Реферат: Проф. И. Д. Стрельников

Проф. И.Д. Стрельников ПУТЬ В ЖИЗНИ И В НАУКЕ
В селе Третьи Левые Ламки Моршанского уезда Тамбовской губернии жизнь не для всех крестьян была сытной и привольной. Многие стремились выехать из села на вольные просторы Сибири. Мой отец был бедняком. Он продал свой домишко и небольшое имущество и на своей лошади отправился в Сибирь, на новые земли, по-теперешнему - на целинные земли искать счастья, искать плодородной земли и в достаточном количестве. В дороге на территории теперешней Оренбургской губернии я родился в телеге. С тех пор я стал путешественником.

Безлюдные почти целинные земли требовали вложения такого огромного количества труда с применением хотя бы самого простого крестьянского сельскохозяйственного инвентаря, что отец не справился с этими трудностями и на телеге поехал обратно в свое родное Тамбовское село. Разорившись окончательно в этих поисках сытной жизни и плодотворного труда на плодородных почвах, отец снова начал заводить хозяйство, которое, конечно, было слабым в течение многих лет, несмотря на трудолюбие отца и матери.

Дом наш находился на берегу реки Ламки, которая недалеко от нашего дома впадала в другую большую реку - Челновая. Моя мать умерла от холеры в 1892 году. Холерная эпидемия косила людей в огромных количествах. Медицинской помощи почти не было, и люди умирали в селах и деревнях в большом количестве. Хотя мне было только около четырех лет, я помню, как побежал к соседям и, едва доставая до низкого окна своею рукою, стучал кулачком в окно к соседям, чтобы сказать им, что моя мать заболела и просит помощи. Отец в это время был в поле, в нескольких верстах от села. Вспоминаю я и похороны матери, как я маленький, в слезах бегал между ног взрослых на кладбище. Другие сестры и братья мои все померли в трудных условиях казни семьи; выжил я один, и мое детство протекало без матери, без братьев и сестер. Отец также мало жил дома - то в работе в поле, то в других дальних походах, о которых расскажу после.

Около нашего дома был большой огород и плодовый и ягодный сад, насаженный отцом. Весною во время пахоты, летом во время уборки хлебов отец уезжал в поле, которое было расположено в нескольких километрах от села, уезжал на неделю, на две. Мальчик вел хозяйство, поливал в огороде, полол сорняки, кормил кур и гусей, встречал и загонял корову; доила соседка. В летнюю пору я собирал огурцы с огорода и вместе с соседями отвозил их на базар и продавал примерно по рублю за одну меру, в которой было около 20 килограмм. Пищу я себе варил не в доме, а у воды на берегу реки с тем, чтобы, благодаря какой-нибудь неосторожности, не вызвать пожара в доме - так наказывал мне отец. Такая жизнь приучала меня к самостоятельности и к ответственности за порученное мне дело.
Школа
Восьмилетним мальчиком я начал учиться в сельской школе. На большое село была только одна школа, расположенная около церкви. В школе было три класса, размещенные в одной большой комнате. Один учитель занимался сразу с тремя классами; он давал задание одному классу и пока этот класс выполнял гадание, он лично спрашивал или объяснял уроки в другом классе. Я учился хорошо, и учитель привлекал меня к помощи ему в проверке выполнения школьниками заданий; Учитель применял линейку для внушения либо шаловливым, либо невыполнившим урок; приучал и меня к этому, что при неумелой попытке применения не всегда вызывало дружелюбные отношения. Ему (мне) дали прозвище "тепленький" за то, что от холода он постоянно ежился; одежда была плохая, ею снабжали родственники, а иногда соседи.
Лето
Местность, где был расположен наш дом, была живописной. Ряд домов был расположен в углу, образуемом двумя реками. За нашим огородом на расстоянии 3,5 километров в длину тянулся луг, за рекой Челновой расположены были луга соседнего села Атманово, а за лугами на песчаных холмах начинались большие леса этого села. Помню я красоту покоса. Сначала мужики измеряли луга, производили дележку участков между отдельными хозяйствами. Затем в один день весь луг наполнялся народом: девки в ярких сарафанах, бабы и в синих клетчатых поневах и тоже ярких кофтах нарядные мужики с косами наполняли весь луг, также сверкавший яркими цветами. Звон и жужжание мужицких кос, веселый говор и песни на пространстве около пяти-шести квадратных километров создавали праздничное настроение веселого труда. Мы, мальчишки, любовались этою картиною.

Помню также, как из соседнего села Сосновка, где было расположено имение графа Бенкендорфа, в наше село приехала группа блестящих офицеров. Эти офицеры в устье реки Ламки при впадении в Челновую приехали купаться. Мы, ребятишки, настолько поражены были блеском офицерских нарядов царского времени и графов, что решили, спрятавшись в камышовых зарослях, подсмотреть, такие ли же это люди, как и наши мужики. И были очень разочарованы, не увидев у раздетых офицеров ничего особенно по сравнению с нашими же мужиками.

В праздничные дни сельский народ собирался на "улицу"; улицей называлось место около моста через реку Ламки, где собирался праздничный люд. Девки и бабы, ребятишки, молодые парни и мужики пели песни, грызли подсолнухи, шутили, смеялись и беседовали.
Зима
Зимой сельское население, свободное от летней страды, озабочено было молотьбой хлеба, сдачей налогов, продажей свободного хлеба, у кого он был. Печки топили соломой и пометом лошадей, который женщины собирали на лугу и полях. Соломы у всех крестьян было много; около каждого дома были построены больше риги, т.е. двухскатные, покрытые соломой, сооружения высотою около 15 метров. В этих ригах хранился необмолоченный хлеб (рожь, просо, овес, ячмень); тут же хранилась и солома. Мужчины обычно приносили солому в дом в большом количестве; женщины топили печь, варили пищу. На большой площади русской печки вверху в зимние холода спала почти вся семья. У нашего села не было своих лесов, поэтому не было и своих дров; дрова можно было закупить в лесах на расстоянии 25-30 километров, что было дорого и для большинства крестьян недоступно. За рекой Челновой за лугами села Атманова был расположен лес, принадлежавший этому селу. Лес был достаточно сильно вырублен; не так много в нем было крупных массивов настоящего леса, чаще это были редколесье и крупнокустарниковые заросли. В летнее время леса изобиловали грибами, за которыми ходили крестьяне, как села Атманова, так и других сел. В зимние месяцы леса села Атманова привлекали мужиков соседних сел возможностью добыть себе дрова. Одиночные охотники за дровами часто попадались охране; у них не только отбирали нарубленные дрова, но и крепко избивали. Тогда крестьяне нашего села сговаривались и целыми отрядами, вооруженные ружьями, вилами и топорами, отправлялись в лес за дровами, возникали сражения между "войсками" двух сел, сражения кровопролитные, после которых было много не только раненых, но и убитых. После таких сражений село стонало и выло женскими голосами жен, матерей, сестер.

В праздничные дни сельское население собиралось на "улицу" у моста по обеим сторонам речки Ламка. За речкою расположено было другое большое село - Правые Ламки. За Левыми Ламками тянулось село около большой дороги - Первые Ламки. В общей сложности три села составляли как бы одно большое поселение, в котором было несколько тысяч жителей. Мальчишки обоих сел на льду реки затевали игру в снежки; сражение в снежки перерастало в драку мальчишек; мужики подзадоривали каждый партию мальчишек своего села, а затем и сами вступали в рукопашный бой между собою. Начинались русские "кулачные" бои, жестокие и беспощадные. Сильные мужики, "богатыри", локтями я кулаками крошили головы и лица направо и налево. В результате таких свирепых боев было немало раненых, а иногда и убитые. Мой отец также принимал участие в этих сражениях; я помню его окровавленным после кулачных боев, когда он приходил домой. Мне было в это время семь-восемь лет. Народ 6ыл здоровый, физически сильный. Население питалось хорошо, хлеба было у большинства вдоволь; у многих крестьян скирды необмолоченного хлеба стояли по два-три года на случай неурожая или для продажи, когда будет в этом надобность. У большинства крестьян было достаточное количество скота - коровы, овцы, свиньи, а также гуси, куры. Свадебные торжества, обычно справлявшиеся осенью и в начале зимы, продолжались неделями, когда съедали сотни килограммов мяса и другой снеди и выпивали много четвертей водки ("вина"). Физических сил было так много, что энергия находила свой выход в кулачных боях.
^ Духовная жизнь
Крестьяне и крестьянки нашего села в большинстве были неграмотные. Основным содержанием их духовной жизни была религия, основным проявлением была церковь. Церковь, находившаяся в середине села, привлекала к себе в воскресные и другие праздничные дни значительную часть празднично разряженного населения. Площадь около церкви являлась местом сбора сельчан, местом встреч, местом переговоров, перемежавшихся с молитвами под колокольный звон.

В описываемые времена Русь бороздили многие странники" и "странницы". Обычно мужчины и женщины средних и пожилых лет по "обету" ходили по святым местам, по монастырям на поклонение святыням, мощам и "старцам". Многие шли в Иерусалим до Черного моря пешком, а затем плыли на пароходе с тем: чтобы поклониться "гробу Господню". Кроме котомки и веры ничего у них не было с собою. Хлебосольные русские крестьяне давали им приют и ночлег, сытно кормили и снабжали продуктами питания.

В доме моего отца странники были частыми гостями. Лежа не печке, я слушал их непонятные беседы моего отца и странников о душе, о спасении, о Боге. Помню их разговор про "скопцов". Думал я, маленький мальчик лет семи-восьми, что речь идет о птицах скопцах (скопа). Но оказалось, что шла речь не о птицах, а о секте скопцов. Помню я разговоры о молоканах, описание их обрядов, о духоборах, о том, как духоборы уехали из России в Америку, и что им помогал какой-то граф Толстой.

Восьмилетним мальчиком я начал посещать школу, а отец через год отправился сам в качестве странника по святым местам в поисках Бога и праведной жизни. Пешком из Тамбовской губернии он отправился в Киев, в Киево-Печерскую лавру, затем в Почаевскую лавру; молился, исповедовался, причащался, доходил до "старцев-отшельников", допытывался у них того, где же правда на земле и как до этой правды дойти в жизни, допрашивал о том, как Бог терпит неправду и почему это так. Не получив удовлетворения, возвращался домой. Пожив некоторое время дома, тревожимый внутренним стремлением к исканиям, он снова отправился пешком в Соловецкий монастырь. Ему говорили о том, что в Соловецком монастыре праведная жизнь и там он найдет и Бога и правду. Когда отец пришел к пристани Соловецкого монастыря на Белом море, то монахи, командир парохода и матросы приветливо встречали богомольцев и переправляли их на Соловецкий остров. Настоятель монастыря заявил отцу и другим богомольцам, что для познания Бога и спасения души надо проработать один год в монастыре. Отец покорно приступил к работам, терпеливо работал и ждал обещанных Бога и спасения. Наблюдения над монахами и их жизнью все больше приводили его к выводу о том, что, кроме заботы о спасении, монахи занимались и мирскими делами, были ласковы с женщинами и любили вкусно и сытно покушать. Отца снова постигло разочарование в его поисках.

Прослышав про Иоанна Кронштадтского, как святителя и праведника, отец из Соловецкого монастыря пешком отправился в Петербург. Добрался до Кронштадта и до той церкви, где исполнял церковные службы этот знаменитый тогда протоирей Иоанн Кронштадтский. Долго ожидал начала службы; затем вышел в облачении этот протоиерей, ведомый под руки двумя женщинами. Отец решил: "уж если бабы его ведут, уж если с бабами связался, то нечего искать у него никакой правды и Бога". Ушел из Кронштадта и отправился в знаменитую Троице-Сергиеву лавру под Москвой. Троице-Сергиева лавра сыграл в русской истории большую роль в собирании Руси, затем в оказании сопротивления польскому нашествию в смутное время; оттуда шли духовные воздействия на великих князей собирателей Руси Ивана Третьего и других. Монастырь обнесен высокими стенами, наподобие Московского кремля, для защиты от чужеземцев. Монастырь владел огромной территорией, пригородными хозяйствами и церквами.

Не нашел Бога отец, стал лесным сторожем-объездчиком монастырских лесов. Я оставался в Левых Ламках с дельней родственницей - "монашкой". В те времена некоторые девушки, побуждаемые ли религиозными мотивами о безбрачии, житейскими ли невзгодами, обрекали себя на безбрачие; они назывались монашками, как бы причисляя себя к сонму монашек женских монастырей, оставаясь в "миру". Такие девицы носили темные платья, на голове черные платки и являли собою вид послушниц женских монастырей. Варвара - так звали нашу родственницу - вела хозяйство в отсутствии отца; полевую землю отдавали кому-либо из крестьян "исполу", т.е. за половину урожая вспахивали землю, сеяли, убирали все полевые земли, причитавшиеся нашей семье. Половину урожая испольщик привозил нам. Земли Тамбовской губернии были черноземными и плодородными. Поле через каждые 10-12 лет подвергалось переделу между крестьянами по числу наличных душ на каждый период передела; каждый крестьянин знал свои полосы и их обрабатывал; вот такие полосы мы и отдавали на обработку другим мужикам.
^ Мое вступление в монастырь
Я окончил школу в 11 лет, но не был допущен к экзаменам потому, что к ним допускались лишь дети, достигшие 12 лет. Все же учитель Леволамской школы взял меня на экзамен в село Сосновка, в пяти километрах от нашего села и ходатайствовал перед инспектором школ о допуске меня к экзаменам, как отличного ученика. Инспектор не захотел отступить от правил, не разрешил - не допустил меня к экзаменам, а в утешение сказал: "Терпи казак - атаманом будешь".

Отец вызвал меня с нашей родственницей Варварой в Троице-Сергиеву лавру. Варвара после поклонения святыням лавры уехала обратно в наше село. Отец поселил меня к своим знакомым слепым звонарям, жившим на высокой главной колокольне лавры. Слепые звонари обладали таким музыкальным слухом и способностями, что их перезвон колоколов умилял и восхищал не только монахов, но тысячи богомольцев и население окружающего городка. Я присутствовал при их перезвоне на колокольне и любовался их умением и согласованностью ударов в колокола нескольких звонарей. Слепые звонари читали книги, напечатанные выпуклыми знаками на толстой бумаге. Книги, конечно, священные.

Вместе с отцом мы отправились к настоятелю лавры архимандриту; прошли в его покои с предварительного согласия послушника прислужника архимандрита. Когда нас ввели в покои архимандрита, мы с отцом упали перед ним на колени и ниц прильнули к полу. Стоя на коленях, отец просил архимандрита, как лесной сторож монастыря, принять меня в монастырь и принять в школу при монастыре для дальнейшего обучения. Архимандрит расспрашивал меня, как бы производя экзамен моих способностей и знаний; и разрешил оставить меня при монастыре.

Я учился в монастырской школе не только закону божию, но русскому языку, арифметике и по другим предметам. Участие в церковной службе состояло в том, что я был чтецом и канонархом. Я читал шестопсалмие, часы. В торжественных службах в золотом или серебряном стихаре посредине церкви звонким голосом и с религиозным энтузиазмом читал часы и шестопсалмие. В другой части службы я провозглашал фразы песнопений и молитв, которые повторялись поочередно правым и левым хором церкви. Свои чтения я произносил с такою чистотою верующего детского голоса, с такою убежденностью в правоте и величии произносимых мною псалмов ала других священных речений, что доводил старушек до слез и умиления. Они посылали мне двугривенные и серебряные полтинники в награду за то, что я своей верой тронул их верующие души. Богомольцы стекались в Троице-Сергиеву лавру со всей России. Лавра была богата за счет пожертвований богомольных богачей и подаяний более скромных верующих мужчин и женщин. Монахи были сытыми, хорошо упитанными. Мне приходилось присутствовать на их торжественных трапезах в просторной и богато отделанной и по церковному украшенной трапезной. Монахи в своих монашеских одеяниях, в клобуках, под председательством и под благословением настоятеля архимандрита, или архиерея с молитвою вкушали обильные постные блюда, рыбные блюда из самых лучших рыб и т.д.

В монастырской школе я учился хорошо. В 11-13 лет память была отличная. Достаточно было мне прочитать один-два раза заданный урок "чуден Днепр при тихой погоде" Гоголя, как я запоминал его наизусть. Учителя посадили меня на первую парту, как хорошего ученика. Около здания школы был довольно обширный двор, остаток леса; в тени деревьев мы отдыхали и гуляли. Помню, как увидел я черноокую девочку и как возникли "зарницы" любви далекой без слов и прикосновений и даже без сказанных друг другу слов.

Летом нас, мальчиков, на короткое время отпускали домой. Отец, не найдя Бога и правды в святых местах и в монастырях, вернулся в свое родное село к сельскому хозяйству, потеряв и веру в Бога. Он присылал мне 3 рубля денег на дорогу и я проводил некоторое время в огороде, на лугу, купался в речке; наша речка была шириною около 20 метров. Я не только научился переплывать ее, но и проныривал ее от берега до берега. С этой речкой и ее берегами у меня связаны и другие воспоминания. Будучи еще сельским школьником, я увидел во сне, как усилием воли я поднялся в воздух и перелетел через речку. Утром я собрал ребятишек и заявил им - смотрите ребята, я сейчас перелечу через реку. Недоверчивые и насмешливые они собрались вокруг меня на берегу и смотрели, что будет. Берег был высокий, около 4 метров. Я таинственно и торжественно начал размахивать руками-крыльями, затем прыгнул и полетел, только не вперед и вверх, а вниз, и бултыхнулся в воду. Так сильна и реальна была моя вера в сновидения и мои силы, проявленные во время сна.

Монастырская жизнь, так вдохновлявшая меня в первые годы, перестала удовлетворять по мере того, как я, помимо уроков, начал читать различные книги по литературе и по природоведению; мои интересы начали уходить от божественного писания и влекли меня к продолжению учения в поисках проникновения в тайны природы и души людей.
^ Учительская школа
Какими то путями я узнал, что в Смоленской губернии имеется такая школа, где всякий желающий может учиться. Я напасал отцу письмо с просьбой прислать мне 5 рублей на дорогу. Он, разуверившись в Боге, одобрил мое решение убежать из монастыря и учиться дальше. Это я и выполнил. Купил билет по железной дороге и с двумя с полтиною рублями в кармане приехал в село Дровнино Гжатского уезда Смоленской губернии, где помещалась церковно-учительская школа. Экзамены я держал не очень хорошо; монастырская подготовка была далеко недостаточной для хороших ответов на экзаменах. Но учителя экзаменаторы обратили внимание на застенчивого мальчика, расспрашивали зачем, откуда и почему он приехал сюда, и, в конце концов, я все же был принят в школу. Лишь потом я понял, почему приняли меня, хотя я и неважно сдавал экзамены.

В какую школу я попал? Профессор ботаники Московского университета С.А.Рачинский, один из первых переводчиков сочинений Дарвина, и богатый смоленский помещик решил оставить профессуру и стать сельским учителем. Ему пришлось даже сдавать экзамены на сельского учителя, таковы были правила. На свои средства он построил несколько школ в Смоленской губернии; при его участии построена и организована была и та школа, в которую я приехал. С.А.Рачинский совмещал в себе уважение к учению Дарвина, сочинения которого он переводи, и в то же время уважение к церковно-религиозной жизни нашей страны. Говорили тогда, что он был другом Победоносцева. С.А.Рачинский изображен на ряде картин известного художника Богданова-Бельского. Рачинский как-то зимою ехал одному по селу и увидел рисунки углем на воротах; спрашивает проходящую бабу с ведрами на коромыслах, шедшую с проруби, о том, кто это рисовал на воротах. "Да, вот это дурной мальчишка, уж я его била, била, он все ворота мне измазал".

- А позови-ка его!

- Да зачем тебе он, барин?

- А позови-ка, все-таки.

Ну, раз барин приказывает, она вызвала мальчишку.

- Это ты рисовал? - спрашивает Рачинский.

- Я барин - ответил мальчик.

- А ты любишь рисовать?

- Люблю - бойко ответил мальчик с живыми голубыми глазами.

В конце концов, Рачинский взял его под свое покровительство, помогал ему, затем направил его в Петербург в Академию Художеств, где и вырос получивший широкую известность художник Богданов-Бельский.

Широко известны его картины: "Устный счет", "Воскресное чтение" и другие. На картине "Устный счет" в глубине класса с грифельной доской садит учитель - профессор Рачинский; он любил проводить занятия по устному счету, написал даже книжку: "Тысяча и одна задача умственного счета". На доске написаны цифры задачи и деревенские; мальчишки в лаптях в различных позах соображают ответ. На переднем плене нарисованы двое мальчишек моих товарищей по школе, бывших, правда, классом старше; фамилия одного Жигунов, другого - забыл.

В церковно-учительской школе, в двухэтажно-деревянном большом здании мы жили и учились. Питание и обучение — были бесплатными. Учителями были демократически и даже революционно настроенные молодые люди, окончившие Духовную академию в Троице-Сергиевой лавре или Университет. Когда приезжали архиереи для ознакомления с этой церковно-учительской школой, ученики при них блестяще отвечали по богословским предметам, и по другим наукам. Архиереи довольные снова уезжали в город, школа была на хорошем счету у них, а когда уезжали архиереи, то продолжалась обычная скромная тихая, мало заметная работе по пробуждению умов молодежи возраста 15-18 лет. В период революционных событий 1905 года наша школа стала местным революционным центром, и за это вскоре была закрыта.

Каково было влияние школы, видно из следующего эпизода. На уроках истории учителя познакомили с Демокритом - греческим философом. Я принялся за чтение философии Демокрита по книгам, имевшимся в библиотеке. Я приходил к выводу, что если в природе существуют лишь материальные частицы - атомы, то не остается места ни для души, ни для Бога; вот так произошло окончательное крушение веры в Бога в моей жизни. Отец не нашел Бога в своих поисках по всей Руси святой и доживал свою жизнь без него, так и я, но более быстрыми темпами, также утерял бывшую горячей веру в Бога. Я помню, с каким усердием я делал сотни земных поклонов, ударяя лбом в пол в преклонении перед Господом-Богом. И под влиянием философии Демокрита и общего настроения передовых представителей русской интеллигенции в лице наших учителей, я в 17 лет исключил Бога из своих верований. Для меня непонятной оставалась душа человека. Как могла существовать душа, раз все на земле состоит из материальных атомов.

Юноши школы нашей, иногда с разрешения, а часто и без разрешения, ходили на вечеринки сельской молодежи. Увлекали иногда и меня. На этих вечеринках, или посиделках, как их называли, происходили беседы, разговоры, песни, игры с девушками и парнями. Я не обладал талантами весельчака и "души общества" и чаще всего сидел как-то в стороне на лавке. На вопрос - почему я принимаю слабое участие в веселье молодежи? я отвечал: - "Я прихожу сюда с этнографической точки зрения".

Я окончил церковно-учительскую школу в 1904 году. Учителя этой школы, после ее закрытия в 1905 году, почти все перебрались в Москву, где открыли частную среднюю школу с применением передовых методов преподавания; возглавлял школу В.А.Лебедев - сын протоиерея села Дровнино. Помню я учителя физики М.В.Корсунского. Я посещал их в Москве.
Учитель
По окончании церковно-учительской школы, которая готовила учителей для церковно-приходских школ, находившихся в ведении Святейшего синода, я был назначен учителем в село Пичкиряево Спасского уезда Тамбовской губернии (1904/1905 учебный год). Поселился я у тамошнего купца. В школе три класса помещались в одной большой комнате. Я занимался сразу с тремя классами: дав письменные задания по русскому языку и арифметике каким либо двум классам, я спрашивал урок или что либо объяснял третьему классу. Затем давал задание этому классу и переходил к другому. Нужно было большое умение так вести занятия с сотнею ребятишек в трех классах, чтобы не дать им возможности сидеть без дела, шалить и мешать другим классам. Это было очень трудно, требовало большого напряжения, предварительной подготовки и продумывания всех своих действий на четыре урока с тремя классами. К своему делу я относился с большим рвением и усердием, отдавая все свои силы, все свои знания, всю свою любовь к народу и к детям. Одновременно я работал над самообучением. Выписывал журнал "Вестник самообразования" - серьезный научно-популярный журнал с хорошими книгами приложениями. Выписал себе я самоучитель немецкого языка Туссена и Лангеншейдта, объемистый учебник на 600-700 страниц, в основу которого было положено чтение и разработка истории тридцатилетней войны Шиллера. Старательно работая по самоучителю, я уже научился бойко и быстро читать и переводить. В период зимних каникул я поехал в гости к одному аз бывших учителей Дровнинской учительской школы, который стал дьяконом в одном из сел Московской губернии. Я похвастался перед ним своими знаниями по немецкому языку и показал ему свои исписанные на немецком языке тетради. Он долго смотрел и недоумевал, не узнавал немецкого языка; "Нет, это не немецкий язык! Ты изучил какой-то другой язык!" Я недоумевал. Нечаянно перевернув страницу в обратную сторону "верх ногами", учитель начал всматриваться и узнавать немецкие буквы. Что же оказалось? В самоучителе рукописный шрифт, около четверти страницы, был напечатан в обратном порядке, перевернутом: буква "а" готического стиля оказалась направо в конце, там, где должна стоять буква "цет", - а наоборот. Таким образом, я писал вместо "а" "цет" в обратном виде, перевернутом "вверх ногами". Свои тетради только я и в состоянии был понять и прочитать. Пришлось переучиваться заново. Но печатное чтение, конечно, оставалось в силе.

Ввиду того, что школа, в которой я был учителем, была церковно-приходской и находилась в ведении местного священника, то я вынужден был приходить с ним в общение, как служебное, так и внеслужебное. У священника были две дочки, для которых в деревенской глуши не так легко было найти женихов. Девушки были недурны собой. Священник, по-видимому, вздумал сделать из меня своего зятя. И, ввиду отказа моего от дальнейших общений с его семьей, начались служебные придирки и доносы на меня, как свободолюбивого учителя. Столкновения перенесены были на политическую почву. Ввиду всего этого я обратился к уездному начальству с просьбой перевести меня в другое село, и назначен был учителем в церковно-приходскую школу в село Салтыковы-Буты в 7-8 верстах от уездного города Спасска. В селе был протоиерей в церкви - родной брат Московского митрополита Владимира. Я попел из огня в полымя. В школе также приходилось заниматься одновременно с тремя классами. Я устраивал воскресные чтения для крестьян так же как и в стеле Пичкиряево. Входил в сношения с учителями школ соседних сел и организовал союз учителей уезда. Когда в Петербурге и Москве происходили революционные события, наш союз учителей развернул агитационную работу среди крестьян, в результате чего начались крестьянские волнения и бунты; кое-где избивали и убивали урядников, становых приставов, земских начальников, начали жечь помещичьи усадьбы. Протоиерей донес властям уездным и написал своему брату — Московскому митрополиту Владимиру. Крестьяне предупредили меня, узнав какими то путями о предстоящем моем аресте. Зимой на санях я выехал в город Спасск, чтобы оттуда по железной дороге уехать от ареста для продолжения уже подпольной работы. Шла метель. По дороге мы встретили двое саней с жандармами. Они остановили меня и повезли обратно в город Спасск в тюрьму.
В тюрьме
Допрос производил исправник уездный, бывший родным братом Г.В.Плеханова. В Спасской тюрьме я просидел около 9 месяцев. От огорчения от постигшей меня неудачи я долго не мог отделаться в тюрьме. Допросы были редкими, они сводились к попытке выяснить участников организационного центра, руководившего крестьянскими волнениями и бунтами. До нас в тюрьме доходили известия о большом числе арестов среди крестьян, о поражении революции и вооруженного восстание в Москве. Все грозило длительным заключением и томлением. В камере нас сидело несколько человек. Вначале нам не давали никаких книг и мы проводили время в игре в шашки, которой я там и обучился. В беседах обсуждались причины неудачи первой русской революции; возникало разочарование в недостатке сил у революционных организаций и у крестьянства. Крестьяне казались нам мало способными к организованным и планомерным революционном действиям, которые могли бы привести к свержению власти помещиков и царя. Но все мы молодые сидельцы тюрьмы не теряли надежд и веры в свержение царизма и о наступлении царства труда, все мы надеялись по выходе из тюрьмы с еще большей горячностью отдаться революционной работе.

По случаю созыва первой Государственной Думы была объявлена амнистия, под которую попал я и ряд других моих товарищей. Я был выслан под надзор полиции. Это значило в те времена, что я должен был жить в определенном месте, время от времени показываться уряднику или становому приставу, давая тем самым знать, что я никуда не убежал. Одновременно надо мной был и полицейский надзор, посещение урядника и негласный надзор. Жил я в это время в своем родном селе - в Левых Ламках.
^ В Вольной Высшей Школе в Петербурге
Из газет я узнал о том, что в Петербурге основана Вольная Высшая Школа, куда мог поступить каждый желающий для получения высшего образования. Я не имел никаких прав и никаких возможностей поступить в "казенные", как говорили тогда или государственные высшие учебные заведения и университеты, куда требовался аттестат зрелости, т.е. свидетельство об окончании среднего учебного заведения, гимназии или реального училища. Этого у меня не было.

На остатки учительского жалования, сохранившегося у меня, я выехал в Петербург и явился по указанному в газетах адресу. Для поступления в Вольную Высшую Школу достаточно было подать заявление о желании учиться на каком-либо из факультетов и внести 40 рублей годовой платы за обучение; если не было возможности, то надо было подать заявление о бесплатном обучении. И так, я стал студентом высшего учебного заведения и стал посещать лекции знаменитых в то время профессоров.

Основатель Вольной Высшей Школы, или Вольного Университета, был знаменитый анатом и педагог профессор П.Ф.Лесгафт. Его лекции по анатомии человека привлекали всеобщее внимание молодежи. Лекции по анатомии, этой, казалось, скучной науки к тому же для многих противной, были увлекательными, глубоко поучительными, в связи с тем, что Лесгафт связывал особенности строения человеческого организма и всякие изменения и уклонения с теми условиями жизни, в которых рос и воспитывался человек. Помню, как, показывая размягченные кости рахитиков, он ярко и красочно описывал, что такие кости возникли у молодых людей, живших в подвальных темных и сырых помещениях, куда не проникал свет в достаточном количестве, у людей с недостаточным питанием, что происходило в результате тех социальных условий, в которых они находились. Лекции Лесгафта превращались в лекции по философии жизни на примере анатомии человека. Он становился учителем жизни. Молодежь перестраивала под влиянием Лесгафта не только свое мировоззрение на окружающие явления общественной жизни, но перестраивалась и по внешнему облику. Девушки одевались в простые и строгие костюмы, превращались в таких серьезных молодых людей, которые создали облик широко известных в то время "лесгафтичек". Юноши также проникались глубоко философскими и серьезными общественными взглядами на окружающее. В департаменте полиции затем найдены были многочисленные документы о революционизирующем влиянии Лесгафта на молодежь.

Я с увлечением, преодолевая большие трудности благодаря моей слабой подготовке, слушал лекции и проводил лабораторные практические занятия по анатомии, зоологии, химии, физике и математике на первом курсе биологического отделения, на которое я поступил. Одновременно я слушал лекции по социологии академика М.М.Ковалевского, лекции по всеобщей истории молодого Е.В.Тарле, впоследствии академика, и других.

Жил я первое время в квартире небольшого чиновника почтамта, у Герасима Печенина, нашего земляка из села Левые Ламки.

Отец в это время жил в Левых Ламках а всячески уговаривал меня не ехать в Петербург, а стать учителем в Левых Ламках, жениться и продолжать его хозяйство, жить дома. И очень недоволен был моим отказом от той идиллии, которой он меня соблазнял.

В Петербурге трудно приходилось мне. Надо было учиться и одновременно зарабатывать себе на пропитание. Я быстро научился переписывать на машинке; мы с товарищами организовали бюро переписки, и некоторое количество денег зарабатывали себе этим.

В Вольную Высшую Школу пришла молодежь с разных концов России, пришел "третий" элемент", которым называли тогда служащих, учителей, земских работников, в общем, все интеллигентное мелкое служилое сословие. Молодежь хотела учиться и, не имея возможности и путей доступа в правительственные высшие учебные заведения, обрадовавшись открытому Лесгафтом Вольному Университету, хлынули в него. Аудитории всегда были переполнены. Молодежь знала, что никаких дипломов она в этом высшем учебном заведении не получит, никаких материальных преимуществ не приобретет, а скорее потеряет в глазах чиновников за свое обучение в этом вольном революционном учреждении. Но слушала лекции эта молодежь с горящими глазами, с устремленным вниманием, в молчаливой тишине, схватывая каждое слово выдающихся и прогрессивных профессоров.

В свободное время я посещал петербургские музеи и библиотеки. Особенно сильное впечатление произвела экскурсия по книгохранилищам Публичной Библиотеки; осмотр огромного количества книг древних и новых вызвал слезы умиления и восторга перед величием человеческого разума, в книгах заключенного.

Через год Вольная Высшая Школа была правительством закрыта, как очаг революционной пропаганды и пристанище революционных организаций. Здесь неоднократно выступал В.И. Ленин и руководил различными кружками, происходили собрания социал-демократов, социал-революционеров.

Помещения опустели, большинство учащихся разъехалось снова по городам и селам России. Лишь небольшая группа около 40 человек не желала никуда уехать и уйти от своего учителя П.Ф.Лесгафта. Эта студенты ходили в лаборатории черным ходом; Лесгафт читал лекции, он сам и его ассистенты руководили практическими занятиями по анатомии; организованы были также незаконные занятия по химии и физике, а также по математике.

Для заработка мы, группа молодежи, организовали переплетную мастерскую на Мясной улице, нам помог один из юристов приобрести переплетные машины, а этим мы себе зарабатывали на пропитание и на наем комнаты. Нам достаточно было 15 рублей в месяц для оплаты квартиры и расходов на пропитание.

Летом 1907 года я заболел дизентерией. Лесгафт дал свою визитную карточку и направил в Мариинскую больницу, теперь Куйбышевскую. Достаточно было показать главному врачу эту визитную карточку Лесгафта, чтобы меня приняли в больницу и окружили хорошим уходом. Зимой 1907/1908 года по рекомендации Лесгафта я был приглашен воспитателем в семью товарища министра финансов Никитина к его сыну мальчику. Жена Никитина была артисткой Императорского Мариинского театра. Мне была предоставлена отдельная комната в огромной и богато обставленной квартире; обедал вместе со всей семьей. Невиданной роскошью казалась мне такая жизнь. Но с родителями у меня начались разногласия о методах воспитания их сына. Летом вместе со всей семьей Никитиных я поехал в Крым на дачу около Никитского ботанического сада. Рядом была дача Блюменфельда - ди