Реферат: Здравствуй, уважаемый читатель

Вячеслав Каликинский


ЛЕГИОНЕР


ОТ АВТОРА


Здравствуй, уважаемый читатель!

Если ты читаешь эти строки, значит, тебе интересно наше прошлое, наша история. И я рад, потому что под обложкой моей книги собрано немало исторических событий и персонажей. Часть этих персон широко известна даже в наше, ставшее не слишком просвещенным, к сожалению, время. Император Александр Второй, замечательный русский юрист Кони, гений русского сыска Путилин, знаменитая Сонька Золотая Ручка.

Далее по «убывающей» упомяну графа Тотлебена, фактическую супругу императора Александра Второго Екатерину Долгорукую, военного губернатора Сахалина Ляпунова, «белого генерала» Скобелева, Обер-Прокурора Святейшего Синода Победоносцева – их нынче знают только историки. Имена одного из шефов всесильного Жандармского ведомства России Дрентельна, губителя «Народной воли» полковника Судейкина, градоначальника Санкт-Петербурга Зурова, министра Перетца знакомы, вероятно, лишь тем историкам и архивистам, которые специализируются на России 19-го века.

Перечень исторических персонажей из моей книги замыкают люди и вовсе малоизвестные читающей публике – первый полномочный посол Японии в России Эномото Такэаки, герой Восточных походов генерал Кауфман, министры двора Александра II, экипаж парохода Добровольного флота «Нижний Новгород», перевозившего из Одессы на Сахалин осужденных каторжников, чиновники Главного тюремного управления, офицеры Саперного Лейб-Гвардии батальона и Сахалинского гарнизона, сыщики, аптекари, дворники… Не стыдно похвалиться, что при работе над этой книгой мне удалось восстановить историческую справедливость и поименно назвать большинство «делателей» истории непростого для России времени. Так что имей в виду, читатель: большинство персонажей в этой книге – реальные люди с подлинными именами.

А объединяет их всех Карл Ландсберг. Едва ли не единственный каторжник, которого, по мнению А.П.Чехова и В.М.Дорошевича, не смогла сломать жесткая пенитенциарная система. Потомок крестоносцев, блестящий гвардейский офицер элитного батальона, жених фрейлины Императрицы – одной из дочерей того самого Тотлебена, Карл фон Ландсберг неожиданно для всех окружающих и себя самого совершил тяжкое преступление и был приговорен к каторжным работам в рудниках.

Такие люди из такой каторги никогда не возвращаются… Именно это обстоятельство и сделало лишенного приговором суда под председательством Кони дворянства и всех прав состояния человека объектом пристального внимания высокопоставленных заговорщиков. Их раздражал царь-реформатор Александр Второй, их бесили неуклюжие попытки недоучившихся студентов и мещан расправиться с ним, и им потребовались военно-инженерные знания героя двух войн Ландсберга. Вокруг него начинает плестись многоходовая интрига.

Ему выносит свой приговор и преступный мир - те, кого сегодня называют ворами в законе. Он становится объектом шантажа Соньки Золотая Ручка, оказавшейся на той же Сахалинской каторге в одно время с Ландсбергом.

После перечисления из ссыльнокаторжных в ссыльнопоселенцы, Ландсберг – больше от скуки – начинает заниматься коммерцией. И довольно скоро становится едва ли не самым богатым сахалинцем. Огромное состояние не препятствует, однако, его вступлению в ополчение, и старый легионер воюет с японскими интервентами во время русско-японской войны 1904-05 годов. Плен и более полугода в японском лагере – он проходит через все это, и в 1909 году получает, наконец, полное помилование. Однако во Владивостоке, где он делает краткую остановку перед возвращением на родину, его, кажется, настигает мистическое проклятье рода Ландсбергов…


^ Часть первая


Дорога в каторгу


Пролог

Литерный мчится в Одессу


Арестантские шеренги вступили на пустой по ночному времени дебаркадер Псковской станции железной дороги за пять минут до полуночи. Экстренный поезд уже ждал своих невольных пассажиров.

Сей поезд состоял из одних вагонов третьего класса, переделанных фабричным образом в арестантские. Переделки, впрочем, были небольшими: стекла из оконных проемов были вынуты и заменены частыми решетками. По зимнему и весеннему времени в таких вагонах вовсю гуляли холодные сквозняки, зато начальство было спокойным: невольники-пассажиры не наделают беды со стеклами. Не порежутся сами и не понаделают из осколков опасное оружие.

Первыми в один из вагонов, сняв с общей цепи, завели политических – душ около двадцати. Несмотря на громкие требования не смешивать их с уголовниками, начальник конвоя усадил их на скамейки поплотнее и велел заводить в вагон уголовных. Когда все скамейки оказались занятыми, конвойный начальник передал партионному офицеру пакет, козырнул и занялся загрузкой другого вагона.

Для партионного офицера и его писаря в вагоне было отгорожено нечто вроде отдельного помещения – без окна и без дверей. Первое обеспечивало относительное тепло, а второе – присмотр за арестантами.

Точно такое же отделение напротив полагалось для арестантов из благородных, и когда туда прошли пятеро арестантов, политические вновь громко запротестовали по поводу явной, как они полагали, несправедливости. И на эти их протесты конвой не обратил никакого внимания.

Вскоре посадка арестантов была закончена, и дебаркадер станции опустел. Однако состав все еще стоял на первом пути.. Причину задержки не могли объяснить ни конвойные солдаты, разместившиеся среди арестантов, ни начальник партии. Последний, отчаявшись уяснить причину задержки, вытребовал у кондуктора переносную железную печку с тлеющими древесными углями, выдул прямо из горлышка полубутылку коньяку и преспокойно заснул, не дождавшись отправления.

Задержка объяснилась лишь через час: к станции подкатил возок с поездным арестантским пайком. Арестантам раздали по деревянному ящичку, в коем лежало по фунту вареной говядины, и столько же тяжелого черного хлеба.

Ящички было велено не выбрасывать и не ломать: без наличия оного арестанты в дальнейшем лишались дорожного довольствия.

Одни из арестантов, помещенный в закуток для благородных, дрожал от холода, и громко жаловался на озноб. Арестант был стар, явно немощен и слаб. Его товарищ, крепкий молодой мужчина в щегольской арестантской куртке польского покроя, не обритый по тюремному обыкновению, явно озаботился состоянием старика. Нетрудно было представить себе – что будет, когда состав тронется и по вагону начнет гулять ветер. Выйдя из своего отделения – конвойный не препятствовал передвижениям арестантов из благородных – молодой мужчина нашел железнодорожного кондуктора, мыкающегося в тамбуре, и, показав блеснувшую в свете фонаря серебряную монету, что-то прошептал. Кондуктор, оценив достоинство предлагаемой мзды, тут же куда-то умчался, велев станционному дежурному не давать отправления до его возвращения.

Впрочем, вернулся кондуктор довольно быстро, неся в обеих руках такую же раскаленную переносную печурку, как у партионного офицера. Следом некий железнодорожный служащий, пыхтя, втащил в отделение для благородных арестантов горячий полуведерный самовар. То и другое было «позаимствовано» из кабинета начальника станции, отсутствовавшего в эту ночь. Политические, от глаз которых сие внимание железнодорожного персонала к «обыкновенным уголовникам», разумеется, не укрылось, снова загомонили.

Наконец, кондуктор дал два пронзительных свистка, паровоз в ответ сипло рявкнул и рванул состав. Экстренный поезд номер три-бис сначала медленно, а потом все быстрее покатил на юг.

Этот состав не был обычным. Начальникам железнодорожных станций по пути следования экстренного поезда по телеграфу было дано приказание держать для него открытыми все семафоры. А на узловых станциях, под парами, только и ждали своего часа «впрячься в арестантскую упряжку» самые мощные по тому времени паровозы, все еще называемые паровыми машинами, или просто машинами. Россия спешила поскорее избавиться от беспутных и преступных своих сыновей.

Той весной 1881 года на юг, в сторону Одессы, мчались четыре таких литерных железнодорожных состава с арестантами. Там их ждал пароход общества Добровольного флота, оборудованный для перевозки невольных пассажиров.

- Ну, слава Богу, поехали! – перекрестился старый арестант, до последней минуты боявшийся, что его могут по причине болезни и старческой немощи снять с партии и не допустить до дальней отправки.

Его молодой товарищ промолчал: лично у него не было ровным счетом никаких оснований для оптимизма.

В статейных списках арестантов, следующих экстренным поездом номер три-бис до Одессы и далее морским путем на далекий остров Сахалин, старик значился как разжалованный полковник Жиляков. Его молодой товарищ в куртке польского образца тоже был из бывших офицеров и некогда гордо рекомендовался фон Ландсбергом. Окружной суд Санкт-Петербурга в своем приговоре лишил его не только свободы, но и всех прав состояния, и, конечно, титула барона. Ландсберг был осужден на 14 лет каторжных работ, приговор у старика Жилякова был и вовсе бессрочным.

В отличие от Жилякова, чье судебное дело в свое время было удостоено лишь нескольких строк в газетной хронике – тому, конечно, были причины – имя его молодого товарища, бывшего барона фон Ландсберга весной и летом 1879 года многократно прогремело на всю Россию. Не было, наверное, ни одной столичной и даже провинциальной газеты, не публиковавшей судебных отчетов с его процесса. Дело, действительно, получилось громким.

Блестящий гвардейский офицер одного из столичных батальонов под монаршим патронажем, жених весьма высокопоставленной особы – опять же состоящей на службе при царском дворе - оказался уличен в двойном убийстве. Да каком! Свет северной столицы России был шокирован: Ландсберг убил не просто штатского «штафирку», а своего благодетеля, квартирного хозяина Власова, который собирался преподнести своему протеже не только королевский подарок на свадьбу, но и сделал его единственным наследником состояния. Пусть и небольшого, но разве в этом дело! Заодно была убита и престарелая прислуга Власова – ну, с ней было всё понятно: убийца не желал оставлять в живых свидетеля своего преступления.

Несмотря на подробнейшее освещение в газетах самого судебного процесса Ландсберга, многие пикантные для обывателей подробности остались, как говорится, в тени. В частности, не было названо, как ни бились газетчики, имя невесты Ландсберга. Непонятным для многих, в том числе и юридически грамотных людей, остался весьма лояльный приговор, вынесенный широко известным в России юристом - председателем Окружного суда Санкт-Петербурга господином Кони. Александр Федорович, блестящий юрист и правовед, задолго до этого своего процесса снискал себе славу беспристрастного судьи, которого невозможно ни задобрить, ни подкупить. Стало быть, приговор вынесен «по совести». Однако общество недоумевало: почему же, этот приговор столь мягок – всего-навсего 14 лет за двойное убийство?! Сам Александр Федорович Кони от комментариев по поводу своего приговора уклонялся – даже в тесной компании близких друзей.

Мало-помалу шум вокруг процесса фон Ландсберга поутих, газеты нашли, как водится, новые источники привлечения читательского внимания. И о дальнейшей судьбе Ландсберга грамотная Россия очень долго ничего не знала. Это имя появилось в газетах лишь спустя 30 лет…

Пока четыре экстренных литерных состава с арестантами, каждый по своей линии «чугунки», день и ночь мчались по просторам России к Южному порту Одессы, там шли поспешные приготовления к приему пассажиров-невольников.

Общества Добровольного Флота пароход «Нижний Новгород» встретил своего нового капитана, Сергея Ильича Кази, как и подобало – сдержанно сияя свежей серо-стальной окраской обводов низкого корпуса, до блеска надраенными бронзовыми поручнями, почтительным «поеданием» глазами вахтенного матроса у трапа.

Легко взбежав по трапу, капитан по многолетней привычке чуть замедлил шаг и взглянул на тыльную сторону белоснежных перчаток, коими по традиции военных моряков, им были совершенно машинально проверены поручни. На перчатках не должно было остаться даже пыльной тени!

Господи, и чего это я, одновременно с движением глаз подумал Сергей Ильич. Я ведь больше не на военном флоте. А на «торгашах» флотская стерильность, как известно, не в почете. А у меня, к тому же, не просто «торгаш», а плавучая тюрьма…

Но на перчатках, тем не менее, не было ни пятнышка! Видать, Общество Добровольного Флота, находящееся под высочайшим патронажем Императорского Дома, хранило верность старым военно-морским традициям! Кази чуть заметно кивнул вахтенному у трапа и неожиданно-шутливо посоветовал:

- Не тянись ты так, братец! Я ведь всего лишь капитан, а не адмирал…

Палуба привычно чуть заметно вибрировала в унисон гулу судовой машины, работавшей на холостом ходу. В таком же белоснежном, как и у капитана кителе, к нему с должной почтительной прытью приблизился человек с умными маленькими глазками на широком лице.

- Старший помощник капитан-лейтенант Стронский, господин капитан! Имею честь рекомендоваться и приветствовать вас на борту вашего парохода, господин капитан!

- А по имени-отчеству как? Роман Александрович? Очень приятно. Ну-с, давайте сразу посмотрим – что тут и как. Показывайте, Роман Александрович!

Многое о «Нижнем Новгороде» новый его капитан, впрочем, знал и так. Заочно – по рассказам, чертежам и документам. Построено судно – изначально, разумеется, парусное - было на немецких верфях почти тридцать лет назад, и долгое время именовалось «Саксонией». С парусами оно попало и в Россию. Качество работы немецких корабелов позволило недавно оснастить бывшую «Саксонию» паровой машиной, однако силу ветра в русском флоте еще долго не сбрасывали со счетов и зачастую использовали параллельно с механическим двигателем. Пароход имел длину 94,2 метра, ширину палубы – 12,2 метра. Кроме машины мощностью 1600 лошадиных сил, «Нижний Новгород» нес три мачты с парусами, позволявшими при попутном ветре развивать скорость до 13 узлов. Трюм парохода был совсем недавно переделан под перевозку арестантов.

Поначалу, узнав о сем новшестве, отправке российских преступников- каторжников на остров Сахалин и в Амурский лиман морским путем, Сергей Ильич немало тому подивился: что за забота о негодяях? Шли бы в каторгу как и раньше, пешим порядком! Долгонько? Так ведь и срок каторги у большинства немал. К тому же, по законам того времени, для арестантов время этапа в срок наказания не засчитывалось. Если же нужно отправлять арестантов именно на Сахалин, так и это можно было бы решить более практичным путем – пешим ходом, как и прежде, через всю Сибирь, а уж там баржами из устья Амура. И почему, собственно, на Сахалин? Нешто Сибирь малой стала для каторжан? Однако, верный своей старой привычке семь раз подумать прежде чем задавать вопросы, Кази самолично навел кое-какие справки и даже специально посидел денек в Публичной библиотеке северной столицы.

И оказался прав: большая часть вопросов отпала сама собой.

Татарский пролив, отделявший остров Сахалин от громады материка, некогда спас русских моряков от преследования английской эскадры от берегов Камчатки. У противника были старые карты и лоции, согласно которым Сахалин считался… полуостровом. Эскадра и кинулась вдогонку за русскими вдоль восточного побережья острова – а те, зная об островном статусе Сахалина, пошли «напрямки», проливом. Тогда им просто повезло с погодой – ибо Татарский пролив всегда был крайне неприветливым для мореплавателей и практически непредсказуем в погодном смысле. Шторма налетали тут совершенно не сообразуясь с обычными признаками, знакомыми каждому опытному моряку. И никакое судно, кроме оснащенного для дальних переходов в открытом океане, просто не выдерживало здешнего буйства стихии. Так что речные суда для перевозки каторжан из Николаевска на Сахалин тут явно не годились.

Многое удалось выяснить Сергею Ильичу Кази и относительно необходимости создания на Сахалине самой каторги. Во-первых, островное положение само по себе было надежной изоляцией для преступников. Во-вторых, на сей остров начала делать совершенно недвусмысленные заявки Япония. Реально ее военную угрозу в те годы в России всерьез, конечно, никто не воспринимал, но совершенно ни к чему было бросаться этаким кусищем земли у самых российских восточных границ.

В-третьих, исследователи Сахалина утверждали об огромных, в большинстве своем еще даже не разведанных толком, запасах угля на острове. И вот это представлялось капитан-лейтенанту Сергею Ильичу Кази едва ли не самым привлекательным – заиметь на далеком острове собственные российские угольные копи с прямым выходом к морю. До сих пор военные и торговые корабли в Тихом океане были целиком зависимы поставками от японского порта Нагасаки и вынужденно набирали про запас огромное количество угля для дальневосточных маневров и походов. Появись на Сахалине своя угольная «яма» - можно было подумать и о создании совершенно автономной тихоокеанской военной русской эскадры.

Были и другие военные и экономические перспективы освоения далекого острова – пока весьма отдаленные и затруднительные из-за того, что о массовом добровольном переселении туда первопроходцев не могло быть и речи. И в самом деле: ну какой здравомыслящий переселенец из Центральной России поедет на край света, если и в Сибири еще земли хватает? А каторжник, отбыв на Сахалине наказание, вполне может остаться тут и вольным хозяином.

Стал понятен капитан-лейтенанту и еще один аргумент в пользу «арестантской кругосветки»: обратным ходом, выгрузив на Сахалине арестантов, корабли-«добровольцы» могли основательно оживить торговлю с Китаем и товарооборот с дальневосточным форпостом России, Владивостоком.

Все это Сергей Ильич Кази уяснил. Но сейчас, обходя корабль с первым своим помощником, капитана сделал для себя несколько неприятных открытий.

Ну, хотя бы проблема сохранности «живого» груза.

Кази был старым морским волком, и будущий маршрут «Нижнего Новгорода» знал не понаслышке. Добрая – а, вернее, недобрая часть пути по маршруту Одесса – Стамбул – Порт-Саид – Аден – Коломбо – Сингапур – Нагасаки – Дуэ будет проходить в нелегких даже для профессиональных моряков погодных условиях. Штормов в южных морях будет с избытком – значит, большую часть времени перехода все иллюминаторы и вентиляционные решетки «Нижнего Новгорода» с его низкой осадкой должны быть задраены. А температура в широтах предстоящего плавания столь высока, что арестантский трюм, обитый железом изнутри, поневоле станет для каторжан раскаленным гробом. К тому же и арестантов тут будет немало. Убедить же далеких петербуржских министерцев в разумно-великом числе арестантов на каждый рейс было и вовсе маловероятным. Будут считать каторжан по кубатуре трюма, да еще и добавят: не баре, мол! Потеснятся, да доплывут!

Но сколько их доедет живыми? Спрос, опять-таки, будет с него, с капитана…

Тем временем старшие офицеры обошли все судно и поднялись на капитанский мостик. Сергей Ильич в целом был доволен состоянием «Нижнего Новгорода», его готовностью к дальнему плаванию, командой и профессионализмом старшего помощника. С количеством арестантов и окончательной датой выхода в море пока было неясно, и Кази решил раньше времени не волноваться. Оставалась, правда, еще одна проблемка: в четко-молодцеватых пояснениях Стронского и его ответах на все вопросы капитана еле заметно чувствовалась этакая тщательно маскируемая служебная ревность. И Кази решил выяснить все сразу и до конца.

- Роман Александрович, батенька мой, - капитан всем корпусом развернулся к Стронскому, - А скажите-ка мне: отчего это правление Общества вас мною наказало, так сказать? Чины у нас равные, ваш послужной список – вы уж простите, я интересовался - не короче моего, да и на «Нижнем» вы уже давненько – а на капитанскую вакансию меня назначили? Человека со стороны, можно сказать, а? Почему не вас, батенька? Как сами полагаете?

- Полагаю, что это компетенция правления Общества Добровольного Флота, - чуть помедлив, официально ответил Стронский. Но было заметно, что внутреннего напряжения у него поубавилось. – Обсуждать приказания начальства возможным не считаю.

- Разумеется, разумеется, батенька! Наверху всегда виднее, - Кази, вложив в последнее утверждение изрядную долю иронии, на лице сохранил серьезность. – Ну, а все-таки, Роман Александрович? По-товарищески – как полагаете?

- А тут и полагать нечего! – вздохнул Стронский. – Знаю причину своей неугодности, и сам в том виноват: не надо было писать рапортов о том, как должно организовать перевозку арестантов. Многие мои наблюдения во время первой арестантской «кругосветки» пошли вразрез с указаниями высокого начальства. И, к сожалению, не подтвердили его расчетов, о чем я и имел дерзкую неосторожность рапортовать. А кому это понравится?

- Никому, батенька! – вздохнул с пониманием Кази. – Тем более, адмиралам нашим, которые последний раз выходили в море лет сорок назад… М-да… Надеюсь, вы понимаете, что я к своему назначению сюда никоим образом не причастен? И вам дороги не перебегал?

- Разумеется, господин капитан!

- Честно говоря, для меня, еще вчера военного моряка, сие назначение – тоже не подарок. Завершить послужной список капитанством на «арестантском» пароходе – тут, батенька, трижды подумаешь, вставлять ли «Нижний Новгород» в свои будущие мемуары. Обидно-с! Всего-то и не хватало до почетной отставки трех месяцев! Мог бы и в адмиралтействе это время перекантоваться – а вот поди-ка!

- Хм! «Морской телеграф», господин капитан, донес, меж тем, что не только я честными, но весьма опрометчивыми рапортами грешен, - принимая товарищеский тон беседы, Стронский чуть улыбнулся.

- И это уже разузнали? – подивился Кази. – Впрочем, какие на море секреты… Ладно, Роман Александрович, будем служить далее! Не адмиралам, чай, служим – русскому флоту! – посерьезнев, Кази тут же поинтересовался. – Что слышно о сроках нашего выхода в море? Я, признаться, не в курсе последних телеграмм.

- Полагаю, что теперь уж скоро. Сюда, в Одессу, уже прибыл гражданский начальник острова Сахалин, князь Шаховской, заведывающий заключенными на острове по линии Министерства внутренних дел. Он возвращается на Сахалин из отпуска, и просил дать знать, когда вы прибудете и сочтете «Нижний» готовым к приему каторжных и выходу в море. Так что, если позволите, я пошлю вестового к князю в гостиницу?

- Распоряжайтесь, батенька! Конечно!

- Когда прикажете с обедом?

- Тоже распоряжайтесь, Роман Александрович! – рассмеялся Кази. – Вот о чем я, признаться, давно уж мечтаю-с…

* * *

Ландсберг еще по дороге на причал приметил эту чугунную круглую тумбу, окинул глазами оцепленное конвоем пространство. Погрузка за день вряд ли закончится, прикинул он. Значит, ждать долго – удобнее место для того, чтобы посидеть с относительным комфортом, прислонившись спиной к этой тумбе, не найти. Ускорив шаги, он обогнал озиравшихся по сторонам арестантов, кинул котомку к подножию тумбы и оглянулся, ища глазами Жилякова. Когда их выводили из вагонов, старик замешкался, отстал, а потом конвой не позволил нарушать строй. Ага, вот и он – подслеповато щурясь, семенит по причалу, разыскивая товарища. Ландсберг, привстав, помахал ему обеими руками – но старик явно не заметил жестикуляции и продолжал поиски своего молодого друга.

Прибывший вчера под вечер в Одессу литерный состав № 3-бис на железнодорожной станции простоял недолго. Паровую машину отцепили, потом лязг железа и ощутимый толчок раздался уже в хвосте поезда. И состав задним ходом покатил по подъездным путям к причалу. Там, в тупике, вагоны и встали. На сей раз уже надолго.

Впрочем, из вагонов опять-таки никого не выпустили – даже конвойных. Только партионный офицер, проспавший почти всю дорогу от Пскова и просыпаясь только для того, чтобы осушить очередную полубутылку коньяку, очнулся, наконец, от «летаргии», собрал бумаги, и, сердито обругав всех, кто только попался на глаза или сунулся под руку, куда-то ушел.

Ночью рядом с псковским составом на соседний путь встал еще один поезд с арестантами, литерный номер один. Несмотря на вялые окрики расхаживающих между вагонами конвойных, арестанты из двух поездов до утра перекликались, искали знакомых и земляков – по сути, это было единственное развлечение измотанных долгой дорогой людей.

Утром раздали еду – ту же самую вареную говядину. Сменился и конвой, стороживший арестантов снаружи. Новая охрана оказалась местной, воинской, а оттого и более разговорчивой. От солдат арестантам и стало известно, что их два прибывших в Одессу состава не единственные, и что вот-вот должен подойти еще один «каторжанский» поезд. А то, может, и два.

Потом в тупик прикатило на колясках какое-то местное начальство и потребовало к себе партионных офицеров. А вскоре арестантам дали долгожданную команду выходить из опостылевших им за время пути вагонов. Двумя колоннами арестанты и пришли на причал, где впервые увидели серую махину «Нижнего Новгорода». Однако на пароход, вопреки ожиданиям, никого не пустили, а каторжников согнали на огороженную канатами площадку. Здесь арестанты из двух поездов смешались и начали в ожидании погрузки устраиваться поудобнее.

Докричавшись-таки Жилякова, Ландсберг усадил того поудобнее и уже хотел было устроиться рядом, как вдруг из серой толпы вынырнули, бесцеремонно распихивая локтями встречных и поперечных, трое явных иванов – очевидно, из другого поезда. Сапоги с голенищами в гармошку, подвернутые за пояс полы халатов и расшитые воротники косовороток не оставляли сомнений в высоком тюремном ранге троицы.

Котомки всех трех тащил впереди них голый по пояс мужичонка. Он искательно заглядывал в лица своих «господ» и с наглым пренебрежением поглядывал по сторонам, явно чинясь своим статусом приближенного к сильненьким.

Группа явно облюбовала ту же самую тумбу и направлялась к ней. Глот с котомками, вырвавшись вперед иванов, подбежал к Ландсбергу и Жилякову первым.

- А ну, шпана несчастная, брысь отседова! – закричал глот, бросая увесистые мешки прямо на ноги Жилякова. И повернулся к Ландсбергу. – А ты, жердяй, чего тута…

Закончить он не успел: Ландсберг легко развернул гонца, ухватил его за пояс штанов и резко повернул сжатый кулак. Ветхая материя тут же лопнула. А Ландсберг, сдернул глотовы штаны до колен, легонько пихнул того в спину – да так, что тот, запутавшись, шлепнулся на четвереньки в малопотребном виде. Вся пристань, включая конвоиров, грохнула смехом. Смеялись все, кроме иванов. В лице глота, по тюремным обычаям, оскорбление было нанесено и его хозяевам.

Однако иваны не спешили покарать «неразумного» – уж больно тот оказался дерзок. Дерзость же в тюрьме – верный признак силы. И хотя на ивана высокий арестант в аккуратной куртке польского образца и почему-то с бамбуковой тросточкой в руке был не похож – но кто их, южан, знает?

- Место занято, господа! – вежливо повернулся к иванам Ландсберг и легко швырнул в их сторону все три котомки.

- Кто таков? – процедил один из иванов, обращаясь больше не к Ландсбергу, а к толпе вокруг.

- Барин! Это же Барин! – послышались возгласы.

Про Барина иваны явно слыхали. Поэтому когда глот, поддерживая обеими руками разорванные штаны, сунулся к ним с намерением пожаловаться, то получил лишь оплеуху за то, что поставил иванов в неудобное положение.

- Барин, говоришь? Слыхали, как же. В личность не знали – извини, паря, за нашего придурка…

- Ничего, господа, ничего! Будем считать это недоразумением! – также вежливо ответил Ландсберг и повернулся к иванам спиной.

Те помедлили: тюремный неписанный «кодекс» обязывал «равных» интересоваться именами новых знакомцев, поговорить с ними «за жизнь»… Но раз не стал человек знакомиться – Бог с ним. С Барином лучше не связываться, - такой слушок побыстрее телеграфных депеш уже успел обойти многие российские централы и пересылки. Барин по крови как посуху ходит, передавали. Сел за двух «жмуриков» и потом, в тюрьмах, неколько человек на три аршина под землю не раздумывая определил. Ишь, смотрит как неласково – тронь такого-то…

Подталкивая взашей своего «носильщика», иваны бесцеремонно навьючили на него свои котомки и отошли подальше.

- Хорошо все-таки, мой друг, быть сильным и зубастым! – вздохнул Жиляков, устраиваясь поудобнее. – Право, барон, мне очень стыдно за свое поведение в день нашего знакомства! Вы бесконечно правы: в этой волчьей стае просто нельзя быть овцой! Да что там овцой – сильным, но миролюбивым псом тоже быть никак невозможно! Ибо миролюбие будет тут же воспринято как очевидная слабость…

- Отдыхайте, полковник! – невесело усмехнулся Ландсберг. – Мне кажется, мы еще не скоро попадем на свой «ковчег»…

Пока арестанты, звеня кандалами и переругиваясь, устраивались на огороженной для них «арене», все свободное пространство причала заполнялось праздными людьми. Сюда пришли любопытствующие одесские обыватели, корреспонденты местных газет, мелькали мундиры чиновников различных ведомств – среди них попадались и такие, чьи служебные обязанности с отправкой арестантов решительно никак не соприкасались.

На трех тарантасах прибыли дамы из местного благотворительного общества. Тут же укрывшись под кружевными зонтиками, дамы с помощью слуг извлекли из тарантасов целые кипы душеспасительных брошюр религиозного содержания и стали требовать к себе местное начальство – с тем, чтобы оно дозволило раздать брошюры уезжающим в далекие края арестантам.

Ландсберг за год пребывания своего в тюрьмах и пересылках совершенно отвык видеть яркие дамские наряды, их руки и плечи, слышать нежные голоса и смех. Как и прочие арестанты, он с жадностью вглядывался в ту сторону.

Одна из дам на причале статью и чернотой пышно взбитых под шляпкой волос до боли напомнила Карлу Ландсбергу его невесту Марию… Приглядевшись, он с разочарованием и одновременно с облегчением убедился, что это не она…

Партионные офицеры, стоявшие за канатами особой группой, скептически морщились, улыбались, крутили усы – но дать дозволения насчет брошюрок решительно не желали. Назревал скандал – ибо одна из прибывших дамочек сказалась супругой одесского полицмейстера полковника Бунина, а другая – женой капитана одесского порта Перлишина.

- Ничем не могу помочь, сударыни! – отбивался от дамочек старший партионный офицер, вытирая лоб платком. – Решительно ничем! Ну, посудите сами, будьте благоразумны! Не могу же я вас без охраны запустить к этим злодеям! Ведь и охрана потребуется немалая – а где я ее вам возьму? А, не дай Бог, случится что? Что у них на уме, у каторжных злыдней? Один черт, извините за грубое слово, знает… Нет, сударыни, не могу-с! Вот погрузят варнаков на пароход, запрут как следует – и милости прошу со своими брошюрками и словами напутствия!

- Да и то сказать, сударыни – зряшное, извините, дело затеяли! – попытался поддержать оборону второй офицер. – На что им ваши книжки, ежели из каждой дюжины один – много двое только читать и умеют! Вот я, сударыни, не первый год арестантов в Сибирь сопровождаю – верьте слову офицера, видел, знаю – что они с книжками, со словом Божиим творят! Хорошо, если на раскурку употребят! Это у которых бумага потоньше. А то и иначе, извиняюсь, употребляют – самым богохульным, доложу я вам, образом…

Солнце, меж тем, поднималось все выше, становилось жарко. Отвыкшие от тепла арестанты, блаженно щурясь на небо, начали потихоньку раздеваться, разматывать самое немыслимое тряпье. Несколько человек, немало не стесняясь устремленных сотен глаз (а может, именно в расчете на зрителей?) прямо на причале справляли естественные нужды, большие и малые.

Публика, меж тем, все прибывала – и пешком, и в колясках. Казалось, вся Одесса бросила свои дела и пришла насладиться редким, щекочущим нервы зрелищем. Однако смотреть на внешне спокойную серую арестантскую массу скоро прискучило, и публика переключила внимание на корреспондентов и фотографов газет, стоящих в первых рядах, у самых канатов.

Пользуясь вниманием, те с видимой неохотой, заглядывая в блокноты, начали перечислять знаменитых преступников, наверняка пребывающих здесь, за канатами. И рассказывать об их злодеяниях, о которых в разное время писали газеты. Несколько бойких личностей распродавали фотографические портреты известных преступников – их охотно покупали, сожалея о том, что никак не возможно получить от «оригиналов» автографа.

Вскоре публика с корреспондентами во главе изменила тактику «осады». Партионный офицер, втихомолку получив от газетчиков собранную ими мзду, начал по одному выкликать фамилии арестантов, «прославившихся» громкими преступлениями. Их по одному, в окружении трех-четырех солдат подводили к канатам. Затрещали магниевые вспышки фотографов.

Нашлись добровольцы-«гиды» и среди каторжан. Вступив в переговоры с окружающей канаты толпой, «гиды» готовы были за гривенник – другой показать почтеннейшей публике того или иного «знаменитого» преступника. Дошла очередь и до Ландсберга. Услыхав свое имя, он лишь покрепче зажмурил глаза и сделал вид, что спит. Однако чаша сия его не миновала. Вскоре рядом с ним на корточки присел один из незнакомых глотов.

- Барин, слышь! Там публика желает на тебя поближе поглядеть. Смотри, полтинничек дали! Давай, я им скажу – мало, мол! Поделимся! Тебе, чай, деньги тоже надобны? Барин!

- Пшел прочь, животное! – процедил Ландсберг. – Я не обезьяна из зоологического сада, чтобы меня за полтинники показывать. – Он приоткрыл один глаз и так свирепо глянул на глота, что тот мигом исчез.

Однако интерес к «тому самому Ландсбергу» не пропал – скорее уж, наоборот. Вскоре к нему приблизился уже не собрат-арестант – конвойный солдат.

- Господин каторжник, вас партионный офицер кличут, - солдат с опаской дотронулся прикладом ружья до сапога Ландсберга. – Подойти к канату велено!

- Пошел к черту со своим партионным офицером. Он мне тут не начальник. Никуда я не подойду. Так и передай: к черту!

Потоптавшись рядом, конвойный ушел. С другим каторжником он бы и церемониться не стал, однако Ландсберг одним своим именем вызывал боязнь и невольное уважение. Партионный офицер, которому солдат добросовестно и не без злорадства передал пожелание строптивого арестанта, лишь побагровел, но сам, опасаясь конфуза, за канаты не пошел.

Ближе к полудню послали за высоким начальством – настолько велико было скопление на причале любопытствующих. К тому же кто-то пустил слух, что каторжане только и ждут, когда народу в порту будет поболее. А тогда по сигналу они разом сомнут хилую цепь конвоя, смешаются с толпой, охваченной паникой, и скроются.

Дополнительную достоверность этому слуху придало самовольное снятие несколькими арестантами кандалов. Один из них дерзко попросил у конвоя дозволения на снятие оных, и, естественно, получил отказ. Тогда арестант сел на камни и… снял заранее согнутые ножные «браслеты», как носки. Толпа так и ахнула, подалась назад - ожидая, как в цирке, дальнейшего развития «головокружительных» событий. Однако ничего не произошло: снявши кандалы, арестант заботливо засунул их в собственный мешок, подложил его под голову и расположился дремать и дальше в самой живописной позе.

Глядя на него, еще трое кандальников, помогая друг другу, несколько раз согнули и разогнули свои «браслеты», отчего заклепки в них полопались и вылетели. Никаких действий к побегу эти арестанты тоже предпринимать не стали – было видно, что сделано это было больше для фГлава первая.

^ Через два океана (начало плавания)


Толком рассмотреть устройство корабля, который стал для арестантов «домом родным» на предстоящие долгие недели плавания, они не суме