Реферат: Г. Г. Литаврин как жили византийцы

Г. Г. Литаврин КАК ЖИЛИ ВИЗАНТИЙЦЫ ОГЛАВЛЕНИЕ Вместо предисловия Глава 1. Социальный строй Глава 2. Государство
Глава 3. Церковь

Глава 4. Война

Глава 5. Восстания и мятежи

Глава 6. Семья и брак

Глава 7. Воспитание и образование

Глава 8. Византийцы и иностранцы

Глава 9. Праздники, зрелища, развлечения
Примечания
Основная литература

Указатель имен

Указатель терминов

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Приступая к выполнению задачи, поставленной в на­звании книги, мы должны предупредить читателя о глав­ных и нелегко преодолимых трудностях, стоящих пе­ред нами.

Во-первых, немало сторон жизни подданных Визан­тийской империи слабо отражено в сохранившихся источниках, а сохранившиеся, повествуя о самых разных слоях населения, не позволяют с необходимой полнотой представить жизнь каждого из них. Некоего же типич­ного, абстрактного «византийца» не существовало: невозможно дать суммарную и точную характеристику деятельности, быта и помыслов византийского кресть­янина и столичного сановника, ремесленника и купца, рыбака и епископа, матроса и писца, гетеры и игуменьи.

Во-вторых, не вполне определенно употребляемое нами условное понятие «византийцы», или «ромеи» (т. е. «римляне»), как они сами себя называли. Это не только греки, но и прочие христианские подданные императора: и славяне, и армяне, и грузины, и сирийцы. У каждого из этих народов были свои традиции, только им свойственные формы быта, обычаи и нравы. Иначе говоря, и жили они не совсем так, как их соседи, при­надлежавшие к иным этническим группам.

В-третьих, в византийском обществе, конечно, происхо­дили изменения. В IX столетии жили все-таки не так, как в XI, а в XI — несколько иначе, чем в XIII. Как ни медленно текло тогда время, оно несло с собою пере­мены, исподволь пронизывающие весь уклад жизни человека, к какой бы социальной среде он ни принадле­жал.

И, наконец, в-четвертых, — что считать главным при рассказе о жизни византийцев: их экономические, социальные и политические институты, особенности их быта или же специфику их социальной психологии, обществен­ных взглядов и представлений, как ни скудны о них свидетельства.

Пытаясь преодолеть первую трудность, мы отказыва­емся от детальной характеристики условий жизни мелких социальных прослоек и групп и уделяем главное внима­ние основным классам и сословиям византийского об­щества. Показав отличия, мы постараемся выявить и общее в жизни византийцев. Как ни разно они жили, они были современниками.

Что касается второй трудности, то мы считаем вполне закономерной обобщенную характеристику образа жиз­ни «ромеев» как подданных одной страны и не расска­зываем об особенностях быта других народов, обитавших в ее пределах. Во-первых, греки составляли все-таки наиболее многочисленную часть населения империи, во-вторых, все прочие этнические группы Византии испыта­ли серьезное нивелирующее влияние греко-римской циви­лизации.

Третья из названных трудностей особенно серьезна. Принцип историзма мы вынуждены в какой-то мере, нарушать хотя бы потому, что сведения, освещающие ту или иную сторону жизни ромеев в каждый отрезок вре­мени, не являются комплектными: об одной стороне есть яркое свидетельство от XI в., а о другой, к сожалению, — лишь от XII. Поэтому мы расскажем о централь­ном периоде византийской истории (IX—XII вв.), представляющем собой эпоху становления и торжества в Византии феодализма, наложившего отпечаток на все стороны жизни ромеев любого класса и сословия.

И наконец, мы отдадим предпочтение экономическим, социальным и политическим аспектам жизни византий­цев, но постараемся дать представление и об их быте, и об особенностях восприятия ромеями общественных и социальных явлений.

Глава 1

^ СОЦИАЛЬНЫЙ СТРОЙ

По численности городского населения Византия IX— XII вв. превосходила другие страны средневековой Европы. Однако и здесь сельские жители преобладали над городскими. Деревни, будто ореолом, окружали каж­дый сколько-нибудь значительный город. Большие села встречались редко. Обычно (особенно на Балканах) в деревнях насчитывалось 10, 20, 30 дворов, а в хуторах (проастиях, метохах, зевгилатиях), принадлежавших частным лицам, церквам и монастырям, и того меньше.

Не только размеры, но и социальный статус сельских поселений были весьма различны.

В наиболее привилегированном положении среди свободных поселений находились деревни стратиотов (IX—XI вв.) — крестьян, внесенных в воинские списки и обязанных по первому зову властей являться с конем, оружием и телегой.

Были деревни, жители которых служили гребцами и воинами-матросами на военных судах; были деревни, приписанные к ведомству дрома (почты и внешних сношений), следившие за состоянием государственных дорог и обязанные обслуживать следовавших по ним официальных лиц. Некоторые деревни привлекались к строительству казенных судов, мостов, крепостей, к выжигу угля для железоплавильных печей и т. п. Подав­ляющая же масса свободных поселян платила государ­ству многочисленные налоги и выполняла иные разно­образные повинности.

Жители свободных деревень составляли общину. Они сообща решали вопросы пользования лугами, леса­ми, угодьями, вопросы найма общественного пастуха или сторожа полей, распределения воды, строительства мель­ницы, моста, устройства водоема. Сообща они празднова­ли и хоронили, участвовали в крестном ходе, вымаливая дождь, и вели тяжбу с соседней деревней или крупным собственником. На общинной сходке распределялись внеочередные штрафы и налоги, повинности и взносы в казну.

С конца IX в. ускорился процесс феодализации. Ста­ло быстро расти число несвободных сел, феодально-зави­симое население которых чаще всего называлось парика­ми и проскафименами. Зависимые поселения представ­ляли собой и небольшие поместья, и крупные села с господским домом, и проастии-хутора, где крестьяне не только вели земледельческое хозяйство, но и разводили скот. Имелись здесь нередко сыроварня, гончарная мас­терская, пасека и т. п. Жители больших деревень, зависевших от крупного землевладельца, также состав­ляли общину; они платили подати господину и исполняли повинности в его пользу или одновременно и в его поль­зу и в пользу казны, если их хозяину не предоставлялись налоговые льготы.

Пахотные участки передавались по наследству; их разделяли межи, канавы, изгороди из жердей и камней, ряды посаженных деревьев. К крестьянскому дому примыкали сад и огород. Дома строили чаще всего из камней или камыша, крыши покрывали черепицей, тростником либо соломой. Близ дома находились хозяй­ственные постройки, погреба или ямы и большие, вры­тые в землю кувшины-пифосы, в которых хранили зерно, вино, оливковое масло.

*

Вплоть до конца XI—начала XII в. магнаты-земле­владельцы редко проживали сколько-нибудь значитель­ное время вне города. Но постепенно земельная аристо­кратия стала все более заботиться об устройстве своих сельских усадеб и даже о снабжении их оборонительными сооружениями. Сохранилось подробное описание господ­ской усадьбы XI в. в Малой Азии. Вокруг дома с ку­полом, опиравшимся на колонны, шла открытая веранда. Рядом располагались баня с мраморными полами (как в доме), амбар из двух отделений (в нижнем, включая подвал, хранились продукты, а в верхнем печеный хлеб), особый склад для зерна, соломы и мякины, конюшни, хлева, помещения для работников и слуг. В усадьбе име­лась церковь с куполом на восьми колоннах, хорами, мра­морным полом, золоченой алтарной преградой. В конце X в. Василия II Болгаробойцу поразили богатство и раз­меры усадьбы малоазийского магната Евстафия Малеина, пригласившего на отдых все войско императора. Согласно житию Филарета Милостивого, у этого святого было некогда 600 быков, 100 волов, 800 коней, 80 выезженных лошадей и мулов, 12 тыс. овец, и размещались они по 48 проастиям.

Еще богаче был полководец Алексея I Комнина Гри­горий Бакуриани, многочисленные владения которого находились и под Филиппополем, и в округе Фессало­ники.

*

Основными посевными культурами в Византии явля­лись пшеница и ячмень. Крестьяне нередко предпочи­тали сеять ячмень как менее прихотливый злак, дававший более стабильный урожай. В славянских провинциях выращивали просо, но знать считала пшено дурной пищей: по мнению писательницы XII в. Анны Комнин, дочери Алексея I, оно вызывало желудочные болезни. Сажали в Византии и бобовые (горох, чечевицу, бобы). Ценной культурой считался лен (тонкие льняные ткани стоили дороже шерстяных), но он требовал обиль­ного орошения, а воды было мало: льна в империи не хватало — его ввозили.

Самые большие доходы приносил виноград. Земля под ним ценилась при продаже вдесятеро дороже, чем пахотная нива. Виноград возделывали и горожане (как в самом городе, так и в пригородах). Считалось, что да­же пять модиев виноградника (50 — 60 соток) могут обеспечить семье скромный достаток. Разводили в Визан­тии и фруктовые сады, но соперником винограда по доходности в Малой Азии и в южнобалканских провин­циях были оливки. Оливковое масло, а также соленые оливки являлись одним из основных видов питания ро­меев. В годы недородов вывоз оливкового масла за гра­ницу находился под запретом.

Лошадь в крестьянском хозяйстве обычно была ред­костью. Она стоила в Х в. 12 номисм — золотых (цена трех-четырех коров). Свободный крестьянин держал ее только потому, что без лошади не мог отбывать воинскую службу. Коней разводили преимущественно в имениях знати и в императорских поместьях. Коня или целую конюшню имел каждый сановник в городе. Доб­рого коня откармливали ячменем. Славились арабские кони. Однако Михаил Атталиат, автор XI в., много лет проведший в походах, предпочитал коней ромейских: арабские, по его мнению, быстры, но скоро утомляются. Кони использовались и для гонцовой службы.

Мул так же, как и конь, был «привилегированным» животным: на нем ездили верхом, на него грузили по­клажу (до десяти модиев зерна — около пяти пудов). Гораздо чаще крестьянин имел осла, который порой со­ставлял все имущество бедного сельского углежога или торговца дровами.

Но главным трудягой в крестьянском хозяйстве был вол. Степень благосостояния семьи определялась не толь­ко размерами ее земельного участка, но и числом волов: дизевгаратом называли крестьянина, имевшего две пары (упряжки) волов, зевгаратом — имевшего одну пару, а воидатом — имевшего одного вола. Молочных коров крестьяне обычно не держали, да и в имениях знати мяс­ной рогатый скот всегда преобладал над молочным.

Зато в каждом хозяйстве были овцы и козы. Они давали и молоко, и мясо, и шерсть и не требовали осо­бых забот. Обедневшие обладатели единственного вола иногда припрягали к нему при пахоте козла. Неприхот­ливы были также свиньи, но разводили их там, где росли дубовые рощи, так как кормили свиней в основном же­лудями. Лишь поросят к празднику откармливали отру­бями и мукой.

Держали селяне и домашнюю птицу. Митрополит Навпакта Иоанн Апокавк (XIII в.), вынужденный сбе­жать в деревню, жаловался в письме, что живет в при­стройке у церкви, а рядом — кони, свиньи, собаки, овцы, голуби, гуси, утки, куры, и он оглушен их ревом и криком.

Среди различных провинций Византии, отличавшихся друг от друга по природным условиям, существовала своего рода естественная специализация. Киликия, Крит, Фракия, Южная Македония и Фессалия славились хле­бом; Вифиния — лошадьми; долины Меандра и Скамандра, как и Лакедемон, — оливками; Эпир и Паристрион скотом; Евбея — вином, Аттика — медом.

Но специализация, чаще вынужденная (наличие ра­бочих рук и тяглового скота, состав имущества, качество земли и т. д.), была характерна и для хозяйств внутри одной деревни: некоторые дворы владели виноградником или садом, другие — десятком овец или пасекой.

Перегонным овцеводством занимались в империи поч­ти исключительно влахи — прежде всего в Фессалии, Эпи­ре, Македонии, Паристрионе. Летом (начиная с мая) они кочевали со стадами по горным пастбищам, преодо­левая порой сотни километров, следуя от кошары-загона (по-гречески «мандра») к кошаре, где перерабатывали продукты своего хозяйства: изготовляли масло, сыр (влашскую брынзу уже тогда хорошо знали за гра­ницей), делали, пряжу, ковры, войлок и пр. В сентябре они возвращались для зимовки в долины. Перегонное овцеводство было издревле известно также в Малой Азии и в Северной Сирии.

Серьезную роль в жизни сельского населения играли разного рода подсобные промыслы: рыболовство — у круп­ных рек, озер и морского побережья; охота, бортничество; выжиг угля и заготовка дров.

Особое значение в климатических условиях большей части византийских провинций имело орошение полей и удаление из почвы камней (мелкие участки бывали нередко разбросаны по склонам гор, меж оврагов, скал, болот, кустарников, рощ). Воды часто не хватало, из-за нее вспыхивали ссоры и драки, затевались тяжбы. Карликовые участки в горных районах можно было обрабатывать только вручную. Очищали землю от камней из поколения в поколение. Некоторые нивы буквально создавались руками человека: из низины носили землю и высыпали на голые камни. На себе зачастую доставлял на поле крестьянин и удобрение (навоз). Зато во многих областях ему удавалось собрать два урожая в год.

Страшным бичом поселян были стихийные бедствия: засухи, горячие ветры с юга и востока в мае и ледяные — с моря в апреле, наводнения во время разлива горных рек, град и, наконец, периодические, продолжавшиеся по нескольку лет кряду налеты саранчи.

В обслуживании крестьянского хозяйства была заня­та вся семья, в том числе и дети. Рабочий день начинал­ся с восхода солнца (а иногда с рассвета) и длился до заката. Редкий крестьянин пользовался трудом мистиев — наемных работников (ими чаще всего оказывались обедневшие соседи-односельчане). Порой, после крупных побед над арабами, пленные в качестве рабов появлялись и на поле состоятельного крестьянина. Но рабы и мистии, как правило, были плохими работниками.

Немало сил у крестьянина отнимали государственные трудовые повинности (ангарии), в особенности экстраор­динарные (перевозка грузов на своих животных, расчи­стка дорог и проходов для войска, ремонт и строительство мостов, судов, укреплений и т. п.). Непредвиденные ан­гарии срывали сроки сезонных работ и часто ставили хо­зяйство на грань разорения.

Обедневшие поселяне перебивались случайными зара­ботками, нанимались плотниками, дровосеками, углежо­гами, сезонными работниками. Иногда они организовывали переходившие с места на место артели виноградарей или строителей. Документы XI—XII вв. сообщают о множе­стве запустевших деревень, жители которых вымерли или разбежались 1.

Византийское крестьянство страдало от малоземелья, несмотря на наличие огромных пространств невозделан­ных и годных для обработки государственных земель. Правительство охотно селило на своих землях в каче­стве государственных париков безземельных крестьян, а иногда даже пленных или союзных арабов, печенегов, узов, половцев, заставляя их нести военную службу и платить налоги. Но свободной земли оставалось много. Дело в том, что в то время освоение целины представ­ляло для селян огромные трудности. Не имевший тягло­вого скота и инвентаря обнищавший крестьянин освоить целину в одиночку был не в состоянии. Поэтому он оста­вался в деревне: общинники-крестьяне приходили иногда на помощь друг другу, соседи объединяли усилия в обра­ботке земли. Выделившийся на хутор бедняк был обре­чен на гибель. Крестьянская аренда, о которой говорится в документах, являлась чаще всего признаком беды: нуждавшийся в земле арендовал пашню соседа, не способ­ного ее возделать, или, напротив, обнищавший сдавал свои земли соседям.

Патриарх Фотий (IX в.) писал, как к нему в су­мерках, во время, «когда уже лампады зажигают», явился бедняк, в синяках, в разорванном хитонишке, в слезах: богатый сосед отнял у него землицу — последнюю надежду на жизнь. Но иногда бедствием была не потеря земли, а ее насильственное прибавление: госу­дарство заставляло поселян платить налоги за запустев­шие соседние участки, разрешая их обрабатывать. Вы­игрывал состоятельный, а бедняк, с трудом справ­лявшийся с возделыванием своей земли, разорялся еще быстрее.

Эта повинность называлась аллиленгием, или «круго­вой порукой»: жители деревни-общины были ответствен­ны друг за друга в уплате налога в казну. Аллиленгий тяжело отражался на крестьянах. Привилегированные стратиоты, беднея, переводились в разряд простых нало­гоплательщиков, свободные налогоплательщики прода­вали свои участки или становились париками частных лиц — крупных собственников, которые обычно пользо­вались разными налоговыми льготами.

Центральная власть, пытаясь воспрепятствовать сокращению налоговых поступлений в казну, неодно­кратно объявляла недействительными сделки о продаже крестьянами своей земли богатым и знатным лицам. Василий II конфисковал владения многих магнатов, захвативших крестьянские земли. Этот василевс сделал аллиленгий повинностью и крупных землевладельцев, заставляя их платить налоги за соседние покинутые и обедневшие крестьянские хозяйства. Но эти меры не из­менили положения: разбогатевшие поселяне имели пол­ное право покупать участки своих соседей; сама казна через 30 лет после того как крестьянин переставал обра­батывать участок, конфисковывала его и продавала вся­кому желающему; от аллиленгия знатные люди и ду­ховенство вскоре после смерти Василия II были избав­лены.

Положение париков в поместьях феодалов было нелегким, однако не всегда просто определить, сколь лучше жилось свободным налогоплательщикам: налоги были ниже частных рент, но сборщики сплошь и рядом, как мы увидим, не соблюдали законов. И все-таки в конце XI — в XII в. крестьяне страшились паричского состояния: человек жил надеждой достичь успеха в жизни, а зависимость от частного лица не давала таких перспектив. Согласно типовым задачам византийского учебника, доля господина достигала и трети и половины крестьянского урожая. Один из типиков (монастырских уставов) XI в. предписывал: если парик стал жить лучше ввиду доброго урожая, надо потребовать с него больше взносов в житницу и казну обители 2.

А что касается мистиев, то данные об их бедствиях нередки в житиях. В одном из них говорится, что уже 15 лет мистий служит у богача, который дерет с него три шкуры, заставляет трудиться и днем, и ночью, хотя не уплатил за все годы ни обола. Такие мистии, особенно обремененные семьей, становились по сути дела безглас­ными холопами, выполнявшими самую трудную и гряз­ную работу в имении землевладельца. Нередко их поло­жение было хуже, чем положение рабов и рабынь, при­служивавших в доме господина.

*

Существенными особенностями отличалось монастыр­ское хозяйство. Монахи, как правило, делились на не­сколько разрядов, низший из которых являлся самым многочисленным. Экономы, ключники, казначеи, приврат­ники, каллиграфы, иконописцы, библиотекари находи­лись в привилегированном положении, а пахари, куз­нецы, плотники, ткачи, седельники, башмачники, конюхи, скотники, мельники, шерстобиты, огородники, садоводы, гончары, портные, корзинщики, мойщики одежд, пекари, повара еле успевали перемежать труд молитвой и бде­ниями. Как и в поместьях светских господ, в монастырях иногда применялась некоторая механизация: тесто заме­шивалось с помощью ходящего по кругу вола, вода подавалась по трубам водопровода, имелись мельница, водяная или приводимая в движение животными, куз­ница, гончарня и т.п.

Но монастырь не распылял своих богатств, подобно светскому богачу, между наследниками, не тратился на поддержание престижа, содержание отряда оруженосцев и пышной свиты, на дорогое оружие и доспехи, на сна­ряжение для участия в походах и т. д. Поэтому в жит­ницах монастырей чаще залеживались крупные запасы зерна, а в подвалах застаивались амфоры с вином и олив­ковым маслом. Монахи умели лучше светских магнатов «мирным путем» прибирать к рукам и соседскую зем­лицу, обольстив ее религиозного и невежественного хо­зяина.

В монастырях также трудилось немало мистиев (чаще всего в соответствии с уставом обители они долж­ны были быть бессемейными). В одном из житий расска­зывается, как выгнанный монахами за ничтожный про­ступок мистий пытался в отчаянии сжечь монастырские житницы, ибо он, негодует составитель жития, был «мужланом и холопом, во всех своих чувствах ничем не лучше неразумного скота».

*

Резкие отличия в положении крестьян и господ от­ражались на всем их жизненном укладе и прежде всего — на покрое и качестве одежды, составе пищи, внешнем виде жилищ и их интерьере. Одежда простых поселян почти не претерпевала изменений на протяжении веков: короткий плащ, перекинутый через плечо, рубашка-хи­тон из грубого полотна или шерсти, заправленная в та­кие же штаны, перевязанные крест-накрест ремешком сапоги. Андроник I Комнин велел изобразить себя в одежде поселянина с косой в руках: на нем длинная си­няя рубаха и белые сапоги до колен. По словам крупного деятеля духовенства IX столетия Феодора Студита, он, совершая в юности монашеские подвиги, носил навоз на поля ночью или в полдень, когда его никто не мог уви­деть: в полдневный зной крестьяне, видимо, соблюдали сиесту. Ложем бедняка был матрац, набитый соломой. Мрак в его хижине разгонялся угольями, факелом либо лучиной.

Состав пищи крестьянина целиком определялся его хозяйственными возможностями. Чаще всего это были ячменный хлеб, разбавленное водой вино и овощи. Признаком крайней бедности считалось употребление в пищу мякины, отрубей, желудей, и мяса «морской свиньи» (дельфина). Досыта крестьянин старался наесться утром, перед началом трудового дня; в обед он ел «в ме­ру», а перед сном — лишь овощи и фрукты. Немало бед­няков ели вообще один раз в день. Недаром у них, как говорится в сказании о Стефаните и Ихнилате, глаза разбегались, когда доводилось увидеть на столе, в непо­средственном соседстве, и хлеб, и вино, и бобы, и сыр, и фрукты.

Одежда богача состояла из тонкого льняного или шел­кового хитона, штанов из дорогой шерстяной ткани. Пояс его был шит золотом, украшен инкрустациями и уложен в щегольские складки, воротник — надушен. Сапоги богачи носили с загнутыми носками. Плащ эпического героя Дигениса Акрита был расшит изображениями грифонов, шапка опушена дорогим мехом, платок заткан золотом. Мехом были оторочены и одежды воительницы Максимо, а нижняя рубашка ее светилась насквозь, как паутинка.

Богато отделывались благородными металлами и дра­гоценными камнями оружие, седельный прибор и попо­ны коней и мулов магната. Для знатных дам изготовлялись особые седла, они украшались жемчугом и золотыми бляхами в виде зверей и птиц. Седло имело роскошный чехол, а с крупа коня или мула свисало покрывало из шелка.

Интерьер дома богача в сельской местности был великолепен. В спальнях стояли золоченые кровати с дорогими покрывалами, в гостиных — столы, инкрусти­рованные слоновой костью, золотом и серебром (у Фила­рета Милостивого за такой стол садилось 36 человек). Вечером горели светильники на чистом оливковом масле, у ложа курились мускатный орех, камфора, касия, амбра и мускус. Когда сельский магнат собирался в дальнюю дорогу, сборы продолжались несколько недель: для него и многочисленной свиты готовились запасы провизии и походное снаряжение всех видов.

Достаточно здоров, говорится в анонимной сатире «Тимарион», тот, кто сидит в седле и способен съесть курицу. Но курица и дичь на столе бедняка была лишь залетной праздничной гостьей. Богачи же из-за неуме­ренного потребления жирной пищи и вина нередко страдали от ожирения и подагры (медики советовали им побольше за обедом есть кресс-салата, мальвы и асфоде­ли). Некоторые гурманы могли безошибочно определить по вкусу, откуда привезены мед и вино и сколько дней было зажаренному целиком молочному поросенку. Лаком­ством считалось мясо пятимесячного ягненка, трехгодова­лой особо откормленной курицы, вымя молодой свиньи. Свинину подавали с фригийской капустой, ее доставали из жира в горшке прямо рукой или вилкой о двух рожках.

*

Между деревней и городом в Византии всегда ощу­щалась глухая постоянная вражда, в особенности свойст­венная жителям деревни и обусловленная глубокими эко­номическими, социальными и политическими причинами. Об истоках вражды провинциальной землевладельческой аристократии к константинопольской сановной знати речь пойдет ниже. Что же касается простых поселян, то их ненависть к городу объяснялась прежде всего тем, что в Византии (в отличие от стран «классического феодализма» на западе Европы) не замок сеньора, а го­род властвовал над деревней: в нем проживали и сами магнаты-землевладельцы и представители имперских властей. Неприязнь крестьян к городу распространялась и на рядовых горожан, и причины этого коренились в особенностях византийской налоговой системы.

Уплачиваемые крестьянами налоги были по преиму­ществу денежными. Деньги же крестьянин мог добыть главным образом в городе: даже через руки нищего поденщика, буквально все покупавшего на рынке, прохо­дило в год раз в пять больше денежных знаков, чем через руки крестьянина, эпизодически обретавшего не­сколько монет для уплаты налога и покупки самого необ­ходимого. Но в городе, пытаясь приобрести деньги, крестьянин часто терпел убытки от государственной политики фиксированных цен на продукты, от высоких торговых пошлин, и также оттого, что продавать свои товары он должен был не непосредственно потребителю, а перекупщикам-оптовикам, членам торговых корпора­ций. Кроме того, хотя случаи увеличения налогов в го­роде бывали, все-таки рост платежей в пользу казны касался, как правило, только крестьян, и от него выигры­вали горожане 3.

Крестьяне избегали города, появляясь там лишь в случае крайней необходимости (торговля, поиск заработка, бегство от вторгшегося врага). Они презирали горо­жан за развязность, распущенность нравов; они знали, что плоды тяжелого сельского труда стекаются в город, а крестьяне живут хуже горожан. Писатель конца XII — начала XIII в. Никита Хониат рассказывает о случившейся на его глазах характерной сценке: ограблен­ные крестоносцами весной 1204 г. беженцы из Константинополя тайком пробирались к портовым городам и, предлагая крестьянам остатки денег и ценностей, про­сили их продать продукты. Поселяне же забирали у го­рожан вещи почти даром и со злорадством приговари­вали: «Вот и мы обогатились!»

Горожане в свою очередь высмеивали грубую, испач­канную землей одежду поселян, их невнятную речь, растерянность на шумных улицах и площадях; они поте­шались над молчаливостью крестьянина, неспособного связать двух слов, ибо овцы, быки да собаки — его един­ственное постоянное «общество».

В науке часто спорят о содержании понятия «город». Не будем касаться этого вопроса здесь. Для крестьянина той поры город был олицетворением безумной роскоши, жестоких властей, праздным и шумным торжищем, гнез­дом всяких пороков. Поселянина поражало обилие реме­сленных мастерских в городе, но вряд ли могло удивить искусство ремесленников-горожан, ибо в какой-то мере каждый земледелец был ремесленником, самостоятельно изготовлявшим многие из нужных ему орудий и предме­тов быта. Деревня знала искусных гончаров, кузнецов, портных, сапожников, бочаров, плавильщиков металла. Производство в деревне посуды, кож, войлока, льняной и шерстяной пряжи, циновок и корзин было рассчитано порой и на городской рынок. Создававшиеся в сельских местностях артели строителей (каменщиков, штукату­ров, плотников и столяров) возводили крепости, церкви, крупные монастыри, а порой строили водопроводы и ци­стерны в самой «царице городов» — в Константинополе. (Такие артели, по мысли анонима Х в., являлись приме­ром доброго согласия меж людьми 4.)

Однако и большинство городов империи сохраняло в то время полуаграрный характер. Сады, огороды, ви­ноградники располагались и вне и внутри городских стен. На соседних с городом пастбищах пасся круглый год скот горожан. Славившиеся своим шелкоткацким произ­водством жители Фив в XII в. в засуху вымаливали дождь не менее горячо, чем крестьяне окрестных дере­вень. Стратиг Лариссы в конце Х в. полагал, что в случае осады при экономном расходовании одного урожая с при­городных хозяйств можно продержаться три-четыре года.

Но все-таки отличительной, особенностью города и в Византии являлось развитое ремесло. В XI—XII вв. провинциальные города переживали подъем: росло ремес­ленное производство, ширилась торговля, велось усилен­ное строительство. Как и между сельскими областями, между городами существовало своеобразное разделение труда: из Гардикии (Фессалия) везли плуги и телеги, из Спарты, Коринфа и Фив — шелка, из городов Киликии — одежду, а в Фессалонике старались нанять строителей.

*

Ремесленное производство было основано на ручном труде. В частной мастерской работали сам хозяин, члены его семьи, два наемных работника и мальчик-ученик. Относительно крупными являлись лишь государственные мастерские-эргастирии по выплавке металлов, изготовле­нию оружия и воинского снаряжения, дворцовой утвари, седел, сбруи и попон для императорских конюшен и ко­ней дворцовых гвардейцев, «греческого огня» (горючей самовоспламеняющейся смеси, взятой на вооружение), ценных красителей, шелковых и парчовых тканей и т. д. Сохранилось описание ремесленников монетного эргасти­рия: это были одетые в отрепья, босые, покрытые сажей изможденные люди, опаленные огнем, с всклоченными волосами и затравленным взглядом. Свист бича здесь слышался особенно часто, надзор был особенно строг. Более всего именно в государственных мастерских даже в XII столетии применялся труд рабов.

Ремесленники и торговцы не только Константинополя, но, вероятно, и других крупных городов объединялись в корпорации — производственно-торговые союзы. Вели­кое множество мастерских-лавок, принадлежавших чле­нам таких корпораций, находилось в столице. К одной св. Софии было приписано властью императора до тысячи мастерских. Особенно много эргастириев размещалось на центральной улице (Месе). Ремесленники концентриро­вались по специальностям в разных кварталах: в одном — сапожники, в другом — свечники, в третьем — слесари и кузнецы, в четвертом — медники, в пятом — парфю­меры и т. д.

Членами корпорации не могли быть бедняки, неспо­собные уплатить вступительный взнос властям города и коллегам по ремеслу и не обладавшие имущественным обеспечением, а также женщины, еретики, евреи (доступ в корпорации евреи получили лишь в середине XII в.), сквернословы, пьяницы и вообще неблагонадежные.

Помимо мастеров и торговцев, входивших в корпора­ции, было множество ремесленников, трудившихся не в мастерской, а в своем тесном жилище или по найму у более счастливого собрата по ремеслу. Мастер, наняв­ший специалиста или неквалифицированного мистия, стремился за ничтожную плату выжать из него все, что мог. Мистий в городе едва зарабатывал одну-две номисмы в месяц (288—576 фоллов), тогда как на полуголодное существование уходило в день до восьми—десяти фоллов. А если мистий питался у хозяина, то для семьи он полу­чал на день не более трех фоллов. Власти запрещали ма­стерам сманивать мистиев друг у друга, платить им вперед более чем за 30 дней, а иногда и нанимать мистия вообще более чем на три месяца. Даже каменотес за свой ка­торжный труд получал около 20 фоллов в день, тогда как удачливый нищий собирал до 100.

Ремесленная техника веками оставалась неизменной. Качество и количество изделий, как и личная безопасность во время работы, зависели не столько от совершен­ства инструментов, сколько от профессиональной сно­ровки. Жития порой упоминают о стекольщике, которому брызги раскаленного стекла выжгли глаза и который про­сит теперь подаяние, или о потерявшем руку кузнеце, лицо которого испещрено черными уколами искр и ока­лины, или о грузчике, жестоко искалеченном в порту сорвавшейся тяжестью. В сравнительно хороших усло­виях трудились серикарии-шелкоткачи, искусство кото­рых высоко ценилось. Шелка, сотканные ими, раскупали преимущественно богатые люди. Но и серикарии иногда бедствовали из-за перебоев в поставке шелка-сырца (ме­таксы) и закрывали мастерские. Подлинными аристокра­тами среди ремесленников являлись аргиропраты-юве­лиры. Их заказчиками были церковь и высшая знать. И держались они замкнутым мирком, и роднились глав­ным образом меж собою.

Помещения под мастерские и лавки ремесленники и торговцы, как правило, арендовали у государства, церк­вей, монастырей и частных лиц. Размеры платы за съем были официально установленными, и власти следили, чтобы домовладельцы не нарушали порядка. При строительстве домов обычно учитывалось, что нижний этаж бу­дет сдан под лавку или мастерскую. Сдача помещений давала, видимо, изрядный доход. В Х в. большой дом в центре стоил 2 тыс. номисм, а помещение под крупный эргастирий сдавали за 200 номисм в год. Вопреки закону, плата за аренду помещений часто повышалась и стано­вилась непосильной для съемщиков. В одном из монас­тырских типиков-уставов XI в. предписывалось: если городской съемщик помещения монастыря разбогатеет от своих занятий, монахи должны увеличить плату за аренду. Просрочка уплаты за квартиру и задолжен­ность арендаторов были заурядным явлением в столице, где проблема жилья всегда оставалась острой. Имущество таких должников порою шло с молотка, а сами они по­падали в долговую яму. Иногда, в поисках популярности у столичного люда, василевс гасил квартирную задолженность как казне, так и частным домовладельцам.

*

Помимо ремесленников и торговцев, существенную прослойку городского населения в IX—XII вв. составляли две категории людей, положение которых представляет особый интерес: рабы и интеллигенция. Как и в других странах Средиземноморья, особенно Восточного и Южного, в империи использовался рабский труд. В IX столетии некая Даниэлида, несметно богатая жительница Пелопон­неса, подарила Василию I Македонянину 500 рабов и 100 рабынь-ткачих. После ее смерти из других ее рабов, от­пущенных на свободу, составилась целая колония в про­винции Лонгивардия в Италии, куда их переселили власти. Основным источником рабства служили войны. Рабы были по преимуществу иноплеменниками. От раба-грека хозяин старался поскорее избавиться (боясь морального осужде­ния общества) или превращал его в свободного слугу.

В середине Х в. в результате успешных действий про­тив арабов немало пленных, обращенных в рабов, попало даже в собственность состоятельных крестьян. Рабов про­давали также иноземные купцы. В столице торг ими шел на площади Тавра. Государство регулировало цены и на рабов: раб-писец стоил 50 номисм, врач — 60, ремеслен­ник — 40, не обученный ремеслу — 20—30, ребенок — 10. Иноплеменные подданные василевса нередко сами прода­вались в рабство или продавали детей.

В XI в. численность рабов резко сократилась. Их труд становился нерентабельным и почти не использовался в сельском хозяйстве. Много их оставалось в качестве слуг и дворовых холопов в домах знати. Гораздо более характерны для XI—XII вв. известия не о приобретении, а об освобождении рабов, что поддерживали и церковь и государство. Церковь обретала новых полноправных при­хожан, а государство обретало новых подданных — налогоплательщиков и воинов. Однако акт освобождения должен был быть следствием доброй воли господина. Церковный писатель IX в. Петр Сицилиец писал, что он не хулит человека за его рабскую долю, ибо рабство не позорно (все — «рабы божьи»), а хулит за то, что раб вредит господину и убегает от него.

Наиболее часто рабов отпускали по завещанию. Не­редко их при этом наделяли движимым и недвижимым имуществом и устраивали их личные судьбы. Закон поощ­рял мягкость вГлава 2

ГОСУДАРСТВО

Византийская империя представляла собой единствен­ное древнее государство в Европе и Передней Азии, аппарат власти которого уцелел в эпоху великого переселения народов. Византия была непосредственной преемницей Поздней Римской империи, но ее классо