Реферат: Пушкин и Саровская пустынь

Пушкин и Саровская пустынь1

«Отцы пустынники…»

А.С.Пушкин


Связи А.С.Пушкина с монастырской культурой рассматривались главным образом в тематической сфере Псковского Святогорского монастыря, с книжным собранием которого поэт мог работать во время пребывания в Михайловской ссылке. Это явствует из свидетельств очевидцев, анализа ряда поэтических произведений и трагедии «Борис Годунов», испытавших влияние обиходных книг как источников замыслов, лексики, и поэтики2. Однако источники творчества великого поэта в этой сфере не ограничиваются впечатлениями монастырской жизни на Псковщине, но простираются, по-видимому, и к другим обителям Русской земли, в частности, к Саровской пустыни.

Вопрос о посещении Пушкиным Саровского монастыря звучит как вопрос о встрече (или невстрече) двух великих миров – Пушкина и Серафима Саровского. Как стержневой момент русской историософии, он был поставлен Н.А.Бердяевым, получившим на него отрицательный ответ: «они не знали друг друга, никогда ни в чем не соприкасались»3

После публикаций Л.А.Краваль, исследовавшей автограф стихотворения "Отцы пустынники и жены непорочны..." и доказавшей, что в нем содержится изображение преподобного Серафима4, этот вопрос приобретает конкретность и открывает новые горизонты в биографии и творчестве Пушкина. Идея схождении путей русской святости и русской пророческой поэзии становится крайне важной для трактовки творчества Пушкина и для размышлений о судьбах русской истории.

Этот момент как свершившийся представляется В.А.Котельникову, в своих рассуждениях опирающемуся на исследование Краваль и противопоставляющему новые позиции утверждению Бердяева о невстрече этих двух миров5.

Дополнительные свидетельства встречи, помимо пушкинского рисунка, на котором, как считает исследовательница, изображен Серафим Саровский, пока отсутствуют. Попытки с этих позиций рассмотреть творчество Пушкина дают на первый взгляд недостаточно подтверждений6. Отмечаются лишь общие созвучия сочинений Пушкина 1836 года (например, так называемого «Каменноостровского цикла») с темами литургическими, поскольку «эти произведения в совокупности составляют цикл медитативных, или, скорее, религиозных стихов»7.

Если, по правилам математических доказательств, предположить эту встречу (по схеме: допустим, что…), то состояться она могла в 1830 году, когда поэт находился в Болдине и преп. Серафим был еще жив. Ведь Саров стоит хоть и не на столбовом пути из Москвы в Болдино, но и недалеко от него, и требуется сделать в общем-то небольшой крюк, чтобы оказаться в Саровской пустыни, расположенной от Болдина менее чем в ста верстах.

Эта гипотеза историческими свидетельствами пока не подтверждается; письма поэта или какие-либо воспоминания о нем не фиксируют сведений о его поездке в Саровский монастырь. Однако в свете изложенного попробуем еще раз «с пристрастием» вчитаться в письма Пушкина из Болдина. Не окажется ли в них каких-либо примечательных нюансов, позволяющих «изобличить» его в касании темы Саровской пустыни? Вслед за тем необходимо также вчитаться в его болдинские и послеболдинские сочинения, одновременно обратясь к характеристике Саровской обители.


«Передо мной географическая карта…»

Письма из Болдина.


В письмах Пушкина из Болдина просматриваются два стиля повествования. В одних, писанных по-французски – Н.Н.Гончаровой и П.А.Осиповой – стиль беспокойный, беспорядочный: в них изобилуют сообщения о попытках передвижения из Болдина в Москву, возвращениях из-за карантинов, намерении проехать окружными дорогами, сетования на начальство и русские порядки. В упоминаниях дат последовательность их нередко нарушается, в более поздних письмах говорится о более ранних событиях, и т.д. В письмах к Плетневу, Погодину, Дельвигу, писанных по-русски, отсутствует суета. В них даже время, наполненное интенсивным творчеством, течет медленно. Описывая свои осложнения в письмах к невесте, Пушкин словно стремится выиграть время для творчества, которым, как следует из писем к друзьям, поглощен всецело. Написав за три месяца столько и такое – «2 главы последние Онегина, 8-ую и 9-ую… Повесть, писанную октавами (стихов 400), <…> несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: Скупой рыцарь, Моцарт и Салиери, Пир во время Чумы, и Дон Жуан. Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. <…> прозою 5 повестей» (XIV, 133) – вряд ли он огорчался так, как об этом пишет своей Натали. Кстати, и почерк его в этих письмах – ровен, рука легкая и спокойная – словно бы он придает мало значения тому, что пишет.

С первых писем Пушкин говорит о предполагаемой отсрочке возвращения дней на двадцать. Например, 9 сентября 1830 в письме Гончаровой (по франц.): «Мое пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это – часть деревни из 500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь это устроить возможно скорее. Еще более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать. У нас в окрестностях – Cholera morbus (очень премиленькая особа). И она может задержать меня еще дней на двадцать! Вот сколько для меня причин торопиться!» (XIV, 111, 418).

В тот же день П.А.Плетневу он пишет о своем блаженном одиночестве и предвкушении поэтических трудов: «… приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня Колера Морбус… Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши, сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает… Невеста… зовет меня в Москву – я приеду не прежде месяца, а оттоле к тебе, моя радость… Ах, мой милый! Что за прелесть здешняя деревня! Вообрази: степь да степь; соседей ни души; езди верьхом сколько душе угодно, \сиди<?>\ пиши дома сколько вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и стихов» (XIV, 112).

Через 20 дней, 29 сентября, Пушкин сообщает Плетневу, что уже собирается выехать из Болдина, предполагая быть целый месяц в дороге (на которую обычно тратит, как следует из его письма П.А.Осиповой, 48 часов – см.: XIV, 123): «…оконча дела мои, еду в Москву (здесь и далее подчеркнуто мной – Н.С.) сквозь целую цепь карантинов. Месяц буду в дороге по крайней мере. Месяц я здесь прожил, не видя ни души, (но – переправлено в «не») не читая журналов, так что не знаю, что делает Филипп \Август\ и здоров ли Полиньяк; я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка» (XIV, 113). Месяц он прожил, не видя ни души, «но»… - хотел что-то противопоставить этому «не видя ни души», однако раздумал, написал – «не читая журналов…». Помнится, из Михайловского он так же сообщал об отсутствии газет… изучая церковные книги…

На следующий день – 30 сентября - он пишет Гончаровой (по-французски), и так и эдак предупреждая о возможных задержках в пути, подсчитывая непреодолимые препятствия к встрече: «Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои еще не закончены и я совершенно пал духом. Вы очень добры, предсказывая мне задержку в Богородске лишь на 6 дней. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов, и в каждом из них мне придется провести две недели, – подсчитайте-ка, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении. В довершение благополучия полил дождь и, разумеется, теперь не прекратится до санного пути… Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы…» (XIV, 416).

Однако еще через две недели, 11 октября, он все еще в Болдине, а в письме к Гончаровой появляется тема окольного пути: «Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине… Скажите мне, где вы? Уехали ли вы из Москвы? Нет ли окольного пути, который привел бы меня к вашим ногам? … Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам еще не проникла. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете и как поживает мой друг Полиньяк. Напишите мне о нем, потому что здесь я газет не читаю. Я так глупею, что это просто прелесть» (XIV, 417).

И вот замечательная подробность: Пушкин изучает маршрут планируемого пути по географической карте, может быть, по той, что довелось посмотреть и нам, в Отделе географических карт РНБ (издания 1829 г.8), на которой отмечены упоминаемые в его письмах селения: Абрамовка, Лукоянов, Арзамас, Муром, Владимир. Там же отмечен упоминаемый в его «Истории пугачевского бунта» Темников. Ближайший к Темникову Саров на этой карте не отмечен, но обозначен путь из Арзамаса на Владимир через Темников. Согласно Описанию 1833 года, монастырь стоит как раз в двух верстах от этой дороги9. На современной карте дороги остались те же10. Рассматривая эти карты, видишь, что все это рядом. Невольно вспоминается русская поговорка: «Для хорошей собаки семь верст не крюк».

Этот крюк давали многие, чтобы заехать к преподобному Серафиму.

И вот, тема крюка оказалась-таки в письмах Пушкина! Да еще с той же русской поговоркой, слегка видоизмененной для благородных ушей. Увлекаясь тайной мыслью, Пушкин невольно меняет французский, на котором он общается с дамами – на русский язык. Он пишет: «Передо мной географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к Вам через Кяхту или через Архангельск? Дело в том, что для друга семь верст не крюк; а ехать прямо на Москву значит семь верст киселя есть (да еще какого? Московского!)»11.

В следующих письмах тема окольного пути развивается: «Письмо Ваше от 1-го окт. получил я 26-го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней… Если вы в Калуге, я приеду к Вам через Пензу; если вы в Москве, т.е. в Московской деревне, то приеду к Вам через Вятку, Архангельск и Петербург. Ей Богу не шучу – но напишите мне, где вы, а письмо адресуйте в Лук.(ояновский – Н.С.) уезд в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорее дойдет…» (XIV, 118).

29 октября (не позднее) он пишет Плетневу о попытке выехать из Болдина как о свершившейся. И здесь можно прочесть тему крюка, но не крюка даже, а петли. Он пишет о петле, в которую готов влезть, сетуя на обстоятельства, но также и о возвращении в Болдино с полдороги, т.е. своего рода петле, проделанной им в путешествии: «Я сунулся было в Москву, да узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды… Отправляясь в путь, писал я своим, чтоб они меня ждали через 25 дней. Невеста и перестала мне писать, и где она, и что она, до сих пор не ведаю. Каково? То есть, душа моя Плетнев, хоть я и не из иных прочих, так сказать – но до того доходит, что хоть в петлю. Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная, и дождь, и снег, и по колено грязь» (XIV,117). Слово – вылетело!

И через несколько дней – Гончаровой (4 ноября) - он пишет опять (по-французски) о непреодолимости расстояния, и опять о дорожном крюке, и опять о петле (в подтексте), на которой повесится из-за свадьбы, отодвигающейся 14-ю карантинами: «9-го вы еще были в Москве! Об этом пишет мне отец; он пишет мне также, что моя свадьба расстроилась. Не достаточно ли этого, чтобы повеситься? Добавлю еще, что от Лукоянова до Москвы 14 карантинов…. Не знаю, как добраться до вас. Мне кажется, что Вятка еще свободна. В таком случае поеду на Вятку» (XIV, 417).

Но в тот же день – 4 ноября в письме к А.А.Дельвигу – никакого отчаяния, а, напротив, глубочайшая творческая удовлетворенность: «… Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна… Скажи Плетневу, что он расцеловал бы меня, видя мое осеннее прилежание… Я живу в деревне как в острове, окруженный карантинами. Жду погоды, чтоб жениться и добраться до Петербурга – но я об этом не смею еще и думать»(XIV, 121).

На следующий день в письме к П.А.Осиповой (от 5 ноября), Пушкин опять описывает невзгоды своего болдинского сидения, указывая, впрочем, обычный срок своего пути, на который у него уходило до 48 часов. Сейчас же он опять и опять предупреждает, что может задержаться на много суток: «Проклятая холера! Ну, как не сказать, что это злая шутка судьбы? Несмотря на все усилия, я не могу попасть в Москву; я окружен целою цепью карантинов, и притом со всех сторон, так как Нижегородская губерния – самый центр заразы. Тем не менее, послезавтра я выезжаю, и бог знает, сколько \дней\ месяцев мне потребуется, чтобы проехать эти 500 верст, на которые обыкновенно я трачу двое суток (en 48 heures)» (XIV, 123-124, 418).

Между указанным «послезавтра» - 7 ноября - до следующего письма проходит 11 дней, а и 18 ноября «в Болдине, все еще в Болдине! Узнав, что вы не уехали из Москвы, я нанял почтовых лошадей и отправился в путь. Выехав на большую дорогу, я увидел, что вы правы: 14 карантинов являются только аванпостами – а настоящих карантинов всего три. – Я храбро явился в первый (в Сиваслейке, Владимирской губ.); смотритель требует подорожную и заявляет, что меня задержат лишь на 6 дней. Потом заглядывает в подорожную»(XIV, 419). «Вы не по казенной надобности изволите ехать? – Нет, по собственной самонужнейшей. – Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. – Давно ли? – Да уж около 3 недель. – И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? – Мы не виноваты-с. – Не виноваты! А мне разве от этого легче? Нечего делать – еду назад в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли после поездки моей дать мне свидетельство – я пишу губернатору, а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну» (XIV, 125). Заметим, и здесь мелькнула тема крюка – Пушкин послан смотрителем «на другой тракт»!

Итак, проехать требовалось 500 верст, Пушкин сделал петлю в 400 верст - и вернулся в Болдино: «Вот каким образом проездил я 400 верст, не двинувшись из своей берлоги… Я совершенно пал духом и, так как наступил пост – (скажите маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану больше торопиться; пусть всё идет своим чередом, я буду сидеть сложа руки» (XIV, 419).

26 ноября в письме к Гончаровой он снова с самого начала объясняет свои дорожные злоключения, из описания которых уже просто ничего не понять – когда он выехал, сколько ехал и где был, и сколько раз выезжал (один или два?) – но был он и у княгини Голицыной, и «перехал Владимирскую губернию» – то ли ее первую границу, то ли всю губернию проехал – тоже не ясно. К тому же сюда еще примешивается отголосок ревности Натали Гончаровой к кн. Голицыной, к которой Пушкин будто бы «отправился», чтобы узнать, какова дорога: «Из вашего письма от 19 ноября вижу, что мне надо объясниться. Я должен был выехать из Болдина 1-го октября. Накануне я отправился верст 30 отсюда к кн. Голицыной, чтобы точнее узнать количество карантинов, кратчайшую дорогу и пр. Так как имение княгини расположено на большой дороге, она взялась разузнать всё доподлинно. На следующий день, 1-го октября, возвратившись домой, получаю известие, что холера добралась до Москвы. … Узнав, между тем, что выдают свидетельства на свободный проезд или, по крайней мере, на сокращенный срок карантина, пишу на этот предмет в Нижний. Мне отвечают, что свидетельство будет мне выдано в Лукоянове (поскольку Болдино не заражено), в то же время меня извещают, что въезд и выезд из Москвы запрещены. Эта последняя новость, особенно же неизвестность вашего местопребывания…, задерживают меня в Болдине. … Вдруг я получаю от вас маленькую записку, в которой вы сообщаете, что и не думали об отъезде. – Беру почтовых лошадей; приезжаю в Лукоянов, где мне отказывают в выдаче свидетельства на проезд под предлогом, что меня выбрали для надзора за карантинами моего округа. Послав жалобу в Нижний, решаю продолжать путь. Переехав Владимирскую губернию, узнаю что проезд по большой дороге запрещен – и никто об этом не осведомлен, такой здесь во всем порядок. Я вернулся в Болдино, где останусь до получения паспорта и свидетельства, другими словами, до тех пор, пока будет угодно Богу. … Абрамово вовсе не деревня княгини Голицыной, как вы полагаете, а станция в 12-ти верстах от Болдина, Лукоянов от него в 50 верстах» (XIV, 420, 126-127). Переехав Владимирскую губернию, он вернулся в Болдино. Это уж не крюк, а целая петля… 400 верст – 200 туда и 200 обратно – как раз для тайно задуманного крюка, о котором он пишет трижды.

В последних письмах Н.Н.Гончаровой около (не позднее) 1 декабря 1830 из Платавы Пушкин даже приводит документы, подтверждающие, что он был задержан на карантин, просит коляску, потом отказывается от нее, все еще предвидя задержки в пути: «Вот еще один документ – извольте перевернуть страницу. Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной, ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну – и просить его употребить всё свое влияние для разрешения мне въезда в Москву. … Я в 75 верстах от вас, и Бог знает, увижу ли я вас через 75 дней. Р.S. Или же пришлите мне карету или коляску в Платавский карантин на мое имя» (XIV, 421).

Заключительное письмо к Гончаровой 2 декабря из Платавы также сумбурно и эмоционально, хотя и пронизано неистребимым пушкинским юмором, свидетельствующим, что самообладание не покидало его ни на минуту: «Бесполезно высылать за мной коляску, меня плохо осведомили. Я боюсь, что рассердил вас. Вы бы простили меня, если бы знали все неприятности, которые мне пришлось испытать из-за этой эпидемии. В ту минуту, когда я хотел выехать, в начале октября, меня назначают окружным надзирателем, – должность, которую я обязательно принял бы, если бы не узнал в то же время, что холера в Москве. … затем следуют мои несчастные попытки вырваться, затем – известие, что вы не уезжали из Москвы, наконец, ваше последнее письмо повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать его? Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту Голицыну? Она одна толста так, как всё ваше семейство вместе взятое, включая и меня… Но вот я наконец в карантине и в эту минуту ничего лучшего не желаю» (XIV, 421). «Вот до чего мы дожили – что рады, когда нас на две недели посадят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб да на воду!» (XIV, 130). «Нижний больше не оцеплен – во Владимире карантины были сняты накануне моего отъезда. Это не помешало тому, что меня задержали в Севаслейке, так как губернатор не позаботился дать знать смотрителю о снятии карантина. Если бы вы могли себе представить хотя бы четвертую часть беспорядков, которые произвели эти карантины, - вы не могли бы понять, как можно через них прорваться» (XIV, 421).

И, наконец, 9 декабря 1830, уже из Москвы, Пушкин пишет Плетневу, торжественно подытоживая: «Милый! Я в Москве с 5 декабря…. Насилу прорвался я и сквозь карантины – два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава Богу, сладил и тут. … Скажу тебе (за тайну) что (во) я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 главы последние Онегина, 8-ую и 9-ую, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonime. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: Скупой рыцарь, Моцарт и Салиери, Пир во время Чумы, и Дон Жуан. Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не всё: (Весьма секретное). Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется…» (XIV, 133) (XIV, 417).

9 декабря 1830 Пушкин пишет к Е.М.Хитрово о самом общем впечатлении от поездки, выходя на уровень исторического обобщения: «Россия нуждается в покое. Я только что проехал по ней» (XIV, 421).

По данным переписки просматриваются две поездки с возвращением – между 11 и 29 октября и между 7 и 18 ноября («два раза выезжал из Болдина и возвращался») и путь на Москву, также с возможностями вольных и невольных задержек…

Обратим внимание, Пушкин проговаривается Плетневу о какой-то тайне – «… Скажу тебе (за тайну) что (во – [во время? – во время пребывания в Болдине? Какая тайна?… - Н.С.]) …», но потом выдает за тайну перечень сочинений, которые были написаны в Болдине. Однако, слово – произнесено. Это слово – «тайна».

В собрании из библиотеки Саровского монастыря имеется рукопись (второй четверти XVII в.), где кроме сочинений Отцов церкви содержится собственная сентенция одного из саровских иноков XVIII в.: «Не тот мудр, кто много умеет, тот мудр, кто много молчит. Лутче молчати, нежели без ума»12. Видимо, Пушкин умел следовать этой традиции.

Две темы – тема препятствий к приезду в Москву из-за холеры в письмах к Натали и тема творчества в письмах Плетневу и Дельвигу – не остаются параллельными. Они пересекаются в письмах М.П.Погодину, преображаясь в свидетельство о реальных фактах внутренней, духовной и событийной жизни Пушкина в эту Болдинскую осень. В самой середине этого периода, в начале ноября, Пушкин пишет М.П.Погодину знаменательное письмо, содержащее целый ряд тайных знаков, особенно в сочетании с темой нового сочинения – «Апокалипсической песни»13, о которой он говорит Погодину, высылая текст для печати. О невозможности выехать он пишет кратко, но при этом опирается на использование образов и лексики церковных песнопений: «Дважды порывался я к Вам, но карантины опять отбрасывали меня \в\ на мой несносный островок, откуда простираю к Вам руки и вопию гласом велиим… Посылаю вам из моего Пафмоса Апокалипсическую песнь…» (XIV,121). Во втором письме к М.П. Погодину, написанном в последние числа ноября можно увидеть след Херувимской, возможно, свидетельствующий о том, что Пушкин стоял недавно на богослужении: «Я было опять к Вам попытался. Но на заставе смотритель, увидев, что еду по собственной, самонужнейшей надобности, меня не пустил и протурил назад в мое Болдино. Как быть? В утешение нашел я ваши письма и Марфу. И прочел ее два раза духом… О слоге упомяну я вкратце, предоставя его журналам, которые вероятно подымут его на царя (и поделом), а вы их послушайтесь. Для вас же пришлю я подробную критику, надстрочную» (XIV,128-129).

«^ Подымут его на царя» – это из Херувимской: «Яко да царя всех подымем…». Конечно, он мог цитировать Херувимскую по памяти, но мог и освежить впечатление на богослужении в Успенской церкви Болдина14 или, быть может, и в монастыре.

Симптоматичны признаки особого отношения Пушкина к «Апокалипсической песни», проявляющегося в стремлении ввести новое сочинение в сферу некоей тайны, выражающейся и в обозначении мнимой даты написания стихотворения, и в намерении опубликовать его не под своим именем: «Посылаю вам из моего Пафмоса Апокалипсическую песнь. Напечатайте, где хотите, хоть в «Ведомостях» – но прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если московская цензура не пропустит ее, то перешлите Дельвигу, но также без моего имени и не моей рукой переписанную…» (XIV,121).

Симптоматичны и отмеченные нами признаки литургической лексики в письмах к М.П.Погодину, симптоматично и созвучие названий церковного песнопения и произведения Пушкина: «Апокалипсическая песнь» – «Херувимская песнь». Впечатления от слухов о холере, выраженные в «Апокалипсической песни» (как и в написанном в те же болдинские месяцы «Пире во время чумы»), переходят в преображенном взгляде Пушкина на уровень Откровения не только силой внутреннего дара Поэта, но и, по-видимому, под влиянием каких-то новых мощных интеллектуальных впечатлений, давших сверх-историческую точку отсчета. В письме к Погодину не случайно упоминается остров Патмос. Как известно, он «для христиан всего мира является одним из Святых мест, поскольку именно там Апостол и Евангелист Иоанн Богослов написал Апокалипсис (Откровение) – книгу, завершающую канон Священного писания Нового Завета»15. Пушкин «невольно сравнивал себя с Апостолом Иоанном Богословом, отправленном в ссылку на остров Патмос, где им и был написан Апокалипсис … – Откровение о последних судьбах мира»16.

А вдруг этот Патмос Пушкина – не Болдино только, но и Саровский монастырь?


***


Продолжая эту тему, необходимо проделать еще один путь – путь к материалам Саровского монастыря – благо, они в большой своей части сохранились. Тем более, что работа по изучению книжного и рукописного наследия монастыря сама по себе не может быть лишней даже безотносительно к имени великого русского поэта.

В связи со сказанным нами была предпринята попытка исследования рукописного наследия Саровской пустыни по материалам ее собрания, хранящегося в основном, после закрытия монастыря, в фонде Саровской пустыни в РГАДА.

Результаты представляются крайне интересными как с точки зрения целостного представления о составе библиотеки монастыря, о его самобытном лице и его роли в русской культуре, так и с точки зрения соприкосновений тех или иных идей, образов, лексики литературных памятников его книгохранилища с поэтических строем произведений Пушкина. Думается, что можно говорить не только о встрече поэта с Серафимом Саровским, но и о восприятии Пушкиным литературного наследия, истории и основных духовных заветов знаменитого русского монастыря.

Начнем с изложения общих позиций.

«Пустыннолюбныя горлицы…»

Сведения о Саровской пустыни

в литературе и устных источниках пушкинского времени


Первым печатным источником (1778 г.) по истории Саровской пустыни является публикация проповеди Епископа Иеронима Владимирского на освящение нового Успенского храма в Саровской пустыни, состоявшееся 15 августа 1778 года17. Текст проповеди, замечательный памятник церковного красноречия, несколько раз был переиздан18. Он посвящен восхвалению подвижников Саровской пустыни и в особенности Строителя Ефрема, много лет руководившего духовной жизнью в монастыре и работами по созданию Успенского храма, но почившего незадолго до его освящения.

Вторым по времени издания источником представляется краткий исторический очерк Маркеллина, трижды издававшийся в 1804, 1819 и 1825 гг.19 и посвященный более всестороннему охвату его истории, в которой Ефрему также уделено особое место наряду с другими строителями монастыря и его Первоначальником Иоанном.

Таким образом, к осени 1830 года эти четыре издания составляли основную печатную информацию о Саровском монастыре.

В 1833 году вышел пространный очерк об истории пустыни20. В нем, как и в предыдущих очерках, сообщается, что «Саровская, или Сатисо-Градо-Саровская Пустыня лежит ныне Тамбовской губернии в Темниковской округе, расстоянием от сего города в 38, от Арзамаса 60, Тамбова 330, а от дороги, лежащей из Темникова в Арзамас, в двух верстах на границах Нижегородской и Тамбовской губерний»21.

Основанный в конце XVII века монастырь на протяжении XVIII столетия постепенно становился все более влиятельным центром духовной жизни России. В его возникновении и развитии принимали участие авторитетные духовные силы, исходящие из Киева, Петербурга, Владимира; есть факты паломничества иноков монастыря в Иерусалим, в памятниках по истории монастыря имеются сведения о его ориентации на традиции Афонского богослужения. Слава монастыря и его старцев – Первоначальника Иоанна, Строителя Ефрема, а затем Серафима Саровского - постоянно росла и многие проезжавшие, например, Арзамас, где было подворье Саровской пустыни, делали крюк в Саров, чтобы посетить его для разрешения тех или иных личных духовных вопросов или проблем житейско-судьбоносного характера, женитьбы и т.д. Так, «симбирская помещица Е.Н.П. в 1830 г. была «в Арзамасе, на пути в Саровскую обитель. Ехала всю ночь, а наутро была уже в Сарове»22. Московский мещанин Вячеслав Андреев П-в ехал «из Рязани в Арзамас; дорогою заехал я в Саровскую Пустынь»23. Сведения об этом пронизывают всю литературу о монастыре и о Серафиме Саровском, а с наибольшей густотой собраны в процитированной нами книге Иоасафа Тамбовского, изданной в 1856 году. К Серафиму приходили самые разные странники – профессор богословия, офицеры, помещицы, студенты, старцы из других обителей. Многие люди свидетельствовали о своем особом восприятии о.Серафима. Так, по свидетельству И.Я.К-ва, в октябре 1830 г.: «Внезапно страх, до того времени владевший мною, переменился на какую-то тихую радость и я заочно возлюбил о. Серафима»24; рассказ И.М.К.: «В 1831 году 18 июля я и жена моя были в Сарове и в пустыне отца Серафима… Беседа продолжалась не более часу. Но такого часу я не сравню со всей прошедшею моею жизнию. Во все продолжение беседы я чувствовал в сердце неизъяснимую, небесную сладость, Бог весть, каким образом туда переливавшуюся, которую нельзя сравнить ни с чем на земле, и о которой до сих пор я не могу вспомнить без слез умиления и без ощущения живейшей радости во всем моем составе. До сих пор я, хотя и не отвергал ничего священного, но и не утверждал ничего. Для меня в духовном мире все было совершенно безразлично, и я ко всему был одинаково хладнокровен. Отец Серафим впервые дал мне теперь почувствовать Всемогущество Господа Бога и Его неисчерпаемое милосердие и всесовершенство <…> за эту хладность души моей ко всему святому и за то, что я любил играть безбожными словами»25. Монах Нижегородского Печерского монастыря Василий получил благословение от преп. Серафима принять постриг: «В 1832 г., когда я пришел к старцу и хотел спросить его о будущей своей жизни, он сам, предупреждая слова мои, сказал мне: “Радость моя, тебе следует поступить в монастырь”. Когда же я отвечал ему, что я человек господский, он сказал: “Гряди. Божья Матерь тебе поможет, и графиня, помещица твоя, чрез ходатайство великих людей, отпустит тебя на волю”»26. Московский мещанин Вячеслав Андреев П-в рассказывал: «Я никогда не думал <…> жениться. И удивлялся всегда тем людям, которые берут на себя такую обязанность. В одно время случилось мне ехать из Рязани в Арзамас; дорогою заехал я в Саровскую Пустынь, и там впервые услышал об о. Серафиме. … Дай, зайду к нему, подумал я. Не скажет ли он и мне чего-нибудь? Таким образом, пришел я к старцу и он, прежде всего, благословил меня и подал мне 3 сухарика, говоря: вот, это тебе, это жене твоей, а это сынку. Я не поверил сначала словам старца. Но прибыв в Арзамас, действительно через несколько времени женился, и по предсказанию отца Серафима, имею одного сына»27. Ротмистр А.В.Г. «В 1829 г… имел намерение жениться на такой особе, которая по званью своему никак ему не соответствовала; да и родители его не соглашались на этот брак. Но господин тот, зная, что родители его вполне уважают о.Серафима и не в состоянии будут, после его одобрения, противиться этому браку, хотел сначала преклонить старца на свою сторону… И вдруг, к величайшему изумлению, слышит он, что старец произносит имя и отчество той самой особы, о которой он думал делать ему свои запросы, что он говорит ему далее и те самые доказательства, которые он хотел ему представить и наконец даже тексты Священного писания, на которые он хотел упереться, в случае несогласия старца... Отец же Серафим, поднимая его, сказал ему: “Богу и Божией Матери и твоей матери не угодно твое намерение, и сего не будет”. Действительно, с тех пор и доныне брак тот не состоялся»28.

Вспомним, что Пушкин также в момент пребывания в Болдине стоял перед решающим событием своей жизни. И из-за холеры не мог выехать в Москву. Сходные факты известны и из истории монастыря. Так, Феоктист Иеродьякон Уфимского Успенского монастыря рассказывал, как хотел отъехать из Саровского монастыря, но «чудный старец еще раз обратился ко мне с отеческим советом остаться в Сарове»29, а вскоре «земляк мой возвратился с дороги и рассказал, что он не мог попасть на родину, потому что на дороге везде свирепствовала холера… Так-то прозорливый старец отклонил меня от бесполезной поездки, в то время, как в пустыне никто и не слыхал о холере»30. Были свидетельства исцеления от холеры молитвой о.Серафима: «В начале 30-х годов появилась в Екатеринославской губернии холера, и начала производить большую смертность в имении моем, находящемся в тамошнем крае. … В этих крайних обстоятельствах я припомнил, что о. Серафим несколько раз говаривал мне так: “Когда ты будешь в скорби, то зайди к убогому Серафиму в келью, он о тебе помолится”. Воспоминание это побудило меня с женою обратиться заочно к Старцу, чтобы он избавил нас от пагубной болезни. И вот, в ту же ночь, в сонном видении, является Старец жене моей и приказывает ей “отправиться на родник, где некогда явилась чудотворная икона Божьей Матери, взять оттуда воды, напиться ее, и обмыться ею, как нам, так и всем людям”. Все… по милосердию Божию, выздоровели вскоре»31.

Эти свидетельства показывают, что в окрестных селениях шли разговоры о Саровской обители, и известия о ней можно было получить не только из печатной литературы того времени, но и из непосредственных контактов с людьми.

Многие авторы восхищаются красотой пейзажа, открывающегося паломнику, приходящему в Саровскую пустынь. Уже первое известие о пустыни, написанное ее Первостроителем иеромонахом Иоанном около 1712 года, начинается с описания местоположения обители как прекрасного создания Бога, словно специально предназначенного для его созерцания: «О месте сея Сатисо-градо-Саровския пустыни и о красоте ея и о градех. Место сие есть весьма прекрасно, на горе состоящее, и яко в вертограде некоем, глубочайшими лесами от всех четырех стран ограждено, яже бе красоту имущее многую, и может зрящему того места чувству принести немалую сладость и к тишине глубокой безмолвия воспростирать его мысли, от самого точию видения»32.

При основании монастыря, после 1705 г. – «к сему положиша себе устав в том пустынном монастыре, да во всю первую неделю Святого Великого поста будет пение непрестанное, во дни и в нощи, по чину Обители неусыпаемых, яко де писано в житиях Святых Отец Феодора Студита и Маркелла Обители неусыпаемых. <…> Нынешняго 1711 лета Господня в генваре месяце тоя Сатисо-градо-Саровская пустыни вышеписанный Строителем иеромонах Исаакий с братиею живущего тамо, Благочестивейшему Великому Государю Князю Петру Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России… биша челом… чин содержать»33 <…> «пение церковное по уставу и преданное правило келейное исправлять всем во общем собрании благочинно и единогласно»34. <…> «И сию грамоту десницею моею подписах и укрепих мироздания 7219 лета, от Рождества Бога Слова 1711 году месяца марта в 15 день»35.

Многие источники посвящены свидетельствам о богослужении и пении в монастыре: «монашеское благочиние наблюдается со всею строгостию; трогательная, продолжительная церковная служба умиляет сердце; во время пения столпового, по чину Афонский горы, сладостное чувство наполняет душу и в церкви особенное возбуждается благоговение к подвижникам, иноческими добродетелями в общежитии просиявшим»36.

Монастырь, стоявший на окраинных местах тогдашней России, принимал и раскольников. По заключению современного обобщающего исследования, основанного на свидетельствах к. XIX - начала ХХ в., церковное пение было установлено древнего образца – столпового, знаменного роспева, записываемого крюками. К преп. Иоанну приходили иногда беглые раскольники, которых он старался обратить в Православную веру, и, по-видимому, богослужение в пустыни не резало им слух. Считалось, что в монастыре пели так же, “как пели христиане первых времен, скрывавшиеся в катакомбах и видевшие в пении псалмов вопль души, взывающей к ^ Постом и молитвою оных прогоняйте52. Тема иноческих добродетелей, более всего выражающихся в смиренномудрии, проходит через многие богословские сочинения Отцов церкви, переписываемых иноками монастыря: «Всех добродетелей матерь смиренномудрие»53.
По наблюдениям Е.Поселянина, изучавшего возможные информационные связи Пушкина с Саровым через посредствующих лиц, «к Сарову имели отношение кн. Голицыны, Ладыженские, Татищевы, Корсаковы, Муравьевы, Еропкины, Михайловские-Даниловские, вел. кн. Михаил Павлович, императрица Александра Федоровна»54. В синодике монастыря – содержатся многие из этих фамилий, а также князя Александра Алексеевича Вяземского»55.

Обзор литературных источников и библиотеки Саровского монастыря позволяет представить себе не только внешнюю, но и внутреннюю жизнь монастыр