. Это и понятно: для большинства на­селения театр был единственным местом, в котором они находили ответ на свои духовные, запросы. В период с 1803 по 1809 г. в городе возникло три публичных театра. Сначала театр «для всей публики» был учрежден купече­ским сыном В..П. Солдатовым (спектакли в нем ставились на святки и пасху). Вскоре после его закрытия, в 1805 г., новый театр создали ссыльный князь Горчаков и гвардей­ский офицер Шубин. Одновременно с этим театром каза­чий урядник Клепиков и мещанин Кондратов открыли театр на рынке (он проработал одни святки) [230, С: 22— 30; 84, с 122—123].

М. К. Азадовский указывает на ошибку Г. Н. Потанина: точнее было бы сказать «в 20-е годы» [6, с. 22].

16



Театр Солдатова открылся комической оперой А. Буланта (либретто Я. Б. Княжнина) «Сбитенщик», затем последовала - опера М. М. Соколовского (либретто А. А. Аблесимова) «Мельник — колдун, обманщик и сват». Играли здесь актеры из поселенцев и местные молодые канцеляристы. Устраивались в этом театре и вертепные представления. Вертепом же открывались спектакли в театре Клепикова и Кондратова; затем следовала одна из комических опер: «Сбитенщик», «Мельник», «Анюта» Попова, «Кузнец» Буланта. Актерами этого театра были канцелярские служащие и казаки, женские роли играли мальчики из казачьих певчих. Самым разнообразным был репертуар театра Горчакова и Шубина, включавший как драматические, так и музыкальные спектакли. Но основу его тоже составляли комические оперы. Это были, кроме выше названных: «Добрые солдаты» Г. Раупаха, «Бочар», «Пивовар», «Два охотника». Популярны были водевили М. М. Хераскова и лирическая комедия И. Ф. Керцелли (текст В. А. Левшина) «Молодые поскорее могут старых обмануть». Музыку к водевилям сочинял капельмейстер, унтер-офицер Киселев. Оркестр состоял из полковых му­зыкантов и двух ссыльных, игравших на скрипках. В ка­честве актеров выступали ссыльнопоселенцы, унтер-офице­ры и солдаты.

Театр Горчакова и Шубина познакомил иркутян и с жанром «волшебной оперы», показав популярные в XVIII в, «Калиф на час», текст Д. П. Горчакова и «Красавицу и привидение», текст Б. К. Бланка.

Таким образом, репертуар иркутских театров начала XIX в. составляли произведения, созданные в 70—80 гг. XVIII в. Из-за оторванности Иркутска от культурных цент­ров страны они шли здесь через 20—30 лет псгсле их появ-, ления на столичных сценах, но не утратили своей злобод­невности и пользовались у местной публики громадной популярностью.

От постановки комических и «волшебных» опер в пер­вые годы XIX в. начинает свою историю музыкальный театр в Иркутске. Начальный период своей истории пере­живала тогда вообще вся музыкальная культура Иркутска. Чрезвычайно ценным источником сведений о ней служат воспоминания писателя И. Т. Калашникова, который ри­сует картину музыкальной жизни города на заре прошлого столетия, называет имена первых иркутских музыкантов и учителей музыки [161].

В первом десятилетии XIX в. в Иркутске было известно

17

не менее шести скрипачей. Особенно широкой популяр­ностью пользовался Митька. Его скрипка сопровождала-вертепные представления, он играл на бедных свадьбах,, был желанным гостем на осенних вечеринках — «капустниках». Слепой от рождения, он не только играл разные пес­ни, танцы и духовные концерты, которые сопровождал пе­нием, но и сам делал скрипки. При отсутствии в городе: капельмейстерских кадров Митька-слепой одно время был даже регентом военного певческого хора.

Хорошими профессиональными скрипачами были комен­дант Иркутска генерал Сухотин и чиновник С. А. Горнов-ский, бывший первые годы XIX в. прокурором, а затем попавший в опалу. И. Т. Калашников пишет: «Горновский по старой методе играл коротким смычком, но весьма искусно. Я слышал его, когда он играл довольно мудреный концерт Роде, но Иркутск редко имел случаи слышать Горновского. Гонимый начальством, он жил в бедности на. своей скудной заимке...» (в д. Карлук, в 12 верстах от Иркутска.—И. X.) [161, с. 215].

Единственным -«скрипичным» учителем в первые годы XIX в. был некий Макар, ссыльный: «он хорошо знал ноты, играл верно и довольно приятно». Его часто приглашали в зажиточные дома играть на семейных вечерах. Умер Ма­кар преждевременно, так как «...с бедности и горя... вдался в пьянство» [161, с. 214].

Незаурядным музыкантом был ссыльный поляк Савиц­кий. «Он играл на скрипке как виртуоз, читал ноты a livre ouwert, знал генерал-бас, перекладывал пьесы на ноты без инструмента и умел играть почти на всех инструментах. Он говорил про себя, что был капельмейстером у князя; Радзивилла. Правда ли это — неизвестно...» [161, с. 214] Приписанный к Тельминской фабрике, Савицкий учил игре на фортепиано дочь ее директора. В то же время он был первым профессиональным «скрипичным» учителем в Ир­кутске, в 20-е гг. XIX в. некоторое время дирижировал оркестром гарнизонного полка.

Широкое распространение в музыкальном быту Ир­кутска получили гусли: двое ссыльных отлично играли на них.

Фортепианная игра здесь в начале ХIХ в. почти не была известна. «Едва ли в трех или четырех домах были фор­тепиано». Но уже тогда появились зачатки домашнего музицирования. Страстно любил музыку чиновник Ф. И. Ланганс, бывший в. 1789—1790 гг. директором Главного народ­ного училища. Его дочери играли на фортепиано, а сы

новья — на скрипках. «После обеда они обыкновенно за­давали концерты, но это было в Иркутске явление необык­новенное: проходящие останавливались и слушали с удо­вольствием» [161, с. 215].

Единственным фортепианным учителем тогда был ссыльный Антон, игравший «довольно плохо разные

танцы».

Хоровое искусство в первые два десятилетия XIX в. сначала было представлено тремя хорами: архиерейским, солдатским и казацким. Лучшим из них был казацкий, обучаемый опытными учителями, обычно из ссыльных. Он прекрасно исполнял духовные концерты Д. С. Бортнянского. В одном из них —«Воспойте, людие, благолепу песнь в Сионе», Калашников в 1814 г. слышал необыкновенного певца, который, обладая сильным басом, имел в то же время весьма приятный тенор. Это был некто Пальмовский, только что возвратившийся с миссией из Пекина. Прослужив около трех лет в канцелярии иркутского губер­натора, он уехал в Петербург, и Калашников потерял его

из виду.

Кроме названных хоров, к 20-м гг. XIX в. появился еще один, составленный из молодых чиновников, служивших в казенной экспе