Реферат: Пушкинский «ключ» к поэме Н. А. Клюева «Кремль» Лиро-эпическую поэму Н. А. Клюева «Кремль» 1934 г

Клевачкина О.А.,

Кудряшов И.В.

(Арзамас)


Пушкинский «ключ» к поэме Н.А. Клюева «Кремль»


Лиро-эпическую поэму Н.А. Клюева «Кремль» (1934 г.), бесспорно, можно отнести к итоговым произведениям поэта, которые в полной мере вобрали в себя как опыт нескольких десятилетий религиозно-философских и этико-эстетических исканий самого «олонецкого поэта», так и богатейший опыт, накопленный предшествующей отечественной словесностью, преемственность традиций которой декларируется поэтом с особым, неослабевающим постоянством на протяжении всего творческого пути1. В то же время отметим, что декларация о преемственности ценностных ориентиров определенного круга поэтов-предшественников, таких, например, как Пушкин, Мей, Никитин, Кольцов, у Клюева является неотъемлемой составляющей культурно-творческого диалога «олонецкого поэта» с эпохой первой половины XIX века; диалога, который стал неотъемлемой составляющей творческого сознания Клюева, во много обуславливая новаторский характер и своеобразие его поэзии. Одним из превалирующих проявлений данной особенности творчества поэта стал диалог Клюева с Пушкиным, который, безусловно, нашел свое отражение и в итоговой поэме «Кремль».

Текст «Кремля» пронизан многочисленными и разнообразными по своему характеру обращениями Клюева к поэтическим системам как поэтов-предшественников, так и поэтов-современников. И этот факт во многом объясняется тем, что истинным героем поэмы стали не высокопоставленные «обитатели Кремля», а обвиненный Кремлем в преступлении ссыльный поэт. Автор и субъект поэтического повествования в поэме максимально сближаются, что позволило Клюеву в «Кремле» идентифицировать себя как поэта: оценить собственное творческое наследие и определить свое место в истории отечественной литературы.

Так я, удобрив сердце болью

И взборонив его слезами,

Отверженным, в жестоком сраме,

По-рыбьи мерю сам себя…2

Акцентируем внимание, что самоидентификация поэта выстраивается в поэме в двух планах: синхроническом, посредством сопоставления себя с поэтами-современниками (характеристики в тексте поэмы Маяковского, Клычкова, Мандельштама, Пастернака и др.), и диахроническом, путем акцентирования органичной преемственности своего творчества поэтической традиции отечественной словесности. Второй план реализуется за счет внесения в текст поэмы образов и мотивов из творчества поэтов-предшественников. Так, пушкинские образы и мотивы, переработанные творческим сознанием Клюева, в тексте поэмы, приобретают новые этико-эстетические очертания, перерабатываются, но в то же время сохраняют свою изначальную соотнесенность с поэтическим миром Пушкина. Исследование в этих заимствованиях соотношения между пушкинским и собственно клюевским словотворчеством позволяет актуализировать вопрос об этико-художественной преемственности опыта отечественной литературной традиции как важнейшей составляющей поэтического творчества Клюева. Позиционирование Клюевым себя как поэта-наследника богатейших национальных литературных традиций выразилось в поэме «Кремль» в том, что оценку собственному творчеству поэт дает с позиций степени восприятия (усвоения) всего многовекового опыта словесной отечественной культуры. Данный критерий самооценки поэта в «Кремле» нашел отражение в характерном для творческой манеры автора обращении в своих оригинальных сочинениях к так называемому «чужому тексту». Отметим особо, что в отношении творчества Клюева речь идет не о механическом перенесении поэтом «чужого текста» в собственные произведения, а о творческом акте глубокого усвоения традиции в её наивысшей степени, когда она становится неотъемлемой и органичной частью собственного этико-художественного сознания поэта. В этом аспекте поэзия Клюева уникальна, т.к. представляет собой многоуровневый сплав разнообразных составляющих национальную литературно-культурную традицию, начиная с мифологии и фольклора и заканчивая словесностью ближайших предшественников – поэтов XIX века.

В рамках поэтического диалога с эпохой XIX века Клюев в своем творчестве неоднократно обращался к образам и мотивам поэзии А.С. Пушкина. В этом аспекте поэма Клюева «Кремль», созданная в последние годы жизни поэта, занимает особое место, т.к. предстает вершиной культурно-творческого диалога двух поэтов.

Текст «Кремля» соединяет в себе и присущий Клюеву сложный, насыщенный метафорами язык и, наравне с ним, пушкинскую простоту и ясность. Образная система поэмы также органично включает в свой состав образы поэтического мира Пушкина. Причем, в «Кремле» воссоздаются преимущественно образы и мотивы не столько пушкинской лирики, сколько его крупных сочинений: поэм «Руслан и Людмила», «Медный всадник», «Домик в Коломне» и романа в стихах «Евгений Онегин». Это вполне объяснимо: большие произведения Пушкина художественно воспроизводят национальную русскую жизнь и, что не менее важно, на фоне неё раскрывают перед читателем образ автора-стихотворца. Аналогичную задачу ставит перед собой Клюев в поэме «Кремль»: на фоне постреволюционной советской действительности показать трагическую судьбу отверженного «советовластием» поэта, обвиненного в преступном деянии и сосланного отбывать наказание за антисоветские настроения и творчество. В письме к Клычкову из «поселка Колпашев», куда Клюев был отправлен отбывать 5-летнюю ссылку, поэт писал: «Я сгорел на своей “Погорельщине”, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей или неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Федора Алексеевича и нашу такую юную и поэтому много не знающую»3. Процитированные нами строки письма Клюева из Колпашева, где, как известно, и была написана поэма «Кремль», дают представление не только о причинах изгнания-ссылки поэта, но и ярко характеризуют восприятие Клюевым новой советской действительности как «юной», оторванной от жизненного опыта предыдущих поколений, «и поэтому много не знающей». В «Кремле» данная особенность восприятия Клюевым устоев новой жизни выразилась в нарочитом противопоставлении её традиционному укладу жизни дореволюционной России, посредством контраста в тексте поэмы образов и картин русской жизни, запечатленных в творчестве Пушкина, с окружающими поэта реалиями «юной» советской республики. Пушкинский текст в «Кремле», таким образом, выполняет важную идейно-художественную функцию: помогает Клюеву художественно воссоздать в подтексте поэмы жизнь прежней, традиционной России и сопоставить ее России новой, советской. Так, центральные образы поэмы Москвы и Кремля, несомненно, восходят к Пушкину. Сопоставим тексты поэтов.

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Евгений Онегин»,

глава 7.


Как радостно увидеть дол

Московских улиц и бульваров

В румянце бархатных стожаров,

Когда посняв башлык ненастный,

В разливы молодости ясной

Шлет солнце рдяные фрегаты…

XXXVI

… Перед ними

Уж белокаменной Москвы,

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

Ах, братцы! Как я был доволен,

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!4


^ Пушкин, «Руслан и Людмила»


Кремль – самоцветный дуб из стали,

Вокруг тебя не ходит кот

По золотой волшебной цепи…

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом…

(IV, 11).


Обращение Клюева к пушкинским образам из «Евгения Онегина» и «Руслана и Людмилы» пробуждает читательскую память, заставляя воскресить и сопоставить картины столицы и Кремля прежней, традиционной России и новой, еще молодой советской страны, стремящейся всячески порвать связь со своим прошлым, в том числе отречься от собственной истории и культурного наследия. Картины пушкинской России, всплывающие в подтексте поэмы, безусловно, ближе и роднее как самому автору Клюеву, так и его лирическому герою – отверженному новой властью Советов, ссыльному поэту.

Впрочем, создавая подтекстовый мир прошлой России в «Кремле», Клюев черпает вдохновение не только в поэтическом наследии Пушкина. В тексте поэмы, например, просматриваются яркие, узнаваемые образы «гоголевской» Малороссии. Это и кобзарь-провидец из «Страшной мести», и Оксана из «Ночи перед Рождеством», и символ Украины – Днепр:

Чу! Днепр заржал... Его пески

Заволокло пшеничной гривой

И ребра круч янтарной сливой,

Зеленым гаем и бандурой!..

…………………………………….

Цветет подсолнечник у входа

В родную хату, и Оксана

Поет душисто и румяно

Про удалого партизана,

Конец же песенки: Кремлю

Я знамя шелком разошью

Алее мака в огородце. –

И улыбается на солнце

Кобзарь-провидец... Днепр заржал

И гонит полноводный вал

На зависть черному поморью!

Оксана, пой вишневой зорью,

И тополь сватайся за хату,

Тарас Николе, как собрату,

Ковыльную вверяет кобзу! –

И с жемчугом карельским розу

Подносит бахарь Украине!

В описании картин Грузии в «Кремле» Клюев обращается к пушкинской образности в разработки кавказской темы:

^ Клюев,

«Кремль»

Пушкин,

«На холмах Грузии лежит ночная мгла…»


И Грузии холмы и склоны

Зурной не кличут черных бед,

А кипнем роз бегут вослед

Морей, где бури, словно сестры

Гуторят за куделью пестрой,

И берег точит яхонт лоз?

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною…(III, 112).


В образе лирического героя поэмы Клюев воплощает представления о своей творческой личности, высказывается о значимости своей поэзии для будущих поколений. Следуя пушкинской традиции оценки значимости творчества поэта, Клюев в «Кремле» говорит о ценности своей поэзии для потомков, при этом в поэме воспроизводятся сходные очертания образно-поэтического строя финальных строк пушкинского стихотворения «…Вновь я посетил…». Сравним тексты двух поэтов:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «…Вновь я посетил…»


Далекий пасмурья и хмури,

Под липы забредет внучонок

Послушать птичьих перегонок

И диких ландышей набрать...

Я прошлым называю гать

Своих стихов, там много дупел

И дятлов с ландышами вкупе...

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! не я

Увижу твой могучий поздний возраст…

... Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Веселых и приятных мыслей полон,

Пройдет он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет (III, 345).


Сравнение приведенных нами текстов Клюева и Пушкина обнаруживает близость этико-художественных видений поэтов. В тексте Пушкина «…Вновь я посетил…» поэтическое высказывание о «племени младом, незнакомом» относится к миру природы, так сказать, де-юре. Де-факто – это обращение к будущим читателям и природа в тексте Пушкина, выступая своеобразным связующим звеном между лирическим героем и потомками, символизирует, в том числе, и само творчество поэта. Художественное сознание Клюева в анализируемом фрагменте «Кремля» также воспроизводит символизирующие поэзию образы из мира природа, где «липы» (липовая роща) – поэтический макрокосм, «птичьи перегонки», «дикие ландыши» – творческое наследие поэта и т.д.

Оценивая свой вклад в русскую словесность, Клюев не столько сопоставляет себя с поэтами-современниками, сколько рассматривает собственное творчество сквозь призму пушкинского наследия, оказавшего на него сильнейшее этико-художественное влияние. В своем творчестве Клюев не единожды воссоздает образы и поэтику пушкинского текста «…Вновь я посетил…». Так, часто цитируемые адресованные Сергею Есенину строки стихотворения Клюева «В степи чумацкая зола…» поэтически воспроизводят пушкинский образ «младого племени». Заметим, что и в этом произведении Клюев художественно воссоздает образно-поэтический строй «…Вновь я посетил…» при обращении к теме значимости поэта:

Супруги мы… в живых веках

Заколосится наше семя,

И вспомнит нас младое племя

На песнотворческих пирах!5

Лирический герой «Кремля» – образ, бесспорно, трагический. Под давлением вполне определенных внешних обстоятельств попытки героя переступить через себя, отречься от собственных воззрений и поэтических творений, стать полной противоположностью самому себе нестерпимо мучительны. Он нарочито демонстративно отторгает всё своё прошлое. Однако отторжение лирическим героем своего прошлого при ближайшем рассмотрении носит формальный, исключительно внешний, шутовской (имитационный) характер. Воспевание «новой», чуждой для Клюева эстетики «индустриальной юной нивы» выглядит нарочито наигранно и несообразно на фоне неожиданно промелькнувших в тексте строк признания:

Так я, срубив сердечный дуб

С гнездом орлиным на вершине,

Стал самому себе не люб <…>

Я виновен

До черной печени и крови,

Что крик орла и бурю крыл

В себе лежанкой подменил,

Избою с лестовкой хлыстовской…

Отверженный властью поэт – лирический герой поэмы – в своем отречении от прошлого, отрешении от себя, сопоставимого с самоубиванием «я» поэта, доходит в поэме до крайних степеней: на первый невнимательный читательский взгляд он готов даже отречься от милых его сердцу пушкинских образов. Но узнаваемые в тексте образы-инварианты поэзии Пушкина, типа «Красна украинская ночь», при воспевании «советовластия» воспринимаются не иначе, как шутовская саркастическая насмешка обреченного поэта над реалиями советского времени.

В контексте темы отречения поэта от прошлого, обращение Клюева к пушкинскому наследию свидетельствует не о том, «что поэма создавалась в тяжелейших для поэта условиях» и поэтому «не представляет собой вершинного достижения» (к тому же значительно подпорчена «обилием реминисценций и автоцитат»6), а о невозможности для русского поэта порвать связь с богатейшим наследием отечественной словесности. Подобный разрыв «на деле», а не театрально (в игровой, шутовской форме) невозможен для поэта, в этом и состоит трагизм положения обреченного быть отверженным героя поэмы. «Перерождение» «жреца избы» в певца «индустриальной нивы» – не что иное, как игра героя-поэта, «действо» на публику, которая, как известно, вечно требует от поэта всё новых и новых жертв. Нарочито демонстративное описание «перерождения поэта» в самой «потаённой поэме» Клюева лишь подтверждает приверженность её автора основанной на национальных традициях прежней оригинальной эстетике.

Идеал поэта в «Кремле» большей частью проступает через антиидеал. На этом принципе Клюев соотносит текстовый и подтекстовый («потаенный») уровни поэмы. Так, в тексте клюевского описания Москвы, как антитеза, проступает пушкинский текст романа «Евгений Онегин», открывая иное (подтекстово-потаенное) смысловое содержание картины. Сравним:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Евгений Онегин», Глава 7


Как радостно увидеть дол

Московских улиц и бульваров <…>

Без хриплых галок на крестах

И барских львов на воротах!

XXXVIII

Прощай, свидетель падшей славы,

Петровский замок. Ну! не стой,

Пошел! <…>

Мелькают мимо будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари <…>

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах (V, 156 – 157).


Посредством пушкинских образов Клюев всячески стремится придать верное направление читательской рецепции. Москва «без хриплых галок на крестах и барских львов на воротах» – у Клюева не столько символ новой, «советской» эры, сколько своеобразная отсылка читателя (читательской памяти) к пушкинской ипостаси этого образа, Москве «купецкой и калачной». Тем самым герой-поэт выражает мнимую радость от обновления столицы.

Тот же эффект наблюдается, когда в поэме звучат строки: «Москва! Как много в этом звуке // За революцию поруки – // Живого трепета знамен <…>». Сравним их со знаменитыми пушкинскими строками из 7 главы «Евгения Онегина»:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Евгений Онегин», Глава 7


Москва! Как много в этом звуке

За революцию поруки –

Живого трепета знамен…

XXXVI

Москва… как много в этом слове

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось! (V, 156).


По сравнению с пушкинским текстом у Клюева заметно меняется интонация. Она становится наигранно-пафосной, ораторско-бутафорской. В ней нет того трепета, того сокровенного чувства привязанности, что выражены в строках Пушкина: образ Москвы в поэме «Кремль» перестает быть подлинно близким для «сердца русского» и становится казенно-канцелярским символом революции, «порукой» (= поручительством) за ее необходимость.

Один из запоминающихся, ключевых образов «избяного рая» Клюева – образ «избы под елью», – ранее встречающийся в лирике поэта, вновь воссоздаётся Клюевым в «Кремле» как символ этико-эстетического идеала «прежней» жизни героя-поэта. Родственную близость этого клюевского идеала пушкинским ценностям подтверждает сопоставление следующих строк поэтов:

^ Клюев,

«Кремль»

Пушкин,

«Отрывки из Путешествия Онегина»


Я разлюбил избу под елью,

Тысячелетний храп полатей.

Матерым дубом на закате,

Багрян, из пламени броня,

Скалу родимую обняв

Неистощимыми корнями,

Горю, как сполохом, стихами

И листопадными руками

Тянусь к тебе – великий брат,

Чей лоб в лазури Арарат

Сверкает мысленными льдами!

Иные мне нужны картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи

Да пруд под сенью ив густых,

Раздолье уток молодых;

Теперь мила мне балалайка

Да пьяный топот трепака

Перед порогом кабака.

Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

^ Да щей горшок, да сам большой (V, 203).


Как можно заметить из приведенных нами отрывков, тексты поэтов выступают своеобразными эстетическими антиномиями. Тем не менее, учитывая «игровую» специфику образа героя-поэта и авторский акцент на скрытые смыслы «самой искренней» поэмы «Кремль» можно с уверенностью констатировать аутентичность этико-эстетического идеала Клюева пушкинскому.

Заметим также, что поэтическая строка «Я разлюбил избу под елью» встречается в тексте поэмы не единожды. Отрекаясь от себя прежнего, герой-поэт вновь и вновь возвращается к излюбленному образу, тем самым подчеркивая его исключительную значимость в ценностной системе координат автора. Причем, и в этих строках этико-эстетический идеал Клюева рождается в читательском сознании через антиидеал, посредством взаимоисключающего противоречия того, «что» отрекается поэтом-героем с тем, ради «чего»:

Поэт, поэт, сосновый Клюев,

Шаман, гадатель, жрец избы,

Не убежать и на Колгуев

От электрической судьбы <…>

Я разлюбил избу под елью,

Медвежьи храпы и горбы,

Чтоб в буйный праздник бороньбы

Индустриальной юной нивы

Грузить напевы, как расшивы,

Плодами жатвы и борьбы!

В контексте творческого диалога Клюева и Пушкина представляет интерес трактовка в поэме «Кремль» пушкинского «Пророка». Заметим, что в своем раннем творчестве Клюев уже обращался к этому пушкинскому тексту и теме поэта-пророка в стихотворении «Я был в духе в день воскресный…» (1908 г.), являющимся одним из наиболее значимых, программных сочинений, открывающих культурно-творческий диалог между двумя поэтами.

В «Кремле» интерпретируется лишь та часть стихотворения «Пророк», в которой лирический герой изменяется посредством воздействия высших сил и обретает поэтический дар. Сравним отрывки текстов произведений:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Пророк»


Я жив видением Кремля!

Он грудь мою рассек мечом

И, вынув сердце, майский гром,

Как птицу, поселил в подплечье,

Чтоб умозрения увечье,

И пономарское тьморечье

Спалить ликующим крылом!

И стало так. Я песнослов,

Но в звон сосновый сталь впрядаю,

Чтобы Норвегия Китаю

Цвела улыбкой парусов,

И косную слепую сваю

Бил пар каленый... Стая сов

С усов, с бровей моих слетела,

И явь чернильница узрела,

Беркутом клёкнуло перо

На прок певучий и добро! <…>

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

<…>

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

<…>

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул (II, 340).


Клюевский текст, в отличие от пушкинского, воспринимается как горькая насмешка: высшая, божественная по природе своей сила замещается в «Кремле» зыбкой иллюзией – «видением Кремля», а обретение же нового мировосприятия сводится к тривиальному переходу из одного состояния в другое, к замене «неверных» идеалов на единственно правильные, «кремлевские», партийно-коммунистические. У Клюева – это картина, изображающая излечение от «умозрения увечья» смертельно больного героя-поэта, в тексте же Пушкина – утоление потребности души поэта, священный акт обретения божественного дара пророчества.

В вышеприведенном нами фрагменте из «Кремля» выделяются строки «Стая сов // С усов, с бровей моих слетела», отсылающие читателя к другому пушкинскому тексту – поэме «Руслан и Людмила», точнее, к образу головы богатыря, коварно убитого колдуном Черномором (Ср.: «И, сморщась, голова зевнула, // Глаза открыла и чихнула… <…> Взвилася пыль; с ресниц, с усов, // С бровей слетела стая сов»(IV, 52)). От наложения одних пушкинских образов на другие, происходит своеобразный эффект, в корне меняющий трактовку всей описываемой ключевой сцены «перерождения героя» поэмы «Кремль». Внешне – это пробуждение от тяжелого сна, выздоровление от тяжелого «увечья» героя-поэта. Однако пушкинский контекст, инициированный строками «Руслана и Людмилы», создаёт обратный смысловой эффект. Обратим внимание, у Пушкина – это принудительное пробуждение от «таинственного сна» поверженного коварным злодеем-карлой богатыря-исполина. Соответственно, это пушкинская дефиниция сцены пробуждения исполинской головы, стерегущий меч, вместе с образами переносится Клюевым в текст «Кремля», тем самым подчеркивая принудительный (вынужденный) характер «перерождения» героя-поэта. Принуждение к «перерождению» исключает его истинность и искренность, и тем самым подтверждает его внешнюю мнимость и обманчивую сущность. Но на этом «потаённость» сцены не ограничивается. Благодаря строкам из «Руслана и Людмилы» читательская память живо и с легкостью рождает целый ряд ассоциаций, в том числе сводящих на «нет» образы возвеличенных обитателей кремля: Сталин и другие вожди-исполины «советовластия» превращаются в коварного злодея-карлу и его свиту, Кремль – в богато убранный дворец-тюрьму на вершине скал, обитель злобного Черномора и т.д. Герой же поэмы – поэт ассоциируется с богатырем-исполином, чья голова была предательски отсечена и навечно перенесена злодеем карлой в «край уединенный». В произведении Пушкина голова богатыря помогает герою-витязю покарать Черномора и спасти из его плена (от плачевной судьбы) прекрасную Людмилу, образ которой, конечно же, соотносится в творчестве Клюева с традиционной национальной культурой России и России в целом.

Относительно героя поэмы «Кремль» нет оснований говорить о его якобы «возрождении из пепла» (= смерти и воскресения), т.к. чтобы «возродиться» (= воскреснуть) герою-поэту необходимо было бы сначала искренне отречься (= умереть) от всего того, что составляет саму сущности его как поэта, а этот отказ немыслим для героя-поэта, т.к. предполагает полный разрыв с дорогим для него прошлым, что собственно равноценно для него смерти, умерщвлению себя7. Поэтому неслучаен тот факт, что строки героя-поэта о своем прошлом в поэме «Кремль» соотносятся с описанием убитого на дуэли Ленского из романа Пушкина «Евгений Онегин»:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Евгений Онегин», Глава 6


Хоть прошлое, как сад, люблю, –

Он позабыт и заколочен…

XXXII

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нем и тихо и темно;

Замолкло навсегда оно.

Закрыты ставни, окны мелом

Забелены. Хозяйки нет (V, 133).


Интересной переработке в «Кремле» подвергся образ музы – неизменной спутницы поэта. «Ткачиха-муза» и «муза сиротка» Клюева более всего сближаются с «резвушкой» музой и «старушками» музами из пушкинской поэмы «Домик в Коломне». Сравним:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Домик в Коломне»


Пускай же седина доскажет,

Что утаила в нужный срок

Ткачиха-муза…


Убей, и дымною проталью

Пусть побредет сиротка муза

Наплакать в земляничный кузов

Слезинок, как осиный нектар!

VIII

<…> Порос крапивою Парнас;

В отставке Феб живет, а хороводец

Старушек муз уж не прельщает нас.

И табор свой с классических вершинок

Перенесли мы на толкучий рынок.

IX

Усядься, муза: ручки в рукава,

Под лавку ножки! не вертись, резвушка! (IV, 325)


Образы муз «Кремля» – это опять-таки своеобразная отсылка Клюева к пушкинскому тексту, которая неизбежно заставляет читателя с большим вниманием отнестись к первым восьми строфам «Домика в Коломне», своеобразному «творческому манифесту» Пушкина, свою родственную близость к эстетике которого в полной мере осознавал сам Клюев. Многочисленные поэтические утилизации Клюевым в «Кремле» пушкинских образов в очередной раз свидетельствуют в пользу того, что Клюев, несмотря ни на что, не отказывается от своих поэтических принципов. Автор лишь подтверждает верность своим прежним этико-эстетическим принципам в «потаенном» подтексте своей «купленной ценой крови и страдания» поэмы, а «ткачиха-муза» и «сиротка муза» помогают «утаить» истинные устремления поэта и сберечь его творчество для потомков.

Центральное место в поэме, наряду с образом героя-поэта, занимает образ России. Неслучайно поэма названа «Кремль». Кремль для Клюева – не столько средоточие власти, не столько место, связанное с именами Ленина, Сталина, Калинина, Ворошилова, сколько сердце Москвы, сердце России. Именно Кремль сводит воедино необъятные просторы страны. Украина, Грузия, Урал, Сибирь – вся эта обширная география страны, воссозданная в поэме, объединяется образом-символом Кремля. В рамках темы нашей работы обратим внимание, что описание Сибири в поэме Клюева начинается строкой «Чу! За Уралом стонут руды!», воскрешающей в читательской памяти начальную строку известного пушкинского стихотворения «Во глубине сибирских руд…», обращенного, как общеизвестно, к осужденным на каторгу декабристам. Переработка Клюевым пушкинской строки – намек автора «Кремля» на то, что торжество свободного труда, воспеваемое в поэме, не что иное как миф, рожденный режимом «советовластия». В действительности же Сибирь осталась «прежней каторжной».

Кремль в поэме Клюева – символ новой советской эпохи, отметающей наследие прошлых времен. Образ «кормчего» юной страны Советов – Сталина – у Клюева также соотнесен с пушкинским образом – медным всадником из одноименной поэмы. Причем, как и во всей поэме в этом фрагменте величие образа вождя вновь «разбивается» о пушкинский текст, который изменяет идейно-смысловое наполнение этого образа в тексте на прямо противоположный, «потаенный», сокрытый автором в подтексте. Сравним:

^ Клюев, «Кремль»

Пушкин, «Медный всадник»


Могучий кормчий у руля

Гренландских бурь и океана!

И над Невою всадник рьяно,

Но тщетно дыбит скакуна;

Ему балтийская волна

Навеки бронзой быть велела,

И императорское дело,

Презрев венец, свершил простой

Неколебимою рукой,

С сестрой провидящей морщиной,

Что лоб пересекла долиной,

Как холмы Грузии родной!

Над возмущенною Невою

Стоит с простертою рукою

Кумир на бронзовом коне. (IV, 387)


И прямо в темной вышине

Над огражденную скалою

Кумир с простертою рукою

Сидит на бронзовом коне. <…>

Какая дума на челе!

Какая сила в нем сокрыта! <…>

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы? (IV, 392 – 393).


В клюевской поэме Сталин представлен как продолжатель «императорского дела» Петра I, чей исторический образ запечатлел в знаменитом памятнике «Медный всадник»8. То, что не удалось сделать когда-то «могучему кормчему» – императору Петру I («Но тщетно дыбит скакуна»), совершает простолюдин, сын сапожника Сталин («…простой / Неколебимою рукой»). В «Медном всаднике» Пушкина содержится совершенно иная трактовка образа «кумира на бронзовом коне»: ему, «мощному властелину судьбы», удалось «уздой железной» поднять Россию «на дыбы». Пушкинский образ-символ всадника, обуздавшего коня-Россию, в поэме Клюева приобретает совершенно определенное подтекстовое значение: обуздание выходцем из Грузии скачущего коня-России (в клюевском варианте – «скакуна») воспринимается читательским сознанием не иначе как символ подчинения Сталиным жизни страны своей диктаторской воле, лишение её свободы. Закономерно, что значение данной символики в поэме мгновенно распространяется на всю образную системы клюевского произведения, рождая картину, страшную своими эпическими масштабами, в которой страна «советовластия» рисуется уже огромным лагерем (или поселением лишенных свободы ссыльных заключенных), в центре которого зловеще возвышается смотровая вышка надзирателя – Кремль.

В единственной авторской «ремарке» «Кремля», расположенной в финале произведения, Клюев указывает, что «поэма покрывается фугами (выделено нами. – О.К., И.К.) великой стройки». Заметим, что фуга – это музыкальное произведение имитационно-полифонического склада, в основе которого лежит последовательное повторение заданной темы несколькими голосами. Полифония фуги основана на приемах имитации, т.е. поочередном изложении и развитии темы в разных голосах. Фуга – высшая форма полифонической музыки. Причем, вторая (основная) часть фуги строится свободно: тема подвергается контракпуктическому и модуляционному развитию, вплоть до того, что она может быть изложена от конца к началу (в ракоходом движении). Полифония, как музыкальный склад, в котором звучат несколько независимых голосов, бывает подголосочной, контрастной и имитационной. Обращенная к читателю авторская «ремарка» в «Кремле» указывает на то, что текст поэмы «покрыт» (= прикрыт, «потаён») и истинная красота его «звучания» содержится (хранится) именно в полифонии и обнаруживается только с учетом широкого историко-культурного и литературного контекстов. На особую важность авторского примечания к «Кремлю» указывает в письме к А.Н. Яр-Кравченко и сам Клюев: «Вот только такой и должна быть перепечатка моей новой поэмы. Шрифт должен быть чистый. Не размазанный лилово, не тесно строчка от строчки, с соблюдением всех правил и указаний авторской рукописи (выделено нами. – О.К., И.К.) и без единой опечатки…» (Вторая половина июня 1934 г. Колпашево)9. В отличие от предшествующих поэм, «Кремль» имеет особенную поэтическую организацию текста имитационно-полифонического характера, которую необходимо учитывать при анализе её составляющих.

Таким образом, объемный «пушкинский слой» в итоговой поэме Н.А. Клюева «Кремль» отнюдь не является свидетельством утраты поэтического мастерства её автора, находящегося в период создания произведения в тяжелейших условиях Нарымской ссылки. В контексте культурно-творческого диалога олонецкого поэта с Пушкиным «Кремль», безусловно, вершинное произведение, наглядно демонстрирующее родственную близость этико-художественных систем двух поэтов. Ценностные посылы Пушкина для Клюева становятся этико-художественным эталоном, относительно которого поэт определяет значимость собственного творчества. Пушкин – важнейшая составляющая творческого сознания Клюева в период работы над поэмой «Кремль».

Нарымская ссылка «певца олонецкой избы» послужила своеобразным толчком для создания поэмы о поэте, отверженном «советовластием», но сохраняющего верность своим идеалам. Именно в пушкинской поэзии ссыльный Клюев находит опору для себя, черпает силы для творчества и именно пушкинский текст помогает читателю понять «потаенный» от «чужих, холодных глаз» истинный смысл поэмы и не усомниться в искренности и твердости духа несломленного диктаторской властью поэта.

Исследователей поэмы «Кремль», ставшей достоянием широкой научной общественности лишь в 2006 году, в будущем ждет еще немало интересных открытий, в том числе в аспекте осмысления литературных традиций. Однако уже сегодня можно с уверенностью констатировать, что это произведение – уникальное во всех отношениях явление национальной культуры, осознание высоких этико-художественных достоинств которого уже началось.


Литература


Анненский Л. Кремль озаренный // Дружба народов. – 2006. – № 6. – С. 212 – 223.

Виденье красного Кремля. Нарымская поэма Н. Клюева «Кремль»: интерпретации и контекст: Сб. статей / Ред.-сост. В.А. Доманский. – Томск: Томский государственный университет, 2008. – 224 с.

Клюев Н.А Сердце единорога. Стихотворения и поэмы / Предисл. Н.Н. Скатова, вступ. статья А.И. Михайлова; сост., подг. текстов и примеч. В.П. Гарина. – СПб.: РГХИ, 1999. – 1072 с.

Клюев Н.А. Словесное древо. Проза / вступ. статья А.И. Михайлова; сост., подготовка текста и примеч. В.П. Гарнина. – СПб.: ООО «Издательство "Росток"», 2003 – 688 с.

Клюев Н.А. Кремль // Наш современник. – 2008. – № 1. – С. 135 – 153.

Маркова Е.И. На границе жизни и смерти (о поэме Николая Клюева «Кремль») // Границы и контактные зоны в истории и культуре Карелии и сопредельных регионов. Гуманитарные исследования. Вып. 1. – Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2008. – С. 169 – 180.

Михайлов А., Кравченко Т. Задержанная веком встреча // Наш современник. – 2008. – № 1. – С. 129 – 157.

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в десяти томах. – М.-Л.: АН СССР, 1949.



1 В поэтической форме ориентация на этико-эстетические ценности поэтов-предшественников декларируется Клюевым, например, в следующих строках стихотворения «Где рай финифтяный и Сирин…»:

Где рай финифтяный и Сирин

Поет на ветке расписной,

Где Пушкин говором просвирен

Питает дух высокий свой,


Где Мей яровчатый, Никитин,

В