Реферат: В центре справа На празднике с дочкой (слева)

В центре справа












На празднике с дочкой (слева)





Отец тоже приносил домой много грамот, хотя и отставал в этом от матери. Он считался лучшим токарем и изготовленные им детали нельзя было отличить от заводских. Лично я не отличался «золотыми руками» и в школе учитель труда укорял меня примером отца. Отец за несколько лет сделал дома такой деревообрабатывающий станок, что его чертежи хотели перенять на одном из станкостроительных заводов западной Украины для организации серийного производства. И отец вначале возил чертежи на тот завод, но, приехав домой, стал ругаться, что кто-то из заводского начальства хочеть присвоить себе авторство.

Со школьных лет мне запомнился старый кирпичный завод, куда я приходил к отцу на работу: помыться в баню да посмотреть на работу токарного станка, как за резцом от железной заготовки отделяется спиральная стружка серо-синеватого оттенка. Я залазил в печи, полные пыли и жара, в которых обжигался кирпич. Смотрел на пресс, выдавливающий из себя непрерывную прямоугольную глиняную ленту и периодически перерезающую её по длине кирпича.

Несмотря на все ссоры в семье, мои родители были для меня лучше всех. Мама по характеру очень добрая, таких добрых и порядочных людей почти нет. Отец тоже сам по себе порядочный и честный, но у него не в порядке нервы и из-за этого неправильное отношение к жизни и людям – со злом. Мне всегда его было очень жаль за то, что он портит жизнь себе и нам. Тем не менее, в детстве я думал, что родителей мы выбираем сами до рождения с таким расчётом, чтобы условия, в которых будем расти, не обязательно благополучные, способствовали развитию в нас найболее ценных духовных качеств, нужных для роста души и для исполнения нами своего призвания в жизни. Я наблюдал каждый день семейное неблагополучие, находился и жил среди него и, хотя было ужасно больно на душе, но это до безграничности усиливало и укрепляло во мне доброту, порядочность, неравнодушие, сострадание и бескорыстие.

В одной семье живут дружно, но любят по всякому поводу гулять панибратские застолья с самогонкой, вареной картошкой и селёдкой, солёными огурцами, мочёными яблоками. А напившись, пляшут под бубен и гармошку. Я не такой. В другой семье - тоже мир и достаток, но достаток этот "из горла лезет" нечестным путём. Ведь, "куда глаза девать", брежневское время так много наплодило хапуг, взяточников и воров, расхитителей общенародной собственности. Я не с родни "директора базы". И я не из семьи проходимцев, алкоголиков и туниядцев. Мои родители были честными простыми тружениками, мать до самой пенсии проработала в швейной мастерской, бежа ежедневно на восемь утра на работу. Работала первое время и выйдя на пенсию, пока не понадобилось нянчить у сестры ребёнка да пока не купил здание быткомбината и её цех проворный "бизнесмен". И все мои близкие и родственники были порядочными трудящимися гражданами своей великой советской страны: передовыми рабочими - мастерами своего дела, учителями, военными, госуправленцами, работавшими и дома заполночь над бумагами и жившими на зарплату.

А все ссоры между моими родителями в мои детские и школьные годы - пусть это уляжется в прошлом, погаснет во времени: я ничего больше не хотел, только бы они не ссорились, не отравляли все, до единого, дни моего детства и моей юности. Тем более, что развод мне представлялся почти равносильным смерти кого-то из близких. Я думал про себя: и что такое находит на людей, словно какая-то страшная злая болезнь!

Во мне постоянно жила боль за то, что они не видят меня настоящего. Что я никогда и не разговаривал с ними, как бы мне хотелось, и это уже невозможно. Что навсегда останется в моей душе боль НЕДОСКАЗАННОГО. Я уже говорил о такой боли в отношении других людей, с которыми встречался в жизни. Мы все проживаем жизнь, НЕ РАЗГОВАРИВАЯ, словно бы никогда и не встречались. Мы живём, не желая понять один одного, и нигде наши внутренние вселенные не соприкасаются. Как животных, хоть убей, но они не поймут чего мы от них хотим, так и от людей, хоть что-угодно, нельзя добиться взаимопонимания: каждый замкнут сам в себе, ограничен своим собственным видением жизни, своим личным мирком. Нет взаимопонимания между людьми. Мне больше неприятно об этом говорить...

* * *


"Всадники остановили своих коней.

- Ваш роман прочитали, - заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, - и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница...

- Что он говорит? - спросила Маргарита, и совершенно спокойное её лицо подёрнулось дымкой сострадания.

- Он говорит, - раздался голос Воланда, - одно и то же, он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же - лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удаётся, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою...

- Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то, не слишком ли это много? - спросила Маргарита.

- ...но, Маргарита, здесь не тревожьте себя. Всё будет правильно, на этом построен мир... Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже попросил тот, с кем он так стремился разговаривать, - тут Воланд опять повернулся к мастеру и сказал: - Ну что же, теперь ваш роман можете кончить одной фразой!

- Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!"

Михаил Булгаков "Мастер и Маргарита"


* * *


...Не могу я всё это воспринять всеръёз.

Я пройдусь, хоть немножко, по белой дорожке,

Уходящей в хрустальную музыку звёзд.


Мы забыли, что любили, нелюбимы.

И над городом всё так же воют зимы.

А в душе твоей сумятица и вьюга.

Потому что потеряли мы друг друга.


Мы за трапезой не выпьем чая,

Разделённые веками невзначай.

Ты не будешь плакать, провожая

В адский рай.


У иконы не поставишь свечи,

Я молиться за тебя не буду.

Разметает иноходью вечер

Речи, плечи и твою простуду.


И не мучаясь от резкой брани

Проходящего безучастного люда,

Буду ждать тебя в ночи огнями

С ниоткуда.


С милосердием пойду повсюду,

Перед пошлостью я буду вечен,

Я на марше забывать не буду

Наши встречи.


И измученный я мирно буду

Погибать в тебе, но ты, давая силу,

Вспомнишь тихий летний вечер дальний,

Что всё это было, было, было.


И душа опять во мне проснётся

И поверит в беспредельность круга,

По котором солнце пронесётся,

Воздавая за спасенье друга.


И в бреду беспамятства печальный,

Словно веря и не веря в это,

Мне приснится тихий берег дальний,

Приютивший ласковое лето.


* * *


Я мечтал стать лётчиком, затем - астрономом. Но астрономию понимал как несуществующую ещё синтетическую науку, совмещающую в себе все науки о космосе и земле как частице вселенной и о человеке как микрокосме общей Природы. Как науку будущего, в формирование которой я хотел внести свой вклад. Ведь название «астрономия» в переводе означает «закон звёзд», но наша планета и вся жизнь на ней является частью вселенной. Поэтому я считал, что предмет астрономии должен быть расширен от изучения физических законов развития и существования вселенной до изучения законов развития и деятельности земной цивилизации. Только намного позже я приду своим умом к пониманию, что в основе такой науки должна стоять экология, но суть не в названии. Меня почти равносильно интересовали: классическая астрономия, биология, охрана окружающей среды, медицина, экономика, право, международные отношения, политика и общественная деятельность, литература и журналистика, даже сельское хозяйство. Пшеничные поля на земле и в космосе - моя детская мечта, снившаяся по ночам.

Поэтому после окончания восьмого класса я не имел колебаний в выборе дальнейшего пути. Перенёс документы со своей восьмилетней школы в среднюю в девятый класс.

Но вдруг начал думать, что, вместо ещё двух лет учёбы в школе, мог бы пойти учиться в техникум, где получил бы дополнительные знания, какие школа не даст. А после третьего курса или окончания техникума, там будет видно, можно будет поступать в вуз на астрономию. В крайнем случае, в течение полгода я мог возвратиться в девятый класс, учёба в то время не только не требовала больших финансовых затрат, но даже платили вполне приличную стипендию. Поэтому я ничего не терял. А может быть я хотел поскорее вырваться из дому, жить в общежитии студенческой жизнью.

За пару дней до вступительных экзаменов забрал со школы документы и отвёз в соседний город в техникум, куда и поступил на строительное отделение. Помню, перед экзаменом по математике я ночевал у родственников. Ночью из-за жары мне было очень тяжело спать. Утром родственница – разговорчивая полная женщина нажарила сковородку хека, чтобы я позавтракал. А её муж – приятный плотного телосложения мужчина поспрашивал у меня формулы (они оба были педагогами). Этой женщины уже нет в живых, вечная ей память, а я хочу сказать о том, что прожившие жизнь люди были ничем не хуже живущих сегодня, просто каждому выпало судьбой жить в своё время. Кому бы не хотелось при виде проходящих лет своей жизни пододвинуть дату своего рождения поближе, чтобы стать снова молодым и здоровым и прожить заново и иначе свои прожитые годы, и так – ещё и ещё не раз? Но у каждого есть своя неизменная начальная точка отсчёта его жизни, а значит и его возраста, и это так, как есть. Если представить, будто ещё нерождённым человеческим душам даётся в горнем мире самим выбирать дату своего рождения, то ведь, кто не решится никогда умереть, тот не отважится никогда и родиться.

После зачисления нас послали на отработку в отдалённое, приграничное с Россией, село того района на строительство колхозных жилых домиков. Лишь единственный раз, в первый день, мы работали - складывали кирпич. На следующий день нам дали задание уложить в вырытую канаву канализационные трубы. Но пошёл заливной дождь. Не имея ни плащ-накидок, ни зонтиков, спрятались на чердаке строящегося домика, где сушилось сено. Прибежал мастер и полез в чистой одежде в канаву, быстро наполняющуюся водой, укласть трубы. В последующие дни мы слонялись без работы, поскольку строители сами говорили, что отработка нам нужна "для галочки". Тогда непонятно зачем нас возили каждое утро на автобусе километров за двадцать—тридцать от райцентра, и обратно. Однако, нас обильно кормили в колхозной столовой, пышные розовощёкие поварихи насыпали нам большие полумиски с верхом гусятины с подливой, приговаривая: "Ешьте, деточки, в городе вы так не наедитесь, ишь какие худенькие! И просите добавку!" И мы ели "через пузо, пальчики облизывая". На такое общественное питание была способна только наша бывшая социалистическая щедрость от изобилия и дешевизны.

С первых дней пребывания в общежитии понял, что попал "не в свою тарелку". Нет, я ни с кем не ссорился и окружающие всегда удивлялись моему спокойствию, но здесь мог даже меньше, чем дома, оставаться самим собою. Мы валялись на кроватях, "крутили" магнитофоны, ребята курили, иногда выпивали. Я купил себе за 150 рублей магнитофончик на собранные деньги, у меня ещё никогда не было магнитофона. Летом перед поступлением в техникум умер брат матери и родители думали, что я купил магнитофон на деньги, которые оставил себе, когда считал с матерью его деньги, найденные в шкафу, но я тогда не взял себе ни копейки! Во всём студенческом круглосуточном бардаке я чувствовал себя неприкаянно. Мне говорили, что я не такой, как они, и "не туда попал": "Ну ладно не пить и не курить, но чтобы и не матюкаться!» Я не мог позволить себе закурить, выпить или сказать плохое слово, потому что ощущал в своей душе настолько чистый и светлый исток, что весь принадлежал ему. Я видел в себе источник несказанной духовной чистоты, который за школьные годы покрылся тонкой коркой льда, а теперь начинал браться в более тостую скорлупу. Я чувствовал, что пока ещё эту скорлупу на душе легко вскресить и убрать, но со временем это будет сделать всё труднее.

Самыми тяжёлыми оказались автобусные поездки с моего города в соседний. Приходилось просыпаться в полпятого утра, чтобы успеть на пятичасовой рейс. На автобусе дальнего следования (от моего города к областному центру), идущему по автомагистрали Киев-Москва, можно было доехать до того райцентра за пятьдесят минут. Но если не удавалось взять на него билет, то через пять минут шёл автобус по маршруту через сёла с продолжительностью поездки час пятьдесят. В жаркие дни ранней осени в автобусе стояла такая духота, что пассажиры открывали все окна и люки. Но тогда салон наполнялся дорожной пылью. Сошедши на конечной автостанции, я видел свою светлую в цветочек рубашку однотонно серой, с неразличимой под пылью расцветкой. Но мне нравилось ездить в автобусе с наступлением холодов: пару раз ездил к областному центру и обратно, когда не хотелось выходить из тёплого салона, просто так, прокатиться "на дурняка" по студенческому билету.

Ребята старались в одиночку по городу не ходить - на улицах подстерегали постарше "пэтэушники" и вымогали деньги. Но я шастал сам, где хотел, и только один раз отдал рубль.

У меня были три товарища. Один - бывший мой одноклассник. Второй парень приехал из деревеньки соседнего района, из России. У него болели ноги, что-то с сосудами, говорил, что нужно делать операцию, но не решается, боясь, чтобы не стало хуже. Третий парень был родом из села этого же района. Он занимался бегом, на соревнованиях выбаривал первые места и намеревался после "технаря" поступать в институт физкультуры. Познакомившись со мной, тотчас предложил побегать с ним за компанию по прилегающему к техникумовской территории городскому стадиону. Я раньше не занимался спортом - в среде, где я рос и учился, им никто не занимался. Я смотрел по телевидению репортажи со спортсоревнований, гонял с утра до ночи на велосипеде по городу и загородним полям, летом купался в пруду, зимой катался на лыжах. Но мне не приходило на ум заняться систематически определённым видом спорта: хотя бы не для соревнований, а для себя. И когда парень предложил побегать с ним в паре, я согласился: почему бы и не пробежаться?

Мы тем же вечером пошли на стадион и пробежали двадцать четыре круга – это около десяти километров. К удивлению напарника, я пробежал дистанцию рядом с ним, не сильно уставши. Он сказал: "У тебя отличная "дыхалка"!" С того вечера мы ежедневно бегали по стадиону, а один раз бежали восемнадцатикилометровый кросс к парню в село.

Так я начал заниматься бегом. День ото дня мы наведывались в спортивный магазин, чтобы не прозевать когда "выкинут" в продажу кроссовки. Сначала купили по паре дешёвых кроссовок. А через день мне удалось купить в спортмагазине единственную выставленную на прилавок пару таких классных, из красной замши, кроссовок, что студенты в техникуме завидовали, а напарник по бегу выпрашивал, чтобы я их продал ему, но я не уступил.

Если теперь мне посмотреть на своё прошлое, то становится видно, что я вовсе не зря пошёл учиться в техникум. Так бывает в жизни, что сам не знаешь зачем тебя вдруг куда-то потянет, думаешь, что напрасно, а потом видишь, что приобрёл на этом пути что-то ценное. Каких-то три месяца пребывания в техникуме, знакомства с тем парнем, больше я с ним и не виделся - маленькая страничка моей биографии, а оказалось, что не просто так.

А об учёбе в техникуме можно было сказать: "Вскачь галопом по европам". Учащиеся мне говорили, что если я и закончу техникум, то не буду работать по специальности, потому что имею совсем другой склад личности: "Вот астрономия, чистая наука - твоя стихия, а не месить грязь на стройке в кирзовых сапогах". Шутили на призывной комиссии в военкомате, что у меня на «солнечном сплетении» небольшая выемка в форме "локатора", настроенного на "пеленг" мира. (Позже на ультразвуковом обследовании оказалось, что у меня большое сердце, но не увеличенное, а от природы: так что могу о себе сказать, что я «человек большого сердца» - шутка.)

Однажды конспектировал в техникумовской библиотеке, а этажом выше в концертном зале репетировали ребята с вокально-инструментального ансамбля, разучивая песню группы «Земляне» «Трава у дома». Я пошёл к ним в зал послушать:


Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна.

Как сын грустит о матери,

Как сын грустит о матери,

Грустим мы о Земле -

Она одна.

А звёзды, тем не менее,

А звёзды, тем не менее,

Хоть ближе, но всё так же холодны.

И как в часы затмения,

И как в часы затмения

Ждём света и земные видим сны.


И снится нам не рокот космодрома,

Не неба ледяная синева,

А снится нам трава, трава у дома,

Зелёная-зелёная трава...


И словно солнце распахнулось в моей душе! Я ясно ощутил, что немножко сошёл со своей дистанции и пора уже возвращаться на путь, на котором смогу раскрыть себя. А я тут: "Портланд-цемент", "строительные материалы"!" Обучи скрипача кладке и он будет класть кирпич. Но станет ли он счастлив? И большее ли приобретёт общество, чем потеряет? Ведь, данное человеку призвание, никто другой за него не исполнит: никто не сыграет за него так, как он бы сыграл, и никогда не будет написано то, что он должен был написать. Если человек не реализует себя, то может исполниться худшее, что должен был он предотвратить, и не состояться лучшее, что дано было ему совершить. Критерий общества моей мечты: чтобы каждый жил на своём месте, ведомом только его душе, чтобы каждый человек как личность СОСТОЯЛСЯ в жизни.

* * *


Навеянное в ночном вагоне поезда


Двадцать лет тому назад,

Двадцать лет тому вперёд...

Людмила Прозорова


Я хочу восспросить у звёзд

на которых поселилась моя душа

что будет завтра

Я знаю что было вчера

и две тысячи лет назад

одно и то же

что и сегодня

И за окном бежит

один и тот же пейзаж

в прямом или обратном направлении

И кажется ветви деревьев

это линии рук

линия жизни

линия ума

линия сердца

и едва заметная линия судьбы

где-то там

над линиею среза

И похоже не будет возвращения Христа

Да и зачем

если повторится распятие

Но отчего так вспыхнула душа

вся изгорев до тла

И во имя последней жертвы

я распинаю себя

Мир пробуждается

По церквям звучит литургия

горят свечи

Люди приходят на исповедь


* * *


Когда звучание Вселенной

В который раз услышу вновь,

Взойдёт над памятью нетленной

Звезда по имени Любовь.

Наталия Архангельская


Я часто знакомлюсь с девушками. Но я хочу встретить девушку, с которой мы бы понимали друг друга и взаимодополняли одно одного до единого целого. Я не хочу знакомиться как попало, сходиться, жениться, затем разводиться, калеча свои судьбы и наших детей. Я верю, у каждого парня существует мысленный образ девушки его мечты - представительницы того типа внешности и обладательницы такого характера, которые найболее подходят данному индивидууму. Такая девчонка будет для тебя ближе и дороже всех, её никогда не променяешь ни на какую другую и будешь преданно любить и беречь. И если при виде девушки с первого взгляда душу захлеснёт чувство выросших крыльев и счастья - это знак. Но он только значит, что это женщина твоего типа или вкуса, однако ещё не означает, что она именно твоя судьба.

Одни девушки сразу отталкивают, другие - просто хорошие, но с первой секунды отдаёшь себе отчёт, что не сможешь в них влюбиться, нередко из-за какой-то пустячной изюминки на лице. А третьих увидя, не можешь удержаться, чтобы не познакомиться и несколько дней живёшь под впечатлением от встречи, ...а затем всё проходит, успокаивается, оседает в душе. А какую хочешь по-настоящему полюбить, с той не везёт - та тебя не хочет.

...За два часа до полуночи в Киеве, сойдя с троллейбуса на площади Победы, увидел высокую девушку лет двадцати, отходящую от остановки. Скучая от одиночества, подошёл к ней познакомиться. Первые её слова были: "...Но в такое время!" Я ответил: "Так получилось. Не подумай чего-то плохого. Ведь иначе где бы мы ещё встретились?" И так мы познакомились, я проводил её домой. Она возвращалась с вечерних занятий в университете.

Несколько дней жил мыслями о ней. Перед встречей выбирал самые красивые гвоздики со всего тогдашнего жалкого выбора цветов (гвоздики да мимозы) в зимнюю стужу.

Встретившись, мы сходили в кафе, затем в театр. Недосмотрев спектакль, ушли. Заходили к ней домой и девушка показывала свои картины. Я сказал, что с таких картин можно устроить целую выставку. Она ответила, что думала над этим, но не знает куда нужно обращаться.

На следующее свидание я ехал ночью в поезде. Но наперекор ожиданиям, в душе ощущалась одна пустота и было полное безразличие к встрече. Как у Есенина:


Я шёл по дороге в Криушу

И тростью сшибал тополя.

Ничто не пробилось мне в душу,

Ничто не смутило меня.


Но отчего же так? Ведь замечательная девушка. Казалось бы, женись на ней и живи-поживай спокойной семейной жизнью, расти детей, учись, работай. И всё у тебя будет хорошо. Но, ...а как быть, если ощущаешь, что это был бы уход в сторону со своего пути? Где не будешь счастлив, а лишь удовлетворён существованием, оставшись навсегда человеком с нераскрывшейся душой, несостоявшейся автобиографией, несбывшимся как личность - "человеком в футляре". И как быть с Леночкой (я о ней в своё время скажу) - своей единственной, неразделённой и навсегда безнадёжной любовью? Но, пока не угаснет последняя искра надежды, я буду чувствовать себя с другой как предавшим настоящую любовь. Иной раз думаешь - может быть уже успел встретить и потярять свою любовь? Но нельзя в такое верить! И тогда опять мечтаешь о девушке, с которой семейная жизнь имела бы значительно больший смысл, чем совместные хлопоты по хозяйству, работа, телевизор по вечерам, физическая близость да воспитание детей.

Я ужасно боюсь обывательского отношения к жизни, где не нужно быть чрезмерно умным, чтобы предвидеть наперёд весь жизненный путь, на котором слишком мало радостей, и интереса, и смысла, ведущий в никуда, ни к какой житейской цели. Так кто же, кто мне может доказать, что нам - людям уготован путь обывательства и потребительства -"плодитесь и размножайтесь"?! Человек чем-то же отличается от животного? И наверное - своим высшим человеческим разумом и душой. Если он будет иметь всё от жизни, всё-равно сможет ощущать себя удовлетворённым, но не счастливым, разве что самообманом плутая радость удовлетворения со счастьем. Потому что, кроме корыстных потребностей, мы движимы и бескорыстными, и гармония человеческая состоит в их балансе. Оттого что остаётся ещё одно, не позволяющее чувствовать себя сполна счастливым. Это - ПРЕДРЕШЁННОСТЬ СУДЬБЫ. Ведь, разве так уж трудно предвидеть остаток своей жизни - немножко иллюзорных радостей, гораздо больше терзаний, противоречий и разочарований и беспредельность пустоты, будничности, серости. И понимаешь, что смысл твоего существования - в собственной самореализации, в раскрытии души к тому Радостному Детскому Существу, которое смеётся внутри тебя. В стремлении увидеть и раскрыть такое же Радующееся Существо в другом человеке - в этом, наверное, и состоит Любовь. А попусту проходящие дни и годы не могут отнять у тебя возможности надеяться и верить. И покуда остаются Вера, Надежда и Любовь, до тех пор продолжается жизнь и она имеет смысл. Если даже спрашиваешь себя: что же такое человеческое счастье? И не находишь ответа.

В последнюю встречу при расставании я достал из кармана и дал ей две несъеденные нами мандаринки, девушка сказала: "Подожди минутку, я сейчас!" Побежала домой и вынесла мне, дала в руки большое красное яблоко, по которые она ходила утром на рынок для десятилетней сестрички. Я и сам не знал, не думал, что больше мы не встретимся. У меня и у неё приближалась экзаменационная сессия в университете, поэтому мы договорились о встрече, когда её сдадим. После сессии я был в Москве и хотел прямиком ехать к ней, позвонил по междугороднему, но не застал её дома. Трубку взял отец, я сказал, что если достану на поезд билет, то завтра с нею встречусь. Но на все поезда до Киева свободных мест не оказалось. А далее... как-то...

* * *


В минуты встреч, когда родился день

И снег упал на узкие ладони,

Зацвёл наш сад, и отступила тень,

Над морем белые промчались кони.


Я так ждала цветения любви

И говора светло поющих строчек.

Ты приходи и ты меня зови,

Сломав запреты и не ставя точек.


Промчатся над Землёю сотни лет,

И мы в далёких судьбах возродимся,

Но в этот мир, в прозрачный этот свет

Уже ведь никогда не возвратимся.


Склоняя, восхваляя и кляня,

Не забывая сути в многословье,

Ты постарайся не терять меня,

В судьбу твою пришедшую с любовью.


Наталия Архангельская


* * *


В девятый класс я пошёл в самую престижную - единственную в районе «русскую» школу, расположенную в центре города в старом, но капитальном, большом двухэтажном здании. Мне очень понравился класс, в который попал, атмосферой интеллигентности и порядочности среди учеников. Со мной вместе в нём было только восемь ребят.

Тогда же, в девятом классе, я ощутил тягу к поэзии. Наверное, у меня душа и раньше лежала к поэзии, но никто не наставлял, потому я пришёл к ней так поздно. Ночи напролёт зачитывался вольнолюбивой лирикой Байрона, заучивал наизусть его стихотворения и поэмы. Мне нравилось, что в поэтическом творчестве этого поэта даже Конрад - морской разбойник не лишён полностью положительных качеств:

Корсар, чьё имя воскрешает вновь

Тьму преступлений и одну любовь.


Я подмечал и подчёркивал понравившиеся мысли и видел их словно своими, только выраженными другим человеком. Читая Байрона, я считывал с собственной души, видя совпадение наших мировозрений:


Нет, Греция, тот разве патриот,

Кто, болтовнёю совесть успокоя,

Тирану льстит, покорно шею гнёт

И с видом оскорблённого героя

Витийствует и прячется от боя!

И это те, чьих дедов в оны дни

Страшился перс и трепетала Троя!

Ты всё им дать сумела, но взгляни:

Не любят матери истерзанной они!


Когда сыны Локадемона встанут

И возродится мужество Афин,

Когда сердца их правнуков воспрянут

И жёны вновь начнут рождать мужчин,

Ты лишь тогда воскреснешь из руин.

Тысячелетья длится рост державы,

Её низвергнуть - нужен час один,

И не вернут ей отошедшей славы

Ни дальновидный ум, ни злата звон лукавый.


Браво, Байрон! Со всех поэтов, которых я к тому времени узнал, мне ближе всего он пришёлся по душе.


Прочь мирные парки, где преданы негам

Меж роз отдыхают поклонники моды!

Мне дайте утёсы, покрытые снегом,

Прекрасны они для любви и свободы!


В том же девятом классе я начал по ночам сочинять и свои собственные стихи и "философские рассуждения". Первое моё стихотворение называлось "Ода воде" и состояло из одного предложения.


Ода воде


Вода!.. Ты не просто необходима

для жизни, ты и есть сама жизнь.

А. Сент-Экзюпери


Природы диамант бесценный,

Волшебным даром наделённый,

Причина радости и горя,

И бытия сего земного,

И может быть миров иных,

Систем иных, иных истоков,

Проблем иных, иных решений,

Творец великих поколений

И неразумных убеждений,

Вода - ты жизни минерал,

Явившись на заре Христова,

Ты жизнью жизни путь создав,

Прошёв сквозь грозы, годы, оды,

Растратив много сей природы,

Пришла ты к нам свободой века,

А также в мыслях человека -

Богиней радости и счастья,

О, как нужна ты нам - вода,

Чей светлый символ чрез века

Сама Природа пронесла.


И далее продолжал:


В дымящих углях раскалённой пустыни

Ворчит, колыхается чёрная тьма.

И днём она сера и ночью темна,

Ведь жизнь всегда бела, а смерть - черна.


Но й там, в полыхающей паще ада,

Лежит человеком проложенный путь.

Трескались губы, верблюды падали,

А он, Человек, прошёл свой путь.


Прошёл он не раз, ходил он годами,

Пути караванные помнят, чтят.

Типичный пейзаж: солнце в огранке,

Кипящая тьма, смерть, но не страх.

Идёт караван, не зная преград,

Хоть адская тьма, хоть горький чад.

Хоть жёлтые дюны кругом у тебя

Идёшь ты устало к огню маяка.


Огонь маяка не знает преград -

Ведь это оазис, ведь это сад.

Хоть море барханов кругом у тебя,

Идёшь ты упрямо к огню маяка.


Прохладой дышащий, блаженством и весной,

Всегда гостеприимный и живительный,

Вернувший жизнь, надежды, счастье и любовь,

Стоящий в паще льва огненнодышащей,

Оазис, да, не раз ты жизнь дарил

Безумном существу иль умном похитителю.

Зачем же, человек, ты хочешь погубить

То, что дало тебе покой и радость,

Что колыбель твою качало без устали,

Что жизнь свою дало тебе, а ты...

О, образумся, Человек, люби и береги Природу!

Она дарила столько лет!

Дари и ты ей ласку и свободу.

В пустыне, ныне алчной и обманчивой,

Я ясно вижу будут чрез года

Деревья, сад, озёра, города,

Цветы потомками посажены,

И голубое небо, чистая вода.


* * *

Если жить в обществе и быть свободным от него невозможно, то хочеться быть свободным хотя бы от его недостатков и не исполнять его дурацких требований, которые могут наложить негативный отпечаток на всю дальнейшую жизнь.

На летних каникулах после девятого класса требовалось зачем-то отработать месяц производственной практики. После сдачи экзаменов я обратился на арматурный завод, где проходил производственное обучение. Но мне ответили, что у них все оплачиваемые места были заранее заняты работающими на заводе родителями школьников. Так что, если согласен работать за бесплатно, то примут, а если нет, тогда советуют подыскать работу на другом предприятии.

Две недели сбивал ящики на консервном заводе. На заработанные 24 рубля купил у товарища, с которым работал, гитару. В тот же вечер её разбил отец, крича, что она мне "и на хрен не нужна, лучше бы на жратву такие деньги потратил!"

Так как мне нужно было где-то отработать оставшуюся половину практики, то я сумел устроиться на хлебозавод, где обещали заплатить лучше. Подросткам до шестнадцати лет здесь работать не разрешалось, но я убедил директоршу тем, что шестнадцать мне исполняется через пару месяцев. Она пошла на уступку, потому что на предприятии нехватало рабочих. Я складывал буханки с печи на лотки и отвозил тележки с хлебом к погрузке на автомашины-хлебовозы. Таскал к подъёмникам большие чаны с тестом. Работа попалась очень тяжёлая, явно не для пятнадцатилетнего паренька.

За школьные годы мне дважды пришлось тяжело потрудиться: на хлебозаводе летом после девятого класса и на летних каникулах класса после шестого, когда отец пристраивал комнату и веранду, делал внутреннюю перестройку и проводил водяное отопление. Я всё лето ему помогал и в жаркие дни не мог даже пойти искупаться, потому что нужно было поддерживать у станка тяжёлые колодки, которые мы распиливали на доску. Именно тогда я заработал вегето-сосудистую дистонию, потому что, когда вставал с кровати или со стула, то начинало шуметь в ушах, а до того времени ничего такого не замечал. Лучше бы отец нанял рабочих, а не сэкономил деньги в ущерб моему здоровью. Теперь, устраиваясь на хлебозавод, я мечтал, что вволю наемся булок и хлеба. Но в цехе стояла такая духота, плюс вездесущий сквозняк да постоянный запах испечённого хлеба, что мне не хотелось и смотреть на выпекаемые изделия.

Работа попалась трёхсменная и не доставалось ни единой минуты на отдых. В конце-концов почувствовал, что выдохся, надрываюсь сверх своих сил. Однажды я не в состоянии был идти на третью смену, но в полночь пришла женщина с хлебозавода просить меня поработать эту смену, потому что некому было складывать хлеб. Как же мне трудно было подниматься и идти целую ночь работать!

Проработав неполный месяц, получил около ста рублей зарплаты - немалые для меня деньги, но недостаточные, чтобы приобрести на них джинсы и туфли, какие я хотел. Поехал в Киев. Джинсов в продаже нигде не нашёл, кроме спецовочных. По магазинам совсем не было молодёжной одежды, а только годящаяся пожилым людям. Мне казался парадоксальным факт, что сверхдержава, лидирующая в мире в тяжёлых отраслях промышленности, не в состоянии удовлетворить запросы молодёжи, наполнив торговые прилавки нормальной и удобной молодежной одеждой, а не всяким «тряпьём».

Купил в обувном магазине на Крещатике туфли за 35 рублей на полразмера маловатые, так как больших этого фасона не было, а все другие модели не понравились. И в подъезде дома около «комиссионки» купил с рук у мужчины кавказской национальности рубашку за 20 руб. Мне показали оригинал, а в руки сунули рубашку, запечатанную в полиэтиленовый пакет: на вид такую же, но оказавшуюся подделкой, да настолько грубой, что не смог её носить. Что-то ещё купил из мелочи.

Из-за переутомления от работы на хлебозаводе прекратил на время занятия бегом. А когда в конце лета вышел на дистанцию, то оказалось, что через сто метров пробежки сердце начинает сбиваться с ритма. Раньше ни разу не было, чтобы сердце хотя бы раз неправильно стукнуло. Но я не знаю отчего впервые появилась аритмия: может из-за перенесённого нервного стресса, когда отец разбил купленную мной на первые заработанные в моей жизни деньги гитару, а может из-за переутомления от непомерно тяжёлой, как для моего возраста, работы на хлебозаводе, или же от того и другого.

Участковый терапевт в поликлинике, нашедший также немного повышенным давление и поставивший диагноз «вегето-сосудистая дистония», сказал, что я перезанимался бегом (о работе на хлебозаводе я не распространялся) и, пока не восстановится ритм, чтобы воздерживался от чрезмерных нагрузок.

Поэтому в десятом классе бегом занимался мало. Но так как аритмия – одиночные желудочковые экстрасистолы была бессимптомной, не доставлявшей дискомфорта, то я ею пренебрегал, полагая, что со временем пройдёт.

Из-за своего неравнодушия, чувства ответственности (в отличие от большинства людей, живущих по принципу «после нас хоть потоп») и предчувствия, что должен сделать в жизни что-то самое благородное и необходимое людям, вечное, я воспринимал судьбу страны и планеты (имею ввиду международные политические и экологические проблемы) неотделимо от своего призвания.

Больше всего хотел бескорыстно помогать людям, обществу и природе. Чему и решил посвятить всю свою жизнь. Единственное, чего я боялся - это времени: лишь бы успеть всё сделать в жизни или чтобы мне не помешали.

Но в детские и школьные годы я не находил отзыва на свои запросы и мне приходилось сдерживать заложенный в себе потенциал и выдавать себя за совсем другого человека, то есть жить ненастоящей жизнью. Все надежды я возлагал на свою реализацию после окончания школы.

Своё призвание я видел в научной и общественно-политической деятельности: я хотел заниматься научной деятельностью по астрономии, но мне не было безразлично, в отличие от большинства учёных, кому достанутся, в какие руки или в какое общество попадут результаты моего научного труда. И я считал, что мы ещё не живём в таком совершенном обществе, где можно