Реферат: Молодая гвардия

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ














ВЫПУСК 1137

(937)

Арений Гулыга

КАНТ



МОСКВА

^ МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

2005

УДК 1(091)-051 ББК 87.3(4Гем)-8 Г 94

Издание четвертое — юбилейное, исправленное и дополненное

© Выхрыстюж-Андреева И С ,

наследница, 2005
© Издательство АО «Молодая гвардия».
ISBN 5-235-02760-4 художественное оформление, 2005

Светлой памяти Алексея Федоровича Лосева

^ ОТ АВТОРА

Жизнь философа — написанные им книги, самые волну­ющие события в ней — мысли. У Канта нет иной биогра­фии, кроме истории его учения. Почти весь свой век он прожил в одном городе — Кёнигсберге, он никогда не поки­дал пределов Восточной Пруссии. Он не искал славы, не до­бивался власти, не знал ни деловых, ни любовных треволне­ний. Он не был женат.

Внешняя жизнь Канта текла размеренно и однообразно, может быть, даже монотоннее, чем у людей его рода заня­тий. Этого не скажешь о жизни внутренней, о жизни его ду­ха. Здесь происходили удивительные свершения. Рождались дерзновенные идеи, крепли, вступали в единоборство с дру­гими, гибли или мужали в борьбе. Мысль скиталась по кон­тинентам, устремлялась за земные пределы, пытаясь достичь границ универсума. Мысль проникала в глубь человеческой души, стремясь познать самое себя. Мысль жила напряжен­но и драматически.

Почти все разновидности современного философствова­ния так или иначе восходят к Канту. Его идеи подверглись трансформации, но продолжают жить. Знакомство с учени­ем Канта — хорошее начало для изучения философии вооб­ще. Он приучает мыслить самостоятельно.

Канта сравнивают с Сократом. Ибо философия его чело­вечна. Эллинский мудрец впервые низвел философию с не­бес, утвердил на земле, отвлекся от космоса и занялся чело­веком. Для Канта проблема человека стоит на первом месте. Он не забывает и о вселенной, но главное для него — чело­век. Кант размышлял о законах бытия и сознания с одной только целью: чтобы человек стал человечнее. Чтобы жилось ему лучше. Чтобы не лилась его кровь, чтобы не морочили ему голову утопиями и иллюзиями. Кант все называет сво­ими именами.

Кант вовсе не был затворником, отшельником, челове-

5

ком не от мира сего. По природе он был общителен, по вос­питанию и образу жизни — галантен. Просто у него рано возник всепоглощающий жизненный интерес — филосо­фия, и этому он сумел подчинить все свое существование. Жить для него значило работать, в труде он находил глав­ную радость. Жизнь Канта — пример единения слова и де­ла, проповеди и поведения. Он умер со спокойной совес­тью, с сознанием исполненного долга.

С детства будущий философ отличался хилым здоровьем, ему предрекали короткую, непродуктивную жизнь. Он про­жил долгие, изобильные творчеством годы, никогда не бо­лел. Этого он добился силой своей воли. Он разработал стро­гую систему гигиенических правил, которых неукоснительно придерживался, и добился поразительных результатов. Кант сделал самого себя. И в этом отношении он уникален.

Все свои сознательные годы Кант искал истину. Но ис­тина — процесс. Кант не произносил таких слов, он только руководствовался ими. Никогда не овладевало им чувство, что все сделано, что обретен абсолют. Кант улучшал, уточ­нял, шлифовал свое учение. Жизнь Канта — непрестанное духовное развитие, вечный поиск. Вплоть до последних лет, когда мысль вышла из-под его контроля.

Читать Канта трудно. Понимать еще труднее. Но понятая мысль радует и возвышает. Игра стоит свеч, затраченное ин­теллектуальное усилие вознаграждается сторицей. У иного замысловатого автора разденешь фразу, освободишь от сло­весных хитросплетений, и перед тобой банальность, а то и вообще ничего нет. У Канта трудность изложения всегда связана с трудностью проблемы, с тем, что зачастую ему первому пришлось к этой проблеме прикоснуться. О про­стых вещах Кант говорит просто, порой блистательно.

Писать о Канте — честь и ответственность для философа. Тем более что существует глубинная связь между учением Канта и сокровенными помыслами русских классиков. До­статочно назвать два имени — Достоевский и Толстой. Их, как и Канта, волновала судьба человека, они, как и Кант, видели всю глубину связанных с ней коллизий, контроверз, катаклизмов.

Толстой, который более чем прохладно относился к Ге­гелю, зачитывался Кантом. Он был уверен, что их воззрения совпадают. Он собрал и издал афоризмы Канта. Он говорил, что на него «всегда производила сильное впечатление жизнь Канта». Однажды Толстого спросили: «Доступна ли филосо­фия Канта заурядному человеку и возможно ли популярное изложение ее?» Ответ гласил:

6

«Популярное изложение ее было бы величайшим делом. Интересно узнать, есть ли такие попытки на Западе. Во вся­ком случае это было бы в высшей степени желательным» (13, с. 190).

Данная книга не претендует на всестороннее и исчерпы­вающее рассмотрение философии Канта, она посвящена его жизни. Но у Канта нет иной биографии, кроме истории его духа. Поэтому уйти от философии было невозможно. Автор пытался говорить о главном и — насколько позволяет мате­риал — просто. Если это не везде удалось, да простит ему читатель.

Глава первая ^ ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Имей мужество пользоваться собственным умом.

Кант

По традиции мы начнем жизнеописание Канта с истории его города. Гранитом этого города как бы выложены строгие конструкции философа, воздухом дышат его живые тво­рения... (см. 108)

На землях между Вислой и Неманом издревле жили язы­ческие балтийские племена, именовавшие себя пруссами. Христианство пришло к ним с завоевателями. После неуда­чи Крестовых походов на Ближнем Востоке немецкие рыца­ри двинулись на тот Восток, который был им поближе — в Прибалтику. Почти весь XIII век продолжалось покорение прусских земель Тевтонским орденом. В 1255 году в устье реки Преголи был заложен замок. В честь союзника — чеш­ского короля Оттокара II, участвовавшего в походе, орден назвал замок Королевской горой — Кёнигсбергом. Чешские воины именовали его по-своему — Краловец.

Вокруг замка стали селиться бюргеры. Возникли три го­рода: самый старый — Альтштадт, восточнее его — Лёбенихт, южнее, на острове, который образует река, — Кнайпхоф. Города торговали, соперничали, враждовали. Иногда между ними даже вспыхивали войны. Только в 1724 году они объ­единились в единый город. Кант и город Кёнигсберг — ро­весники.

Замок походил скорее на крепость, чем на дворец. Воз­водившийся в разные времена и в разных стилях, он пред­ставлял собой каре с обширным внутренним двором, мно­жеством помещений, парадных, жилых и подсобных, огромным Московитским залом, одним из самых больших в тогдашней Германии, высокой сторожевой башней, перво­начально предназначенной для военных целей, а затем пре­вращенной в пожарную каланчу.

Горожане — пришлый народ со всех концов Германии. После того как Европу стали раздирать религиозные распри, появились и иностранцы. Жилось на завоеванной земле тре-

8

вожно и неуютно, всегда в напряжении, почти что в боевой готовности. Напряжения, выдержки сил требовала и приро­да; болота не годились под пастбища, суровые зимы губили посевы. Жизнь учила труду и дисциплине.

Когда началась Реформация, страна быстро приняла лютеранство. К этому времени орден распался и на восточ­ной его половине возникло герцогство Прусское. В начале XVII века Пруссия объединилась с маркграфством Бранден-бург в единое государство, которое с 1701 года стало имено­ваться королевством. Столицей был Берлин; Кёнигсберг — самым крупным городом, центром восточных земель, лежав­ших особняком, за владениями польской короны.

Кёнигсберг быстро набирал силы. Оживленный порт, он служил мостом между Западной Европой и Восточной. Здесь процветали ремесла и торговля. Здесь возник универ­ситет («Альбертина»), куда за получением образования сте­калась молодежь со всей Прибалтики (108, с. 144—147). Здесь находился сильный гарнизон, размещенный по обы­чаю того времени не в казармах, а на постое у населения: улицы всегда пестрели мундирами.

Их обилие отличало прусские города. По количеству на­селения Пруссия занимала в Европе тринадцатое место, по численности войск — четвертое (после Франции, России, Австрии). Оружием молодое королевство раздвигало свои границы. Для того чтобы маленькому государству содержать большую армию, приходилось усиливать налоговое обложе­ние и экономить на всем. После воинской доблести береж­ливость считалась второй прусской добродетелью. Принцес­са Вильгельмина оставила описание скудной трапезы у своего венценосного отца Фридриха-Вильгельма I, участни­ки которой встали из-за стола голодными, а разговор вели только о солдатах и экономии. Первый интерес «солдатско­го короля» явно преобладал над вторым: скупость не меша­ла ему тратить большие деньги на содержание гвардейского полка «долговязых парней», великанов, собранных со всех концов света. Самый высокий, родом из Ирландии обошел­ся ему в 9 тысяч талеров (что значительно превышало годо­вой бюджет Кёнигсбергского университета). Экономил ко­роль на всем остальном. Например, на моде: были отменены дорогостоящие неуклюжие парики, мужчинам велели соби­рать волосы в простенькую косичку, вскоре это распростра­нилось по всей Европе. Сам король всегда ходил в военной форме (это тоже было нововведением). Экономил прусский король и на науке: он фактически прикрыл академию, осно­ванную в Берлине Лейбницем при его предшественнике.

9

В историю немецкой философии Фридрих-Вильгельм I вошел тем, что приказал в 48 часов под угрозой виселицы покинуть пределы Пруссии Христиану Вольфу: королю до­несли, что вольнодумное учение, отрицающее свободу воли, будто бы оправдывает дезертирство. О Лейбнице Фридрих-Вильгельм I отзывался с пренебрежением; по его мнению, «этот парень» был непригоден даже для того, чтобы стоять в карауле. Когда однажды королю, находившемуся в добром расположении духа, попался на глаза философ Эдельман, он подарил ему гульден; мыслитель хотел было в качестве сда­чи вернуть два, но вовремя понял, что дело может кончить­ся палками. Единственный научный эксперимент, предпри­нятый «солдатским королем», состоял в попытке получить рослое потомство от его долговязых гвардейцев. Он женил их на специально подобранных девицах высокого роста; эксперимент, естественно, не удался. Единственный уни­верситетский диспут, устроенный по приказу короля, был посвящен теме: «Все ученые болтуны и балбесы»; королев­ские шуты проходили по штатам Академии наук. Из книг Фридрих-Вильгельм I признавал только Библию и воинский устав. Его любимой присказкой было: «Мы господин и ко­роль и можем делать все, что пожелаем».

Как часто бывает, сын Фридриха-Вильгельма являл со­бой противоположность отцу. Кронпринц увлекался музы­кой, сочинял стихи, любил французскую литературу и фи­лософию. В Пруссии ему стало невмоготу, он собрался удрать за границу, но был схвачен и угодил в крепость. Его сообщника обезглавили у него на глазах. Наследнику угро­жал военный суд и расстрел за дезертирство. Все, однако, обошлось, и в 1740 году он вступил под именем Фрид­риха II на отцовский престол, который затем занимал сорок шесть лет.

Первые семь из них прошли в войнах с Австрией. В ре­зультате Пруссия приобрела Силезию, а пехотный и кавале­рийский состав армии существенно возрос. Коренного пере­устройства в стране не произошло. «Фридрих, — пишет Франц Меринг, — с самого же начала понял, что согласно прусским порядкам каждый прусский король должен не­уклонно продолжать старый курс; его право на историческое значение или на историческое величие — если здесь можно применить это слово — основывается как раз на том обсто­ятельстве, что он ни разу не пытался плыть против течения, хотя в силу своих природных способностей и склонностей это искушение было для него сильнее, чем для всех прочих прусских королей» (97, с. 113). Флейтист и поэт, называв-

10

ший свой мундир «саваном», стал олицетворением прусско­го милитаризма. Автор «Анти-Макиавелли», трактата, напи­санного до вступления на трон и провозгласившего монар­ха «слугой подданных», получив власть, воплотил в себе принцип абсолютизма. Эпикуреец по натуре разыгрывал роль почти что стоика. Галломану, влюбленному во все французское, пришлось воевать с Францией.

И все же перемены были. На троне оказался король, на­читанный в философии, сам писавший ученые трактаты, вольнодумец, отпускавший рискованные прибаутки, вроде: «Всемогущий Боже, если таковой имеется, помилуй мою грешную душу, если таковая у меня есть». При дворе Фри­дриха гостил Вольтер; Ламетри, изгнанный из Франции и Голландии, нашел убежище в Берлине, где был обласкан ко­ролем, назначившим его на придворную должность. «По­кровительство, которым пользовался Ламетри в качестве лейб-медика, — пишет Ф. Меринг, — и прекрасные слова, которые в 1751 г. король посвятил памяти этого опорочен­ного материалиста, особенно ясно показывают, что Фрид­рих стоял на такой высоте философского понимания, какой, вероятно, не достигал в то время никакой немец, даже и мо­лодой Лессинг, как раз тогда громивший Ламетри» (97, с. 232). Прусский деспотизм стал «просвещенным». Эпоха Просве­щения постепенно и здесь вступала в свои права.

Просвещение — необходимая ступень в культурном раз­витии любой страны, расстающейся с феодальным образом жизни. Просвещение в основах своих демократично, это культура для народа. Главную свою задачу оно видит в вос­питании и образовании, в приобщении к знаниям всех и каждого. Возрожденческий идеал свободной личности обре­тает атрибут всеобщности. И ответственности: человек Про­свещения думает не только о себе, но и о других, о своем месте в обществе. Почву под ногами получает идея социаль­ности; в центре внимания — проблема наилучшего общест­венного устройства. Умы волнует идея равенства не только перед Богом (что принесло с собой христианство), но и пе­ред законами, перед другими людьми. Это равенство фор­мально, но в ином буржуазный правопорядок не нуждается. Просвещение цепко держится за идею формального права, усматривая именно в нем гарантию гуманизма.

Панацею от всех социальных неурядиц Просвещение ви­дит в распространении знаний. Знания — сила, обрести их, сделать всеобщим достоянием — значит заполучить в руки ключ к тайнам человеческого бытия. Поворот ключа, и Се­зам открылся, благоденствие обретено. Возможность зло-

11

употребления знанием при этом исключается. Раннее Про­свещение рационалистично, это век рассудочного мышле­ния. Разочарование наступает довольно быстро. Тогда ищут спасения в «непосредственном знании», в чувствах, в инту­иции, а где-то впереди маячит и диалектический разум. Но до тех пор, пока любое приращение знания принимается за благо, идеалы Просвещения остаются незыблемыми.

И, наконец, третий характерный признак Просвеще­ния — исторический оптимизм. Идея прогресса — завоева­ние этой эпохи. Предшествующие времена не задумывались над самооправданием. Античность знать ничего не хотела о своих предшественниках, христианство относило свое появ­ление на счет высших предначертаний, даже Ренессанс, выступивший арбитром в диалоге двух предшествующих культур, считал своей задачей не движение вперед, а возвра­щение к первоистокам. Просвещение впервые осознало се­бя новой эпохой. Отсюда было уже рукой подать до исто­ризма как типа мышления. И хотя не все просветители поднялись до исторического взгляда на вещи, его корни ле­жат в этой эпохе.

Просветители вели непримиримую борьбу против суеве­рий, фанатизма, нетерпимости, обмана и оглупления наро­да. Они рассматривали себя в качестве своеобразных мисси­онеров разума, призванных открыть людям глаза на их природу, их предназначение, исправить человеческие дела и направить их по пути истины.

Просвещение не привязано к определенной хронологии. Распад феодальных отношений в разных странах происхо­дил в разное время. Голландия и Англия опередили других в Европе. Затем настала очередь Франции. Для Германии эпоха Просвещения — XVIII век. По сравнению с Англией и Францией Германия выглядела отсталой страной, тем не менее и здесь в недрах феодального строя постепенно скла­дывались новые, капиталистические производственные от­ношения. Преобладающую роль в экономике Германии игра­ло сельское хозяйство, но и сюда проникало влияние рынка. В городах возникали капиталистические мануфактуры, рос­ла торговля. Повсюду назревали социальные перемены.

Характерной особенностью исторического развития не­мецкой нации в этот период была экономическая и полити­ческая раздробленность страны. Расчлененная на множест­во карликовых монархий, Германия не представляла собой единого государства. Формально существовала Германская империя, охватывавшая почти все немецкие земли (Восточ­ная Пруссия номинально не входила в ее состав), но факти-

12

чески каждый монарх был полным хозяином у себя дома. На лидерство в немецких делах претендовала Австрия. Возвы­шение Пруссии создало ей опасного соперника. Передовые умы Германии, задумываясь над судьбами своей родины, видели, что путь к ее благоденствию лежит через устранение феодальных порядков и объединение страны. Идея нацио­нального единства доминировала в творчестве просветителей, но в XVIII веке она никогда не перерастала в национализм и шовинизм. Все народы равны, как равны все люди; слыть «гражданином мира», чуждым национальной ограниченнос­ти и спеси, в интеллектуальной среде считалось модным.

Философия немецкого Просвещения формировалась под влиянием не только социальных сдвигов, но также и про­гресса научных знаний. Если в экономике и политике Гер­мания отставала от Англии и Франции, то этого не скажешь о науке. Немецкое естествознание в XVIII веке находилось на подъеме, переживая те процессы, которые были харак­терны для европейской науки в целом. Накопление огромной массы фактов, расклассифицированных в предшествующую эпоху, ставило вопрос об их истолковании, о рассмотрении природы в ее живой связи, в развитии. Это подготавливало почву для расцвета философии.

Преобладающим влиянием на первых порах пользовалась школа Христиана Вольфа. Он уже семнадцать лет занимал кафедру в Галле, написал ряд трудов, получивших европей­скую известность, когда «солдатский король» приказал ему в течение двух суток убираться вон. Зная крутой нрав своего монарха, философ не стал дожидаться истечения предостав­ленного ему срока и через двенадцать часов после вручения королевского указа покинул город. Изгнание только увели­чило славу Вольфа: он получил место первого профессора в Марбурге (здесь у него учился потом Ломоносов). Лондон и Париж выбрали его членом своих академий. Стокгольм и Петербург пригласили на службу; в России предполагалось открытие Академии наук, и Петр I предложил Вольфу пост вице-президента, философ вежливо отказался. Не спешил он и возвращаться восвояси. Даже после того как Фридрих-Вильгельм I его реабилитировал. Заполучить Вольфа снова в Пруссию удалось только новому королю. Фридрих II пожа­ловал ему титул тайного советника и положил неслыханный по тем временам оклад в 2 тысячи талеров. Вольф не принял пост в столице и попросился назад в Галле.

Возвращение Вольфа в Галле вылилось в подлинный триумф. Его встретили далеко за городом, тут же возникла импровизированная процессия. Впереди ехали на лошадях

13

три почтальона, трубившие в свои рожки, за ними пятьде­сят студентов также верхами, затем в карете, запряженной четверкой, господин тайный советник Вольф с супругой и, наконец, целый поезд экипажей с именитыми горожанами и профессорами. Когда процессия достигла центра города, грянул оркестр; музыка еще долго не смолкала в этот день.

Вольф приступил к чтению курса. Но странное дело: ло­мившаяся поначалу аудитория стала от семестра к семестру редеть. Некогда прославленный лектор оказался однажды перед пустыми скамьями. Почитатели Вольфа утверждали, что это свидетельство не поражения, а победы: вольфианст-во пустило столь глубокие корни в немецком образовании, что главу направления уже не было необходимости слушать. Противники Вольфа считали, что он просто пережил свою славу. Искусственно раздутая, она оказалась недолговечной.

По сравнению с Лейбницем Вольф сказал немного ново­го, а ряд идей сформулировал проще и площе. Эпитет «пло ский» обычно прилагается к вольфианской телеологии, уче­нию о конечных целях, которое приобрело у Вольфа совсем примитивные черты.

Заслуга Вольфа состояла в систематизации лейбнициан-ской философии, он впервые в Германии создал систему, охватившую основные области философского знания. Он впервые создал и философскую школу. Вольфианцы сдела­ли много для распространения научных знаний. Их учение получило наименование «популярной философии», по­скольку предназначалось для широкой читающей публики. Вольфианцы были убеждены, что распространение образо­вания незамедлительно приведет к решению всех острых во­просов современности. Культ разума сочетался у них с пие­тетом перед христианской верой, которой они пытались дать «рациональное» истолкование. Центром «популярной фило­софии» был Берлин. Появился даже термин «Берлинское Просвещение».

Наряду с вольфианством в немецком Просвещении су­ществовало и другое направление, враждебное официальной церковной догме. Идейным источником свободомыслия бы­ла философия Спинозы, начавшая интенсивно проникать в Германию уже в конце XVII столетия, несмотря на противо­действие как официальных блюстителей идейной чистоты, так и умеренного крыла Просвещения. Двери университетов для спинозизма были наглухо закрыты. Спинозистские кни­ги сжигали, их авторов преследовали. Зачастую это были ма­лоприметные, а иногда и совсем неизвестные литераторы, внезапно откуда-то появлявшиеся, сеявшие смятение в умах

14

и столь же бесследно исчезавшие. Вольнодумные произведе­ния распространялись тайно, ходили в списках, порой полу­чая широкую известность, а порой оставаясь доступными лишь узкому кругу посвященных. О том, что Лессинг испо­ведовал спинозизм, узнали только после его смерти.

Немецкие вольнодумцы в отличие от своих французских собратьев осторожно обращались с верой в Бога. Авторитет религии был прочен. В Средние века религия господствова­ла в духовной жизни, подчиняла себе науку и искусство, ак­тивно вторгалась в политику. Благодаря Реформации Герма­ния в значительной степени освободилась от господства Римской курии, однако Лютер и его последователи отнюдь не были склонны поощрять свободомыслие. Протестантская ортодоксия, выработав свою систему догматов, выступила в той же роли, которую до нее играл католицизм. Церковь старалась не выпустить из узды духовную жизнь страны. В этом она находила полную поддержку со стороны власть имущих. Борьба за Просвещение, против мракобесия за ред­кими исключениями проходила под лозунгами веротерпи­мости, создания улучшенной религии.

Специфически немецким вариантом обновленного про­тестантизма был пиетизм. Это движение возникло на исхо­де XVII столетия как протест против духовного застоя и пе­рерождения лютеранской церкви. Истоки пиетизма восходят к великому мистику Якобу Бёме. Один из его последовате­лей, Квиринус Кульман, много путешествовавший и всюду несший слово учителя, в конце концов как еретик угодил на костер. Другому — Якобу Шпенеру — повезло больше: он стал основателем обновленческого течения в протестантиз­ме. Пиетисты отвергали обрядность и ритуал, переносили центр тяжести религии на внутреннюю убежденность, зна­ние текстов Священного Писания и личное поведение. В дальнейшем пиетизм породил новую нетерпимость, выро­дился в фанатизм и экзальтированный аскетизм. Но в свое время он сыграл освежающую роль; многие деятели Просве­щения выросли на идейной почве пиетизма, развивая его радикальные, антидогматические и антиклерикальные тен­денции. Пруссия (Галле и Кёнигсберг в первую очередь) бы­ла рассадником пиетизма.

* * *

В пятом часу утра 22 апреля 1724 года в семье кёнигс-бергского шорника Иоганна Георга Канта родился сын. По старому прусскому календарю был День святого Иммануила,

15

и мальчика нарекли этим библейским именем, означающим в переводе «с нами Бог».

Кант полагал, что его предки были родом из Шотландии. Но, как установили совсем недавно дотошные исследователи, философ ошибался: его прадед Рихард Кант — балтийских кровей, выходец из-под Прекуле, что в нынешней Литве (см. 56, с. 11 сл.; 99, с. 56). Судя по сохранившимся доку­ментам, прадед не владел немецким языком. Сын Рихарда поселился в Мемеле, стал шорником и передал профессию своему сыну Иоганну Георгу, который перебрался в Кёнигс­берг. Две дочери Рихарда Канта были замужем за шотланд­цами, отсюда, возможно, и пошла легенда о шотландском происхождении. Мать будущего философа Анна Регина — дочь шорника, родом из Нюрнберга.

Мальчик рос на окраине города среди мелкого ремеслен­ного и торгового люда. В обстановке труда, честности, пу­ританской строгости. В семье он был четвертым ребенком. Всего Анна Регина родила девятерых детей. Из них выжило пятеро. У Иммануила Канта были старшая сестра, две млад­шие и младший брат — Иоганн Генрих.

Иммануил отличался слабым здоровьем. Потеряв к тому времени двух детей, Анна Регина в меру своих возможностей старалась привить сыну физическое и нравственное здоро­вье, разбудить в нем пытливость и воображение. «Никогда не забуду своей матери. Она взлелеяла во мне первые зародыши добра, она открыла мое сердце впечатлениям природы, она пробудила и расширила мои представления, и ее поучения оказывали постоянное спасительное воздействие на мою жизнь» (75, с. 163). Это сказано Кантом на склоне лет.

В доме Иоганна Георга царил дух пиетизма. «Пусть гово­рят о пиетизме что угодно, но люди, относившиеся к нему серьезно, — настаивал Кант, — показали себя с самой луч­шей стороны. Они обладали благородными человеческими качествами — спокойствием, веселым нравом, внутренним миром, который не нарушала никакая страсть. Они не боя­лись ни нужды, ни гонений; никакая распря не могла при­вести их в состояние враждебности и гнева» (120, с. 7). Кант вспоминал, как однажды случилась тяжба между двумя ре­месленными цехами — шорников и седельщиков. Отец его при этом сильно пострадал, но он ни разу не позволил себе сказать резкое слово о тех, кто причинил ему убытки. Было ли так на самом деле, трудно сказать; важно то, что так счи­тал Кант, что это отложилось в его памяти, стало одним из первых нравственных уроков, усвоенных будущим великим моралистом. От отца перешла и любовь к труду.

16

По совету пастора Франца Альберта Шульца, навещав­шего в числе своих прихожан и семью мастера Канта, вось­милетнего Иммануила отдали в «коллегию Фридриха», госу­дарственную гимназию, директором которой был назначен сам Шульц. Здесь будущий философ провел восемь лет. Он учился на латинском отделении. Главными предметами бы­ли латынь (до 20 часов в неделю!) и богословие (зубрежка катехизиса). Отсюда Кант вынес любовь к римской поэзии и антипатию к внешним проявлениям религиозного культа. Родители хотели видеть в своем отпрыске пастора, но маль­чик, увлеченный талантливыми уроками преподавателя латыни Гейденрейха, мечтал посвятить себя древней словес­ности.

Желание стать священником отбивали монастырские по­рядки, царившие в «коллегии Фридриха». Школа была пие-тистской, нравы строгими. Что такое каникулы — здесь не знали. Занятия начинались в семь утра, но еще до шести школьники должны были быть на месте. Утренняя молитва продолжалась полчаса, молитвой начинался каждый урок. Кончались уроки в четыре пополудни. По средам и суббо­там шли факультативные занятия по математике, музыке, французскому и польскому языкам. Изучение греческого и древнееврейского было обязательным (входило в программу богословия). Естествознание и история не преподавались. Слабое здоровье мешало занятиям Иммануила, но выручали сообразительность, хорошая память, прилежание. Несколь­ко лет он шел первым учеником, окончил школу вторым.

Осенью 1740 года шестнадцати лет от роду Иммануил Кант поступает в университет. На какой факультет? Отве­тить на этот простой вопрос трудно, так как в сохранивших­ся списках нет указаний на принадлежность студентов к то­му или иному факультету. В Кёнигсберге было четыре факультета; три из них — богословский, юридический, ме­дицинский — считались высшими; философский — низ­шим. По распоряжению Фридриха-Вильгельма I студенты могли числиться только на одном из «высших» факультетов («солдатскому королю» нужны были люди на государствен­ную службу, о его отношении к философии мы уже знаем). Первые биографы Канта полагали, что он по желанию ро­дителей выбрал теологию. Против этого говорит целый ряд соображений. И прежде всего те предметы, изучению кото­рых студент Кант уделял преимущественное внимание. Гим­назическое увлечение филологией уступило место живому интересу к физике и философии. Не исключено, что Кант записался на медицинский факультет; впоследствии он про-

17

явит завидную компетенцию в этой области и даже напишет работу о болезнях головы.

Новым своим интересом он был обязан человеку, кото­рый больше, чем Франц Шульц и Гейденрейх, повлиял на его духовное развитие. Профессор Мартин Кнутцен умер в возрасте тридцати семи лет. Если бы не ранняя смерть, не­мецкая философия, может быть, имела бы в числе корифе­ев и это имя. Сейчас Мартин Кнутцен известен только как учитель Канта. В тридцать один год он получил профессор­ское звание. Пиетист и вольфианец, Кнутцен проявлял большой интерес к успехам английского естествознания. От Кнутцена Кант впервые услышал имя Ньютона. Не без вли­яния Кнутцена, не без помощи его книг на четвертом году университетского обучения Кант принялся за самостоятель­ное сочинение по физике.

Работа продвигалась медленно. Сказывались не только отсутствие навыков и недостаток знаний, но и нужда, в ко­торой пребывал студиозус Кант. Поступив в университет, он покинул отчий дом. Матери уже не было в живых (она умер­ла сравнительно молодой, когда Иммануилу исполнилось тринадцать лет), отец еле-еле сводил концы с концами. Им­мануил перебивался уроками. Подкармливали состоятель­ные однокашники, у них в трудную минуту приходилось брать на время одежду и обувь. Говорят, он утешал себя афоризмами: «Я стремлюсь подчинить вещи себе, а не себя вещам», «Не уступай беде, а выступай ей смело навстречу». Иногда ему помогал пастор Шульц, чаще — родственник по матери, преуспевающий мастер сапожного дела. Есть сведе­ния, что именно дядюшка Рихтер взял на себя значительную часть расходов по опубликованию кантовского первенца — работы «Мысли об истинной оценке живых сил».

Писал ее Кант три года; четыре года печатал. Титульный лист украшает дата — 1746, однако эта дата начала, послед­ние листы вышли из типографии только в 1749 году. Эк­земпляр книги автор посылает Альбрехту Галлеру, швейцар­скому ученому и поэту, другой — в Петербург математику Леонарду Эйлеру. Это первые известные нам почтовые от­правления Канта. Ответы на них не поступили.

Возможно, что виной тому послужило содержание рабо­ты, в которой Кант попытался выступить арбитром в споре картезианцев и лейбницианцев об измерении кинетической энергии. Согласно Декарту, она прямо пропорциональна скорости, согласно Лейбницу — квадрату скорости движу­щегося тела. Кант решил развести спорщиков: в одних слу­чаях, полагал он, применима формула Декарта, в других —

18

Лейбница. Между тем за шесть лет до этого, в 1743 году, Да-ламбер дал решение проблемы. Не вдаваясь в подробности, отметим, что Кант об этом, по-видимому, не знал.

В истории науки такие вещи бывают. Полвека спустя Ге­гель защитил диссертацию, где утверждалось, что между Марсом и Юпитером не может быть никакой неизвестной еще планеты, хотя уже к тому времени была открыта Церера. Промах Канта послужил поводом для эпиграммы Лессинга:

Затея явно не под силу, — Кант учит целый свет; Живые измеряет силы, А собственные — нет.

И все же юношеская работа Канта интересна не только как эпизод в его жизни. Она вошла и в жизнь науки. Вни­мание современной космологии, например, могут привлечь рассуждения Канта о связи трехмерности пространства с за­коном всемирного тяготения.

Интересен первый опыт кантовского пера и в стилисти­ческом отношении. Стиль — это человек. Книга Канта напи­сана не по-латыни, а на родном языке, притом хорошей прозой, удивительно ясной и простой. От книги веет моло­дым задором и самоуверенностью. Бросается в глаза эпи­граф из Сенеки: «Двигаться не тем путем, по которому идут все, а тем, по которому должно идти». Выбрал ли он собст­венную стезю? Да, он это сделал. «Я уже предначертал себе путь, которого намерен держаться. Я вступил на него, и ни­что не должно мне мешать двигаться по этому пути» (17, т. I, с. 56). В работе по физике подобная декларация может по­казаться неуместной. Но она знаменательна: молодой уче­ный спешит высказать все то, что его волнует. В дальнейшем он станет писать более строго, а пока — буквально захлебы­вается от избытка сил, мыслей, слов.

Первое сочинение Канта — документ эпохи, решившей вынести на суд разума все накопившиеся предрассудки. Ав­торитеты отменены, наступило новое время. Ныне, настаи­вает Кант, можно смело не считаться с авторитетом Ньюто­на и Лейбница, если он препятствует открытию истины, не руководствоваться никакими иными соображениями, кроме велений разума. Никто не гарантирован от ошибок, и право подметить ошибку принадлежит каждому. Карликовый уче­ный нередко в той или иной области знания превосходит другого ученого, который, однако, по общему объему свое­го научного знания стоит гораздо выше первого. Это уже явно о себе. «Истина, над которой тщетно трудились вели-

19

чайшие мыслители, впервые открылась моему уму» (17, т. 1, с. 55). Написав такое, юноша спохватывается: не слишком ли дерзновенно? Фраза ему нравится, он оставляет ее, снаб­див оговоркой: «Я не решаюсь защищать эту мысль, но я не хотел бы от нее отказаться». Получается нечто вроде ком­промисса.

Деталь характерна. В первой же работе Канта проявилось не только бескомпромиссное стремление к истине, но и яв­ная склонность к разумным компромиссам, когда налицо две крайности. Сейчас он пытается «совместить» Декарта и Лейбница, в зрелые годы эта попытка будет предпринята в отношении главных философских направлений. Выявить противоречие, но проявить терпимость, преодолеть односто­ронность, дать принципиально новое решение, синтезируя при этом накопленный опыт, не победить, а примирить — вот одно из центральных устремлений будущей критической философии.

В университете Кант провел без малого семь лет. В 1747 го­ду, не защитив магистерской диссертации, он покидает род­ной город. Но странствия его не дальние. В трех глухих углах Восточной Пруссии он подвизается в должности до­машнего учителя. Сначала это деревня Юдшен близ Гум-биннена; здесь Кант учит трех сыновей пастора Андерша. Коренное население — литовцы — сильно поредело после опустошительной чумы 1709 года; местность заселили пере­селенцами из французской Швейцарии. Пастор, выходец из Силезии, вынужден приноравливаться к своим иноязычным прихожанам. Кант видит, как «дети разных народов» могут уживаться на одной земле. Здесь у него возник интерес к ли­товской культуре, который он пронес через всю жизнь.

Летом 1750 года Кант перебирается в противоположный конец провинции, под Остероде. Теперь он оказывается в семье помещика. На его попечении снова три мальчика, сы­новья майора Хюльзена. Младший из них, Георг Фридрих, сохранил на долгие годы симпатию к своему первому учите­лю. Не под влиянием ли Канта зародилась у будущего хозя­ина имения мысль освободить своих крепостных, что он и осуществил впоследствии? Сказать трудно. Но какие-то се­мена здравомыслия и нравственности Кант, видимо, заро­нил в душ