Реферат: Е уловимые, ускользающие, столь же острые и спорные, чреватые конфликтами отношения общественных сущностей высшего порядка, чем взаимодействия политики и морали

Политика и мораль


И. И. КРАВЧЕНКО


Трудно представить более сложные и менее уловимые, ускользающие, столь же острые и спорные, чреватые конфликтами отношения общественных сущностей высшего порядка, чем взаимодействия политики и морали.

В отличие от других организационно-контрольных сфер мораль не имеет вещественных форм, не материализуется в аппаратах управления, институтах власти, лишена центров управления и средств связи и объективируется в языке и речи, но прежде всего — в отражении, в признаках и свойствах других общественных явлений. Мораль в каком-то смысле подобна музыке — она существует «виртуально», в идеалах и принципах и звучит лишь с помощью инструментов другой, неморальной природы, в чувствах и сознании человека, да и то. если он к ней восприимчив. Ее можно описывать, обсуждать, ее показания можно переживать, творить ее, но не видеть. Вместе с тем она все присутствует, охватывает все управляющие обществом сущности, все феномены политики.

В ряду таких отношений мораль занимает одно из наиболее близких к политике мест, и связи их особенно противоречивы. При этом в самой сфере выделяется область этики (в данном случае — политической этики), которая не совпадает с областью нравственности (политической нравственности). Этос и нравственность (моральность) различаются как намерение, установка, ориентация, определяющие содержание политики, ее цели и задачи и как нравственный смысл, моральный модус политического действия или облик политического деятеля (руководителя или исполнителя политики), группы (класса, партии, ассоциации), института (учреждения, аппарата власти) и т. п. Этическое и моральное содержание одной и той же политики могут не совпадать. Таким образом, отношение морали и политики усложняется: политика — этика — политика — мораль1.

Этические начала политики и власти, определяющие их цели, смысл и формы политического действия, содержание политических идей, концепций и теорий, могут состоять в стремлении совершить то или иное действие (интенциональная этика), либо в сознании и реализации того или иного долга (этика долженствования), либо определения и обоснования какой-либо нормы (нормативная этика), границы или предела и т. д. Так политика, направленная на стимулирование общественного развития, вдохновленная намерением

________________

1 Разделением этики и морали, которое может показаться слишком радикальным, анализ проблемы совсем не исчерпывается. Классики моральной философии шли еще дальше и различали мораль ( моральность) и нравственность. У Канта оно явственно обозначено (см. Кант И. Соч. в шести томах. Т. 4. Ч. 2. С. 360. 134), у Гегеля же оно вполне определенно (см. Гегель Г. В. Ф. Философия права. М... 1990. С. 153, 156. 179 и др.)


преобразовать, перестроить экономику (этика индустриализации, например), проникнуться пафосом свершения, прогресса, волей созидания — лишь немногие из бесчисленных образцов интернациональной политической этики; ее конкретные формы особенно многообразны и потому возможна и этика первоначального накопления, и этика труда, этика планирования и т. п. Этика долженствования может выражаться в форме этики ответственности, служения, примирения, ненасилия и мн. др. Нормативная этика определяет границы должного поведения, утверждает политические ценности (свободы, права и т. п.). Эти и им подобные виды этики формулируются, как можно заметить, в соответствии с содержательной основой политической этики, ориентированной на решение каких-либо общественно значимых политических задач. В рамках подобной этической канвы возможны индивидуальные и коллективные ( массовые, групповые, классовые и др.) проявления политической этики, в зависимости от ее носителей: этика индивидуализма, альтруистская этика, «протестантская этика» М. Вебера (этика труда и свершения времен протестантской реформы), «этика современного правосудия» и т. д.

Нельзя не заметить, что нравственная оценка той или иной этической формулы может быть либо непосредственно включена в нее («альтруистская этика развитой личности современного гражданского общества»), либо может лишь подразумеваться: «этика индустриального развития», по всей видимости, нравственно ориентирована положительно. Однако признание подобной ориентации далеко не всегда столь очевидно. Та же политика индустриализации, осуществленная за счет лишений (индустриализация времен промышленной революции), сопровождающаяся репрессиями, бедствиями и разорением аграрной зоны экономики (эпоха индустриализации 30—50-х гг. в СССР) дискредитируется нравственно и сама по себе, и вместе с одушевляющей ее этикой. При этом, однако, этическая ориентация такой политики может длительное время оставаться безупречной в сознании современников и девальвироваться лишь впоследствии, в результате некоего нравственного прозрения и вместе с девальвацией достигнутых результатов пересмотренной политики.

Таким образом, этика результатов не может не оцениваться (пусть ретроспективно), с точки зрения нравственности их цены{примененных методов, средств и т. п.). Этические и нравственные измерения политики дополняют друг друга и позволяют оценивать и ее непосредственно, и ее вторичные, побочные и, может быть, непреднамеренные эффекты.

Политическая этика интеллектуальна и эмоциональна и нередко самым драматическим образом формирует эмоциональную жизнь самой политики: искатели правды, пророки, создатели политических проектов вступают в нее наряду с политиками, лидерами, вождями, и сами они обретают харизматические черты властителей дум и политических кумиров. Индивидуальная харизматическая этика сродни групповой этике убеждения, аргументирующей политической необходимостью. Содержание и этой необходимости, и такой этики весьма неоднозначно само по себе, как неоднозначна и ее моральность. Этический аргумент — один из самых сильных в процедуре легитимации политики или власти, он обычно апеллирует к необходимости. Поэтому нравственная ценность этической аргументации политики всегда нуждается в проверке. Однако существует класс ее этических обоснований, ориентированных нравственно безупречными началами. Такова этика ответственности (политической), индивидуальная и групповая: сознание ответственности, не подчиненной никакой внешней необходимости, но которая сама становится необходимостью для человека и коллектива. Этика долженствования получает в этике ответственности наиболее полное воплощение. Но даже эта, казалось бы, нравственно безупречная этика может оказаться сомнительной, если, например, ответственность означает безупречное исполнение нравственно порочной политики, а сознание долга не включает его содержательных оценок. Моральное суждение о политике, в отличие от ее этических оценок, обычно достаточно общих, как правило, по возможности конкретно и точно, ибо оно само по себе ответственно. Ориентация моральных суждений на абсолютные ценности становится операциональной лишь при достаточно очевидной нравственной оценке политики. Ее нормативные этические оценки могут быть более общими и спорными, как и сама политика. Дискуссии о намерениях, о смысле политики, ее целях и задачах — обычное и характерное явление. Существует, впрочем, и представление об этичности политического действия или помысла, более определенного и потому, как видно, более близкого к нравственной оценке. Вместе с сознанием пределов дозволенного и соответствия поступков политиков признанным обычаям, культурным нормам понятие этичности включает и явную нравственную характеристику.

Этические начала политики — ее непременный атрибут, но их выражения непостоянны и временны. Вместе с изменениями политики изменяются и вдохновляющие ее идеи, настроения и волевые импульсы. Этика стабильности может смениться этикой обновления, она, в свою очередь,— этосом выживания, как это случилось в начале 90-х гг. в нашей стране. Моральные же требования к политике постоянны и как абсолютные принципы нравственности, принятые той или иной культурой, и как их конкретные формы, редуцированные в определенной реальной ситуации к отдельным, нередко элементарным требованиям, ибо политик и любой вообще участник политической жизни общества не могут быть предельными воплощениями высокой морали. Постоянно действуют поэтому и тенденции, особые свойства политики и морали, которые либо сближают их. либо разобщают.

Прежде всего мораль и политика автономны по отношению друг к другу, хотя и относительно. Разделяющая их функциональная автономия делает их отношения несимметричными. Политика организует совместную жизнь людей и их деятельность, регулирует и контролирует жизнь общества, мораль имеет такие же функции и в то же время контролирует политику (как и другие организационные системы общества — правовую, культурную, идеологическую и пр.). Мораль (в отличие от этики) стоит вне политики и над нею, и потому их соединение оказывается столь сложным и нестойким, а сама проблема их отношений остается традиционной темой философских и политических исследований.

Политика, со своей стороны, не контролирует мораль, хотя и может влиять на специфическую мораль конкретных политических действий. Политика (конкретная политика), в отличие- от идеального морального сознания, ситуативна, она сама образует ту или иную общественную, политическую, а следовательно, и этическую, и моральную ситуацию. Тем самым в моральные оценки вносятся ситуативные критерии, которые обычно смягчают нравственные характеристики, добавляют к ним различного рода извиняющие объяснения. Между тем мораль оценивается, как уже отмечалось, с точки зрения высших критериев, абсолютных норм. Моральная оценка политики с точки зрения относительных ситуационных критериев или даже критериев отдельных культур, обществ, эпох делает такие оценки несравнимыми ни с другими подобными оценками, ни с общими принципами, которые вообще в такой ситуации становятся невозможными — что и случается в эпохи безвременья. Тогда начинает господствовать «классовая мораль», «революционная мораль» и т. п. Оценки дополнительно усложняются тем, что понятия «хороший — плохой» имеют разный смысл в политике и морали, так же как понятия блага, добра и др.

Помимо того, весьма неоднозначны и противоречивы деонтологические установки и нормы нравственного долга и представления о долге в политике. В сфере морали следование долгу означает соответствие политики определенным, в принципе — высшим — критериям нравственности. Долг в политике — получение желаемых результатов. Возникает дилемма Макиавелли: выбор между достижением политических целей любыми, в том числе и .ненравственными средствами, т. е. осуществление политического долга или соблюдение долга нравственного ценой политических результатов. Другими словами, подразумевается, что эти результаты могут быть получены не нравственными методами 2, и сами эти результаты могут быть неморальными, а еще точнее — аморальными. Более того, политика не становится морально безупречной, если долг ограничивается только ее соответствием нравственным нормам, но исполнение его не дает политических результатов, т. е. не исполняется политический долг, так как для политики одновременно существуют два долга. При исполнении одного из них не получается политика, при исполнении другого — не остается места для морали. И если следование и тому, и другому долгу одновременно невозможно, то неизбежен выбор между ними, и политик, естественно, выбирает политику. И тогда исполнение его политического долга представляется нравственным само по себе и этически обоснованным. Такой вывод и сделал, как известно, Макиавелли.

Чтобы лишить политика такого выбора или избавить от него, а значит, не подталкивать его к подобному выводу, требуется, как видно, выйти за рамки отношений морали и политики, иначе говоря, ввести в эти отношения неполитические и неморальные факторы, которые делают эти отношения менее противоречивыми. Но прежде чем попытаться это сделать, рассмотрим более детально, как складываются такие отношения. Их антиномичностью они не исчерпываются.

Прежде всего возникает вопрос, подсказанный относительной автономией морали и политики и возможностью выбора между ними: возможно ли свободное разделение политики и морали?3 Мораль ограничивает политику, свободу бесконтрольного политического действия, поэтому политика и стремится освободиться от морали. Получение результата служит убедительным аргументом подобной эмансипации. Общность регулятивно-контрольных функций, тем не менее, связывает мораль и политику, как и ряд других факторов, роль которых, правда, непостоянна, но в исторической перспективе постепенно повышается. Ответственность, долг, правдивость, вера, доверие, престиж ( власти), благо человека и общества — всё то, что составляет культурную и общественную, а также эмоциональную основу политической нравственности, нуждается в моральных обоснованиях и оценках. Вся чувственная жизнь политики, связанная с ней дисциплина тела и сознания, система санкций и принуждения, принятия решений, политических отношений между людьми и общественными группами, человеком и обществом, властью и народом — все это сфера эмоциональных и весьма острых нравственных оценок. Наконец, устранение из политики моральных суждений — это определенная, хотя и негативная нравственная установка, иллюзорная по самой своей сути и ошибочная по существу ориентация на полную автономность политики. Попытки обосновать полную автономность политики от других организационных и регулятивных систем общества не оказались, как мы видели, убедительными, подобно известной попытке Шмитта 4. Подобно тому, как политика связана с идеологией, правом, экономикой, культурой, наукой, она не может избежать контактов и с моралью. Нравственность — слабое место политики и власти, отсюда и попытки уклониться от морали и моральных оценок, чего не бывает в отношениях политики и других организационно-регулятивных систем: к связям с правом.

___________

2 Мысль, которую сам Макиавелли объяснял неспособностью народа жить в условиях демократии и необходимостью сильной власти для того, чтобы дисциатинировать общество и решать политические задачи.

^ 3 Именно так обычно трактуют пресловутый «макиавеллизм» — как отказ от моральности в политике.

« См. Schmitt С. Der Begriff des Politischen. Bonn, 1963. Речь идет о понимании политики как конфликта, выбора из бинарного отношения «друг — враг» одной из сторон этой оппозиции, а именно отношений с врагом, которые и составляют специфическую сущность политики, отличающую ее от всех других общественных сущностей (экономики, права, культуры и пр.), что определяет автономность политики.


идеологией или экономикой политика, напротив того, активно стремится. Однако политика может быть моральной или неморальной, но она не может быть безморальной. Речь по существу идет не о моральности или неморальности политики (это вопрос лишь конкретного анализа определенных ситуаций), а о двух концепциях добродетели: как общезначимой модели и ситуационной, относительной и конкретной. Таким образом возникает весьма болезненная проблема относительности политической морали, точнее говоря, о ее двойной или двойственной относительности, обращенной к внешним общечеловеческим критериям (по крайней мере, общим для значительной эпохи, культуры или цивилизации) и к тем самым ситуациям, о которых все время здесь идет речь. Мораль н истина в этом смысле очень близки, и не случайно: истины морали открываются так же сложно, как любые иные истины. Относительность моральности конкретных политических ситуаций сродни и относительности ситуационной этики, о которой шла речь выше. Мораль и истина равно конкретны з политике ( как и в других сферах), и так же, как может быть поставлен вопрос об истинности того или иного политического события или действия (т. е. об их эффективности, соответствии потребностям и решениям), может возникнуть и вопрос об их моральности относительно конкретных критериев. Возможен вопрос о степени подобной моральности и о нравственности самой ее оценки. Иными словами, вольно или невольно политик ищет оправдание отступлениям от критериев подлинной моральности. Такое оправдание тем более важно для него, что моральный аргумент, подобно этическому, служит одним из важнейших легитимирующих доводов власти и политики, а ряд обстоятельств, о которых здесь еще не говорилось, еще более осложняет отношения политики и морали.

Прежде всего мы еще не обращали внимания на структуру политического действия, агенты которого различаются и потому не совпадают как носители политической нравственности. Групповая мораль и моральные отношения в группе (речь идет, естественно, о политических группах и отношениях) сложнее, чем моральность индивида. Поэтому морально безупречный индивид ^может вольно или невольно участвовать в неморальной политике группы: политического института, организации — партии, органа власти, армии и т. д. Отсюда и коллизии двойной морали ( групповой и индивидуальной) и столь частые кризисы — порой весьма тяжелые — индивидуального и коллективного сознания, особенно частые в периоды общественных кризисов. Возможно, впрочем, и обратное: нравственно порочный индивид способен коррумпировать морально безупречную группу или бросить тень на ее нравственную репутацию. К тому же мораль индивида не всегда конкурирует с политикой, поскольку не всякий индивид — политик или значащий что-то участник политической жизни. Отношения же в группе и между группами — это уже политика, а значит, и мораль.

Поэтому и возникают политические и моральные парадоксы массовой поддержки порочных лидеров и режимов, участия — тоже массового — в работе далеко не безупречных, порой и просто преступных организаций.

Разделяется и мораль различных политических функций, как. например, моральная ответственность политики и власти. Так, несомненно моральная власть может быть вынуждена проводить неморальную политику или, наоборот, нравственно порочная власть по воле истории берется за осуществление нравственной политики,— что, как правило, не ведет к ее торжеству. Мы бывали свидетелями этому не один раз в нашей новейшей истории.

Обычно уязвимое соотношение средств и целей политического процесса при их взаимном несоответствии порождает вместе с политическими дисфункциями и нравственные аномалии: безнравственность и неэтичность попыток достичь цели негодными средствами равно как и выбор недостижимых целей. Безнравственность таких несоответствий не только в невозможности достичь результатов политики (неисполнении политического долга, который становится нравственным делом). Она может выразиться в напрасных жертвах. неоправданных ожиданиях, затратах времени и в ближайших и отдаленных негативных последствиях — неудаче или дискредитации политического проекта, например. Всякие иные несоответствия в парных политических и нравственных действиях и состояниях сознания также, несомненно, безнравственны: расхождения слова и дела, запроса и отклика на него, надежды,и обещания и т. д.

Нравственно уязвимы не только эти, но и вообще любые внутренние структурные несоответствия политического процесса: напряженные отношения власти и общества, между властями разных уровней и типов, внутри аппаратов и институтов и между ними и т. д. Ошибки и неправота одной или обеих сторон того или иного конфликта, особенно когда конфликт отягчен соображениями уязвленного самолюбия, карьеры, легко принимают характер нравственных коллизий. Не менее специфична нравственная модальность отношений политики с экономикой, областью права, культурными, идеологическими и другими организационными системами. Неверная, неадекватная целям общества и требованиям времени экономическая, экологическая, научная и иная прикладная политика неморальна или просто безнравственна. Ее моральная оценка не менее существенна, чем нравственная квалификация личного поведения политического лидера либо политической организации, ибо речь идет об ответственности и долге общественных и исторических масштабов, выходящих за рамки текущей политики и ее внутренних структур и достигающих континентального и общемирового уровня, а значит, и планетарной ответственности и ее абсолютных моральных норм. В эпоху глобальных проблем, быстрой, порой молниеносной универсализации политических, промышленных, экологических кризисов политическая нравственность уже давно стала общемировой проблемой. О ее смысле и значении нетрудно судить хотя бы по результатам безответственной научно-технической политики в области атомной энергетики, которая привела к Чернобыльской катастрофе, безграмотной экологической политики — уничтожению Аральского моря и разрушению природы на обширных пространствах евро-азиатского континента.

Существует также постоянная непреходящая качественная основа нравственности в политике, т. е. то минимальное качество деятельности, снижение которого само по себе, а не только по ее результатам безнравственно. Необязательность, недобросовестность и просто некомпетентность и безграмотность, неадекватная квалификация поэтому безусловно аморальны. Нет причин особо подчеркивать безнравственность политической преступности, коррупции, тем более, что перечисления явно отклоняющегося от норм и принципов политических деяний и помыслов невозможно остановить, ибо политика всегда была, есть и будет сферой особенно значимой моральности и особенно опасной социальной безнравственности.

Отношения морали и политики имеют историческое и антропологическое измерение, которые в свою очередь связаны друг с другом. Трудно утверждать, что политическая нравственность совершенно явно эволюционировала в истории к какому-либо бесспорно положительному состоянию. Однако их взаимоотношения развивались и развиваются не сами по себе, они направляются, регулируются другими организационно-контрольными системами общества, экономической, правовой, культурной, религиозной, идеологической, в которых также действуют представления о долге, границах свободы, нормах поведения и т. д., а также такие нравственные качества, как обязательность, верность слову, преданность делу, исполнительность, добросовестность,— вообще составляющие необходимое условие функционирования этих систем (например, экономической деятельности). Их историческое развитие тем самым должно обусловливать и развитие морали и зависимость от нее функций политики. Этот процесс может быть обобщен в представлении об эволюции культуры и цивилизации, которые и образуют тот канал, стены которого, образно говоря, постепенно становятся все более прочными, суживаются и вынуждают мораль и политику все более сближаться.

Этот процесс неоднократно привлекал внимание политических мыслителей как переход от естественного (ничем не скованного природного) состояния общества и человека, в котором его первозданные инстинкты и страсти не сдерживаются никакими общественными нормами или моральными соображениями,— к культуре, цивилизации и политике, т. е. к гражданскому и политическому обществу, в котором власть 3 и государство 6 способны обуздать распущенные или нецивилизованные нравы 7. Переход от дикости к цивильности, каждый переход к более развитой цивилизации, как и весь цивилизационный процесс, означали для моральной и политической мысли нравственное совершенствование человека, общества и его политической жизни. Демократизация последней имеет бесспорное моральное измерение, возникающее вместе с реализацией (хотя бы неполной и относительной) фундаментальных социальных и этических ценностей — справедливости, свободы, права. Если демократический процесс действительно составляет одну из основ современной цивилизации, и сама она имеет реальные перспективы стать господствующей в нашем мире, то имеет перспективы и процесс морального опосредования политики. Более того, он окажется одним из глобальных процессов, определяющих будущее человечества.

Обоснование этого процесса одними глобальными, цивилизационными или даже культурными, т. е. внешними по отношению к человеку аргументами — лишь одно из его объяснений. Оно к тому же наводит на мысль о репрессивном, принуждающем характере культуры, цивилизации и самой истории. Эта их функция, действительно, налицо, она важна и хорошо известна. Но одной ее недостаточно для нравственной реорганизации общества, политики и самого человека. Еще Гоббс обратил внимание на чувственную жизнь политики, ее психологические основы, направляющие поведение, желания, стремления, и показал логику их собственного регулирования: ограничения беспредельной свободы одного человека, которая несовместима с такой же свободой других людей, их неизбежного столкновения, которое превращает ее в свободу вредить другому (отсюда и знаменитая формула Гоббса — «война всех против всех»). Позднее Кант развил идею Гоббса в концепцию добровольного самоограничения свободы, позволяющего не переходить границ свободы другого, разделяющих Мое и Твое во взаимоотношениях людей \ т. е„ добавим мы, и в политике, или в политических отношениях в самом широком смысле. Таким образом, логика нравственности оказывается механизмом или логикой цивилизационного процесса. Но глобальный нравственный смысл этого процесса (сам по себе отнюдь не бесспорный — отметим это еще один раз) и его позитивное направление (если оно реально9) объясняет далеко не полно отношение политики и морали. Движение от общих, исторических, коллективных уровней этих отношений к конкретной политической моральности — это лишь один путь взаимодействия моральных и политических начал. Оно имеет и микропроцессуальное измерение. Последнее определяет ближайшим образом конкретное политическое сознание и поведение, моральное качество политического человека — от рядового участника массовых политических событий до политических лидеров. Открытие конца XIX — начала XX в. сложной психологической структуры личности позволило глубже

_____________

5 См. Макиавелли Н. Государь. М.. 1982.

6Гоббс Т. О гражданине//Избр. произв. Т. 1.— М., 1964; Его же. Левиафан//Избр. произв. Т. 2. М., 1964.

7Руссо Ж.-Ж, Об общественном договоре, или Принципы политического права//Избр. соч. Т. 1.

8Кант И. Метафизика нравов в двух частях//Соч. в б-ти тт. М., 1969. Т. 4. Ч. 2. С. 149 и ел.; Его же. Критика практического разума//Цит. произв. С. 260 и 270.

9 Стоит по этому поводу вспомнить о таком парадоксе современной цивилизации, вовсе не совместимом с представлениями о морали, как постоянный рост насилия и жестокости в истории Нового и Новейшего времени наряду с прогрессом созидательных сил. культуры, духовной и материальной жизни наиболее развитой (евро-американской) части мира ( а может быть, и вследствие ее развития).


проникнуть к индивидуальным истокам политической нравственности, чем это могла до того осуществить моральная философия или литературный, культурно-исторический анализ внутреннего мира человека.

Моралисты знали давно, что сам этот механизм формируется и определяется волевыми и психологическими процессами и коренится в глубинах человеческой натуры 10, где природные влечения и инстинкты сталкиваются с осознанием пре­делов возможного, наложенных внешними обстоятельствами — нормами, пра­вами, культурой, цивилизацией и политикой, логическим расчетом и пределами самого человека. Не случайно Гегель называл моральность развитием воли и самоопределением субъективности 11. Уже в XX в. 3. Фрейд попытался объяснить внутреннюю борьбу противоположных начал: биологического и духовного; инстинктивного, импульсивного и разумного условия ее разрешения в пользу моральности. Исход этой борьбы и моральность сталкивающихся в ней сторон сама по себе весьма спорна: ничто еще не предопределяет непременную немо­ральность инстинктов и моральность разумных, рациональных решений, как думали когда-то. Рациональный контроль безотчетных чувств может привести в политике как раз к безнравственным поступкам. Тем не менее проникновение в область сознания и в глубины подсознательного ведет к истокам нравственности, где начинается путь к моральности больших событий в политике и в судьбах стран и народов. Талейран не случайно советовал политикам не следовать их первому побуждению — «оно бывает искренним». И может быть, добавим, более нравст­венным, чем то, что называется «зрелым размышлением». Первый порыв, эмоциональный, может быть, бурный, необдуманный, может вызвать самые неже­лательные, опасные и неожиданные события, от которых, поразмыслив, человек должен был бы или мог бы воздержаться. Аморальность импульсивных действий в самом деле возможна, в том числе и в политике. Не случайно чрезмерно возбудимые и несдержанные политики — это особенность авторитарных режимов (монархических или диктаторских). Действия таких политиков квалифици­руются как самодурство, своеволие и т. п. (вспомним знаменитый «волюнтаризм» Н. С. Хрущева). Однако первичные побуждения могут быть и вполне добродетель­ными, а самые зловещие и безнравственные политические действия, в том числе и преступные, планируются, а не импровизируются, и делается это именно в результате «зрелого размышления». Однако еще до такого размышления в глубинах сознания, в подсознании происходит столкновение двух тенденций и их примирение, выбор одной из них, и притом цивилизационной, как выше уже отмечалось: этот микроцивилизационный механизм предваряет выбор между импульсивным порывом и рациональным решением.

Итак, Фрейд обнаружил три составные части подсознания, между которыми разыгрывается борьба противоположных решений, иначе говоря, три составные части личности, или три личности в одном человеке |2. Добавим к этому делению культурно-исторический эволюционный критерий восходящего развития челове­ка как части природы и члена общества |3.

Результат столкновения сферы бессознательного, дологического, первичного уровня психологии с сознанием при условии контроля этой сферы сознанием («Сверх-Я») — вытеснение из первобытия чувственной, эмоциональной структу-

_____________

10Так, кстати говоря, в политике возникают невыполненные или вообще невыполнимые обещания. Сделанные в момент искреннего, как говорится, благородного порыва, они либо оказываются необдуманными и неосторожными, либо обдумывание не вызывает желания их выполнять (речь, конечно, не идет о заведомо ложных обещаниях). Обещания, надо добавить ( и тем более невыполненные и несбыточные), — это особая политическая процедура, а порой и настоящий бич политической жизни партии, государства, различного рода властей и лидеров.

11Гегель Г. В. Ф. Философия права. С. 152, 153.

12Не забудем житейского, но нравственно крайне важного, в политике тоже, понятия двуличности, или двуличия: безнравственности человека, который не прошел цивилизационныя процесс, не преодолел противоречия двух начал, а примирил их в себе.

13.Зм. Фрейд 3. Я и Оно. Л., 1924.


1. Влечение, желание Необузданная, агрессив- Подсознание и несдер- Состояние «естествен-(либидо, лат. libido), ная, жаждущая, полная жанное сознание ного*, доцивилизацион-«это», «оно» (Id) страсти личность. Непо- ного человека

средственные реакции на окружение

2. «Сверх-Я» (Super-Ego). Критик, моральный (и Сознание (чувство) долга, Культурное, цивилизо-Центральная. интегри- вообще рациональный) нормы, чести, морали и ванное, гражданское и рующая часть личности цензор первого модуса т. д. правовое начало созна-

сознания (долг, совесть ) ния, формирующее инди­видуальность

3.«Я»(Ego) Согласующее и примиря- Разум. интеллект. Политика. дисциплина

ющее (1) и (2) дисцип- формирующие личность совместной жизни людей,

линируюшее начало. их общения и отношении

Снятие «утреннего кон- в обществе фликта

ры человека импульсивно-агрессивного влечения 14. Вытеснение происходит, таким образом, в пользу цивилизационного начала. Фрейд продолжает тем самым и заново обосновывает исследование вечной проблемы социальной и политичес­кой философии: разумности и рациональности цивилизованного сознания и пове­дения, естественности разумного начала развития личности в формирующемся гражданском обществе. Многократно осмеянное просветительское объяснение человека обретает в этом аспекте учения Фрейда нового союзника, быть может, вопреки другим сторонам его же концепции памяти, компенсации фрустраций, сексуальной детерминации и природы влечений и т. п. Сам Фрейд дает основание для социальных, культурно-исторических, нравственных и политических экстра­поляции отношения бессознательного и сознания своим анализом неврозов.

Атавизмы, врожденные биологические инстинкты и животные импульсы, — страх, забота о самосохранении, погоня, гетерофобия (неприятие иного внешнего облика, иной породы) и ксенофобия (неприятие вообще всего чужого как чуждого и враждебного), хитрость, коварство не заполняют бессознательное и не составля­ют его единственное содержание. Это не вся «природа человека». В ней заложены и предпосылки культуры, и социальность, как мы видели, зарождается в том же контакте подсознания и сознания, иррационального бессознательного с его позитивными началами и рационализма сознания. Логика совместной жизни лю­дей, о которой уже шла речь, ориентирует и закрепляет этот процесс. Отсюда и два варианта развития этого процесса, о которых хорошо знал сам Фрейд: иррационализации истории, политики, морали как отражения коллективного бес­сознательного (идея К. Юнга) и их рационализации в культуре и цивилизации, которая означает понимание, познание, осмысление и т. д. 15

Известно, что сам Фрейд связывал контрольные функции «Сверх-Я» в конфликте (или взаимодействии) двух объективных начал с объективным же историческим процессом — становлением общества, т. е. с социальной де­терминацией сознания и с социальными процессами общественного развития 16. Конечно, Фрейд сознавал, что определенно и однозначно связывать победу индивидуально-общественного контроля над природой естественных влечений человека с прогрессом морали невозможно (скорее можно обосновать ее двойст­венность), однако социально-психологические предпосылки такого прогресса и механизм подобного контроля, несомненно, им описаны.

_____________

14Мы не будем здесь развивать дальше, следя за эволюцией самого Фрейда, эту его мысль (его идеи сублимации и др.).

15См. Фрейд 3. Тотем и табу. М., 1923. 16Ср. Фрейд 3. Я и Оно. Цит. произв.


Доказательность его анализа подтверждается исследованием социальных, политических и психологических основ (при участии последователей Фрейда — Э. Фромма и др.) политического сознания и поведения, особенно некоторых их архаических форм и их моральных характеристик. Таков, например, вождизм — тип единоличной власти, основанной на структурных отношениях, идущих от животного прошлого человека — стада, стаи, затем первобытной орды, позже — племенных, общинных предгосударственных образований. Их глава наследует функции биологически доминирующего вожака, старейшего в роде, наиболее властной и агрессивной особи. Впоследствии в зарождающемся обществе эти качества сублимируются, вожак превращается в вождя, титулованного главу сообщества, наделенного реальными и примысленными, нередко сверхъестест­венными свойствами (мудрейшего, всемогущего, связанного с надприродными силами — богами и космосом либо — в наше время — гениального, всезнающего, связанного с идеей и идеологией всемирно-исторического значения и т. п.). Мифология вождизма непременно сочетается с архетипом (первообразом) со­знания, в котором доминируют традиционные, обрядовые способы мировидения. запреты, табу, жесткие идентификации с племенем, расой, нацией, устойчивые предрассудки (идеологические, политические, моральные, национальные), ксено­фобия, деление на своих, преданных, верных и чужих, т. е. врагов (изменников, предателей, агентов неприятеля), представление о собственной исключитель­ности, эквивалентной исключительности вождя, о единственно правильном выбо­ре идейных, моральных, политических и иных ориентаци