Реферат: Предположения и опровержения

Предположения и опровержения

Рост научного знания

Карл Р. Поппер

Philosophy





Москва 2004

Popper K. R. Conjectures and Refutations. The Growth of Scientific Knowledge

Предисловие В. Ю. Кузнецова

Перевод с английского А. Л. Никифорова, Г. А. Новичковой (гл. 15) Серийное оформление А. А. Кудрявцева

Подписано в печать 1.04.04. Формат 84x108 1/32. Усл. печ. л. 33,60. Тираж 5000 экз. Заказ № 1051.

Поппер К. Р. Предположения и опровержения: Рост научного знания: Пер. с англ. / К. Р. Поппер. — М.: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПП «Ермак», 2004. — 638, [2] с. — (Philosophy). ISBN 5-17-012641-7 (ООО «Издательство ACT»)

ISBN 5-9577-0652-3 (ЗАО НПП «Ермак»)

Карл Раймунд Поппер (1902-1994) — автор знаменитых работ «Открытое общество и его враги», «Нищета историцизма», «Логика научного исследования» — один из немногих современных интеллектуалов, кто создал себе имя как работами по социально-политической философии, так и исследованиями по философии науки.

«Предположения и опровержения» — книга, посвященная теории научного знания, — занимает в его творчестве одно из ключевых мест. В ней не только подводятся итоги сделанной работы и намечаются перспективы дальнейших исследований, но осуществляется также и применение полученных результатов к социально-политическим проблемам.

На русском языке полностью публикуется впервые.

УДК 1 (091)(410)

ББК 87.3(4Вел)

П 57

© Перевод. А. Л. Никифоров, 2004

© Перевод. Г. А. Новичкова, 2004

© Предисловие. В. Ю. Кузнецов, 2004
Оглавление
Оглавление 1

Карл Поппер: учиться на ошибках 7

Предположения и опровержения 9

Предисловие 9

Введение. Об источниках знания и невежества 10

I 11

II 11

III 12

IV 13

V 13

VI 15

VII 15

VIII 17

IX 18

X 20

XI 21

XII 22

XIII 24

XIV 27

XV 28

XVI 30

XVII 32

Примечания автора 32

Часть I. Предположения 33

Глава 1. Наука: предположения и опровержения 34

I 34

II 37

III 39

IV 40

V 44

VI 46

VII 47

VIII 49

IX 51

X 52

Приложение. Некоторые проблемы философии науки 55

Примечания автора 59

^ Глава 2. Природа философских проблем и их корни в науке 63

I 63

II 65

III 66

IV 69

VI 72

VII 74

VIII 77

IX 78

X 80

XI 82

Примечания автора 83

^ Глава 3. Три точки зрения на человеческое познание 90

1. Наука Галилея и новая попытка отказа от нее 90

2. Предмет спора 92

3. Первая точка зрения: окончательное объяснение посредством сущностей 95

4. Вторая точка зрения: теории как инструменты 98

5. Критика инструменталистской точки зрения 101

6. Третья точка зрения: предположения, истина и реальность 103

Примечания автора 108

^ Глава 4. На пути к рациональной теории традиции 112

Примечания автора 124

Глава 5. Назад к досократикам 125

I 125

II 125

III 126

IV 127

V 128

VI 128

VII 128

VIII 129

IX 130

X 133

XI 135

XII 137

Примечания автора 138

Приложение. Исторические предположения и Гераклит об изменении 139

I 140

II 142

III 143

Примечания автора 149

^ Глава 6. Заметка о Беркли как о предшественнике Маха и Эйнштейна 150

I 150

II 150

III 154

IV 155

V 155

Примечания автора 157

Глава 7. Кантовская критика и космология 157

1. Кант и Просвещение 158

2. Ньютонианская космология Канта 159

3. Критика разума и космологическая проблема 159

4. Пространство и время 160

5. Коперниканская революция Канта 161

6. Учение об автономии 162

Примечания автора 163

^ Глава 8. О статусе науки и метафизики 165

1. Кант и логика опыта 165

2. Проблема неопровержимости философских теорий 172

Примечания автора 178

Глава 9. Почему исчисления логики и арифметики применимы к реальности? 179

I 179

II 181

III 182

IV 183

V 183

VI 183

VII 185

VIII 186

IX 188

Примечания автора 190

^ Глава 10. Истина, рациональность и рост научного знания 190

1. Рост знания: теории и проблемы 190

I 190

II 192

III 192

IV 194

V 195

VI 196

2. Теория объективной истины: соответствие фактам 196

VII 196

VIII 198

3. Истина и содержание: правдоподобность вместо вероятности 201

IX 201

X 204

XI 205

XII 206

XIII 208

XIV 208

4. Исходное знание и рост науки 209

XV 209

XVI 210

XVII 211

5. Три требования к росту знания 212

XVIII 212

XIX 213

XX 215

XXI 216

XXII 217

Приложение. По-видимому, ложное, однако формально высоковероятное неэмпирическое утверждение 219

Примечания автора 220

Часть II. Опровержения 222

^ Глава 11. Демаркация между наукой и метафизикой 223

Резюме 223

1. Введение 223

2. Мое понимание проблемы 224

3. Первая теория бессмысленности Карнапа 227

4. Карнап и язык науки 231

5. Проверяемость и значение 238

6. Вероятность и индукция 242

Примечания автора 250

^ Глава 12. Язык и психофизическая проблема 259

1. Введение 259

2. Четыре главные функции языка 261

3. Несколько тезисов 261

4. Аргумент машины 261

5. Каузальная теория именования 263

6. Взаимодействие 263

7. Заключение 264

Примечания автора 264

^ Глава 13. Замечание о психофизической проблеме 264

I 264

II 265

III 266

Примечания автора 267

Глава 14. Самореферентность и значение в повседневном языке 268

^ Глава 15. Что такое диалектика?* 273

1. Диалектика, если ее разъяснить 273

2. Диалектика Гегеля 283

3. Диалектика после Гегеля 289

Примечания автора 293

^ Глава 16. Предсказание и пророчество в социальных науках 294

I 294

II 295

III 295

IV 296

V 296

VI 298

VII 298

VIII 299

IX 300

X 300

XI 302

XII 302

Примечания автора 303

^ Глава 17. Общественное мнение и либеральные принципы 303

1. Миф общественного мнения 303

2. Опасности общественного мнения 305

3. Либеральные принципы: совокупность тезисов 306

4. Либеральная теория свободной дискуссии 307

5. Формы общественного мнения 308

6. Некоторые практические проблемы: цензура и монополии в средствах массовой информации 308

7. Краткий перечень политических иллюстраций 309

8. Резюме 309

^ Глава 18. Утопия и насилие 309

Примечания автора 316

Глава 19. История нашего времени: оптимистический взгляд 316

Примечания автора 326

Глава 20. Гуманизм и разум 326

Примечания автора 332


^ В. Кузнецов. Карл Поппер: учиться на ошибках 5

Предположения и опровержения

Предисловие 11

Введение. Об источниках знания и невежества 15

Примечания автора 58

Часть I. Предположения 61

^ Глава 1. Наука: предположения и опровержения 63

Приложение. Некоторые проблемы философии науки 104

Примечания автора 112

Глава 2. Природа философских проблем и их корни в науке 119

Примечания автора 157

^ Глава 3. Три точки зрения на человеческое познание 168

1. Наука Галилея и новая попытка отказа от нее 168

2. Предмет спора 171

3. Первая точка зрения: окончательное объяснение посредством сущностей 177

4. Вторая точка зрения: теории как инструменты 183

5. Критика инструменталистской точки зрения 188 (636:)

6. Третья точка зрения: предположения, истина и реальность 193

Примечания автора 202

^ Глава 4. На пути к рациональной теории традиции 208

Примечания автора 232

Глава 5. Назад к досократикам 234

Примечания автора 260

Приложение. Исторические предположения и Гераклит об изменении 261

Примечания автора 279

^ Глава 6. Заметка о Беркли как о предшественнике Маха и Эйнштейна 281

Примечания автора 294

Глава 7. Кантовская критика и космология 296

1. Кант и Просвещение 297

2. Ньютонианская космология Канта 298

3. Критика разума и космологическая проблема 299

4. Пространство и время 301

5. Коперниканская революция Канта 302

6. Учение об автономии 304

Примечания автора 306

^ Глава 8. О статусе науки и метафизики 310

1. Кант и логика опыта 310

2. Проблема неопровержимости философских теорий 323

Примечания автора 335

Глава 9. Почему исчисления логики и арифметики применимы к реальности? 337

Примечания автора 357

^ Глава 10. Истина, рациональность и рост научного знания 359

1. Рост знания: теории и проблемы 359

2. Теория объективной истины: соответствие фактам 371

3. Истина и содержание: правдоподобность вместо вероятности 381 (637:)

4. Исходное знание и рост науки 396

5. Три требования к росту знания 401

Приложение. По-видимому, ложное, однако формально высоковероятное неэмпирическое утверждение 414

Примечания автора 417

Часть II. Опровержения 421

^ Глава 11. Демаркация между наукой и метафизикой 423

Резюме 423

1. Введение 424

2. Мое понимание проблемы 426

3. Первая теория бессмысленности Карнапа 431

4. Карнап и язык науки 438

5. Проверяемость и значение 451

6. Вероятность и индукция 458

Примечания автора 474

^ Глава 12. Язык и психофизическая проблема. В защиту интеракционизма 487

1. Введение 487

2. Четыре главные функции языка 490

3. Несколько тезисов 491

4. Аргумент машины 491

5. Каузальная теория именования 494

6. Взаимодействие 495

7. Заключение 496

Примечания автора 496

^ Глава 13. Замечание о психофизической проблеме 497

Примечания автора 503

Глава 14. Самореферентность и значение в повседневном языке 504

Глава 15. Что такое диалектика? 515

1. Диалектика, если ее разъяснить 515

2. Диалектика Гегеля 533

3. Диалектика после Гегеля 545

Примечания автора 553 (638:)

^ Глава 16. Предсказание и пророчество в социальных науках 556

Примечания автора 573

Глава 17. Общественное мнение и либеральные принципы 575

1. Миф общественного мнения 575

2. Опасности общественного мнения 579

3. Либеральные принципы: совокупность тезисов 580

4. Либеральная теория свободной дискуссии 583

5. Формы общественного мнения 584

6. Некоторые практические проблемы: цензура и монополии в средствах массовой информации 585

7. Краткий перечень политических иллюстраций 586

8. Резюме 586

^ Глава 18. Утопия и насилие 587

Примечания автора 601

Глава 19. История нашего времени: оптимистический взгляд 602

Примечания автора 621

Глава 20. Гуманизм и разум 622

Примечания автора 633
^ Карл Поппер: учиться на ошибках
Характерной чертой нашей эпохи выступает углубление специализации. Особенно отчетливо эта тенденция проявляется в науке. И даже в философии, которая всегда стремилась к синтезу, в последнее время начинает становиться все заметнее, что мыслители чаще всего предпочитают отдельные дисциплины, избранные и любимые области — каждый свою. Тем интереснее и ценнее обнаружить редкие исключения из этого правила.

Карл Раймунд Поппер — один из очень немногих современных интеллектуалов, кто создал себе имя как исследованиями по философии науки, так и работами по социально-политической философии. Причем — что немаловажно — его размышления по поводу устройства и функционирования общества, идеи относительно исторического процесса и политические рекомендации опираются на разработанные им же концепции научного знания и познания.

Кроме того, Поппер оказывается знаковой фигурой в эволюции современной западной интеллектуальной традиции, знаменуя переход от логического неопозитивизма Венского кружка и Львовско-варшавской школы к критическому рационализму постпозитивизма. Главным критерием научности в противовес принципу верификации (подтверждения) неопозитивистов Поппер считает принцип фальсификации: принципиальную возможность опровергнуть (фальсифицировать) (6:) любое научное утверждение или совокупность научных предложений (теорию) в том случае, если будет выявлено расхождение их предсказаний с эмпирическими данными. Всякое научное знание носит, согласно Попперу, гипотетический характер, подвержено неизбежным ошибкам (фаллибилизм), не может быть полностью и окончательно подтверждено (верифицировано), но зато вполне может быть избавлено от заведомо ложных (фальсифицированных) положений, не согласующихся с опытом. Именно критическая установка позволяет человеку, пробуя разные возможности, учиться на своих ошибках — это касается не только научного познания, но и общественной жизни.

Биография Поппера не слишком богата внешними событиями. Родился он в Вене 28 июля 1902 года в семье профессора права Венского университета. Богатая библиотека отца помогла ему самостоятельно заинтересоваться и заняться философскими вопросами. С 1918 по 1924 год Поппер учился математике в Венском университете. После защиты диссертации в 1928 году, получив диплом преподавателя математики и физики, он работает в клинике для беспризорных детей, в Венском педагогическом институте и в школе. Начало профессиональных занятий философией Поппер сам датирует 1937 годом, хотя его первая книга по философии — «Логика научного исследования» — была опубликована на немецком языке еще в 1934 году. С 1937 по 1945 год Поппер живет в Новой Зеландии и работает в университете города Крайсчерча. В это время он сосредоточивается на социальных проблемах и выпускает две книги — «Нищету историцизма» (1944) и «Открытое общество и его враги» (1945). Получив британское подданство, Поппер в 1946 году приезжает в Англию и начинает преподавать на кафедре философии, логики и научного метода Лондонской школы экономики и политических наук. В 1959 году, после публикации на английском языке «Логики научного исследования», идеи Поппера получили широкую известность. Среди многочисленных учеников Поппера выделяются Томас Кун, Имре Лакатос и Пол Фейерабенд, которые в полемике с (7:) учителем и друг с другом разработали собственные оригинальные концепции философии науки. В середине 70-х годов Поппер выходит на пенсию, продолжая активно писать и печататься. Умер Поппер в Лондоне 17 сентября 1994 года, похоронен в Вене.

Книга Поппера «Предположения и опровержения», которая впервые целиком (за исключением приложения, носящего узкоспециальный технический характер и представляющего сегодня только исторический интерес) публикуется на русском языке, занимает в его творчестве в некотором смысле одно из ключевых мест. Она вышла в 1963 году — после «Логики научного исследования» и перед «Объективным знанием» (1972) — и обозначила собой смещение интересов Поппера от логических и методологических проблем эпистемологии или теории научного знания к общей теории познания, философии разума и эволюционной гносеологии. В ней не только подводятся итоги сделанной работы и намечаются перспективы дальнейших исследований, но осуществляется также и применение полученных результатов к социально-политическим проблемам. Составленная преимущественно из лекций, она сохраняет живой язык, яркую аргументацию, образные примеры и полемический задор автора.

Василий Кузнецов (8:) (9:) (10:)

^ Предположения и опровержения
Фридриху А. Хайеку
Предисловие
Очерки и лекции, из которых составлена эта книга, представляют собой вариации на одну простую тему — вариации тезиса, утверждающего, что мы способны учиться на наших ошибках. Они разрабатывают теорию знания и его роста. Это есть теория разума, приписывающая рациональной аргументации скромную, но тем не менее важную роль критики наших часто ошибочных попыток решить наши проблемы. Это в то же время теория опыта, приписывающая нашим наблюдениям столь же скромную и почти столь же важную роль — роль проверки, способной помочь нам обнаружить ошибки. Несмотря на то, что она подчеркивает нашу способность ошибаться, здесь нет уступки скептицизму, ибо она также подчеркивает тот факт, что знание способно возрастать и наука может прогрессировать — как раз благодаря тому, что мы способны учиться на своих ошибках.

Наше знание и, в частности, научное знание прогрессирует благодаря неоправданным (и не могущим быть оправданными) ожиданиям, догадкам, пробным решениям наших проблем, благодаря предположениям. Эти предположения контролируются критикой, то есть попытками опровержения, включающими в себя серьезные критические проверки. Они способны выдержать эти проверки, однако никогда не могут получить позитивного оправдания: их никогда нельзя признать ни безусловно истинными, ни даже «вероятными» (в смысле (12:) исчисления вероятностей). Критика наших предположений имеет решающее значение: выявляя ошибки, она позволяет нам понять сложность той проблемы, которую мы пытаемся решить. Именно так мы начинаем более глубоко осознавать нашу проблему и получаем возможность выдвигать более зрелые решения: само опровержение теории, то есть какого-то серьезного пробного решения нашей проблемы, всегда представляет собой шаг вперед, приближающий нас к истине. Вот так мы и учимся на наших ошибках.

Поскольку мы учимся на наших ошибках, наше знание растет, хотя мы ничего не знаем с полной уверенностью. Но здесь нет оснований сомневаться в возможностях разума, ибо наше знание способно возрастать. А поскольку мы ничего не можем знать с достоверностью, здесь нет непререкаемых авторитетов и нет места самодовольству и тщеславию.

Те наши теории, которые обнаружили высокую степень устойчивости по отношению к критике и в определенный момент времени представляются нам лучшим приближением к истине, чем какие-то иные теории, вместе с отчетами об их проверках могут считаться «наукой» данного времени. Ни одну из них нельзя оправдать в позитивном смысле, поэтому существенным является их критический и прогрессивный характер — тот факт, что мы можем обосновать их способность решать наши проблемы лучше, чем их соперницы, — который и образует рациональность науки.

В этом, коротко говоря, заключается фундаментальный тезис, развиваемый в данной книге и применимый ко многим областям — от философии и истории физических и социальных наук до политических и социально-исторических проблем.

Мой центральный тезис придает единство всей книге, а незначительные пересечения отдельных глав оправдываются разнообразием затронутых тем. Большую часть глав я выправил, расширил и переписал, однако сохранил стиль лекций и устных выступлений. Было бы нетрудно избавиться от стиля устной лекции, однако я считал, что читатели простят мне такую манеру изложения. Я не стал устранять некоторые (13:) повторы, с тем, чтобы сохранить целостность каждой отдельной главы.

Предвосхищая будущих рецензентов, я включил в книгу одну критическую рецензию. Она образует последнюю главу книги и содержит существенную часть моей аргументации, не вошедшую в другие главы. Я исключил из текста все страницы, требующие от читателя знакомства с техническим аппаратом логики, теории вероятностей и т.п. Однако в «Приложениях» я собрал некоторые технические заметки, которые могут оказаться полезными для тех, кто интересуется такими вещами*. Четыре главы данной книги публикуются здесь впервые.

Во избежание недоразумений я хочу заявить с полной ясностью, что термины «либерал», «либерализм» и т.п. я всегда употребляю в том смысле, в котором они все еще используются в Англии (хотя, возможно, не в Америке): под либералом я имею в виду не сторонника какой-то политической партии, а просто человека, ценящего свободу личности и ощущающего опасность всех форм власти и авторитета.

^ Беркли, Калифорния, весна 1962 года

К.Р.П.

* Поскольку упомянутые «Приложения» действительно носят узкоспециальный характер и требуют от читателя серьезного владения аппаратом математической логики, в данное издание они не включены. — Примеч. Ред. (14:) (15:)
^ Введение. Об источниках знания и невежества
Отсюда вытекает, таким образом, что истина проявляет себя...

Бенедикт Спиноза

У каждого человека есть критерий, помогающий ему... отличать... истину от видимости.

Джон Локк

...нам невозможно помыслить какую-либо вещь, которую мы ранее не воспринимали либо внешним, либо внутренним чувством.

Давид Юм


Боюсь, название этой лекции звучит несколько вызывающе для критического слуха. Хотя выражение «источники знания» выглядит приемлемо и выражение «источники заблуждения» также выглядело бы приемлемо, фраза «источники невежества» носит другой характер. «Невежество есть нечто отрицательное: это отсутствие знания. Но как отсутствие чего-либо может иметь источники?»1* Такой вопрос задал мне один из


Ежегодная философская лекция, прочитанная в Британской Академии 20 января 1960 года. Впервые опубликована в «Известиях Британской Академии», 46, 1960, и издана отдельно Oxford University Press, 1961.

* Здесь и далее примечания, отмеченные цифрами, принадлежат автору и вынесены в конец каждой главы. — ^ Примеч. Ред. (16:)


моих друзей, когда я сообщил ему о названии, избранном мной для этой лекции. Вынужденный что-то отвечать, я начал импровизировать и объяснил своему другу, что некоторая необычность названия на самом деле имеет смысл. Я сказал ему, что таким названием надеюсь привлечь внимание к некоторым невыявленным философским учениям и (не касаясь учения о том, что истина очевидна), в частности, к теории невежества, истолковывающей его не просто как отсутствие знания, а как обусловленное деятельностью некоей зловещей силы, которая извращает и отравляет наше сознание и внушает нам отвращение к познанию.

Я не уверен, что это объяснение рассеяло опасения моего друга, однако оно заставило его замолчать. Вы находитесь в ином положении, ибо вынуждены молчать просто в силу правил нашего общения. Поэтому я надеюсь лишь на то, что хотя бы на время рассеял ваше недоумение. Это позволит мне начать свой рассказ с другого конца — с источников знания, а не источников невежества. Однако я все-таки вернусь к источникам невежества и к заговорщицкой теории этих источников.
I
Проблему, которую я хочу вновь обсудить в этой лекции, причем не просто обсудить, но и решить, по-видимому, можно считать одним из пунктов старого спора между британской и континентальной философскими школами — спора между классическим эмпиризмом Бэкона, Локка, Беркли, Юма и Милля и классическим рационализмом или интеллектуализмом Декарта, Спинозы и Лейбница. В этом споре британская школа настаивала на том, что конечным источником всякого знания является наблюдение, в то время как континентальная школа утверждала, что этим источником является интеллектуальная интуиция ясных и отчетливых идей.

Этот спор в значительной мере все еще весьма актуален. Эмпиризм, который продолжает главенствовать в Англии, не (17:) только покорил Соединенные Штаты, но уже получил широкое признание на Европейском континенте как истинная теория научного познания. Картезианский же интеллектуализм слишком часто извращался теми или иными формами современного иррационализма.

В своей лекции я попытаюсь показать, что между эмпиризмом и рационализмом гораздо больше сходства, нежели различий, и что оба эти направления ошибочны. Я считаю их ошибочными, хотя сам я в определенной мере эмпирик и рационалист. Я признаю, что и наблюдение, и разум играют важную роль, однако совсем не ту, которую приписывали им их защитники — философы-классики. Говоря более точно, я постараюсь показать, что ни наблюдение, ни разум нельзя считать источниками знания в том смысле, в котором их считали таковыми с давних пор и до наших дней.
II
Наша проблема относится к теории познания, или эпистемологии, которая считается наиболее абстрактной и совершенно лишенной практического интереса областью чистой философии. Юм, один из величайших мыслителей в этой области, предсказывал, например, что благодаря абстрактности и практической бесполезности некоторых его результатов ни один из его читателей не поверил бы в них больше чем на час.

Позиция Канта была иной. Он полагал, что проблема «Что я могу знать?» является одним из трех наиболее важных вопросов, которые способен задать себе человек. Несмотря на то что по своему философскому темпераменту Бертран Рассел близок Юму, здесь он стоит на позициях Канта. И я считаю, Рассел совершенно прав, когда приписывает эпистемологии практические следствия для науки, этики и даже политики. В частности, он говорит о том, что эпистемологический релятивизм, то есть отрицание объективной истины, и эпистемологический прагматизм, то есть отождествление истинности с полезностью, тесно связаны с авторитаризмом и (18:) тоталитаризмом. (См.: Russel В. Let the People Think, 1941, pp. 77. — Русский перевод: Бертран Рассел. Искусство мыслить. М., 1999, с. 83-240.)

Конечно, идеи Рассела оспаривались. Некоторые современные философы разрабатывают учение о внутреннем бессилии и практическом бесплодии всякой подлинной философии и, таким образом, эпистемологии. Философия, утверждают они, по самой своей природе не может иметь каких-либо важных следствий, поэтому она не может повлиять ни на науку, ни на политику. Но я считаю, что идеи представляют собой грозную и мощную силу, и как раз философы иногда создают идеи. И я не сомневаюсь в том, что это новое учение о бесполезности философии вполне опровергается фактами.

В действительности ситуация чрезвычайно проста. Вера либерала — вера в возможность существования правового государства, правосудия, фундаментальных прав человека и свободного общества — легко может выдержать осознание того факта, что судьи не всеведущи и способны ошибаться и что на практике абсолютное правосудие никогда вполне не реализуется. Однако вера в возможность правового государства, правосудия и свободы едва ли совместима с эпистемологией, утверждающей, что не существует объективных фактов, причем не только в каком-то конкретном случае, но и вообще во всех случаях; что судья не может совершить фактической ошибки просто потому, что нет разницы между ложью и правдой.
III
Великое освободительное движение, которое началось в эпоху Возрождения и в результате Реформации и череды религиозных и революционных войн привело к созданию свободных обществ, в которых имеют привилегию жить граждане англоязычных стран, это движение вдохновлялось беспримерным эпистемологическим оптимизмом — несокрушимой уверенностью в способность человека открыть истину и обрести знание. (19:)

Ядром этого нового оптимистического рассмотрения возможностей познания было учение о том, что истина проявляет себя (is manifest). Она может быть скрыта, но она раскрывается2. Если же она не раскрывается сама, ее можем раскрыть мы. Устранение покрова, скрывающего истину, может быть нелегким делом. Но как только обнаженная истина предстает перед нашими глазами, мы способны ее увидеть, отличить от заблуждения и способны знать, что это — истина.

Рождение современной науки и технологии было стимулировано этой оптимистической эпистемологией, главными глашатаями которой были Бэкон и Декарт. Они внушали мысль о том, что человеку не нужно прибегать к какому-либо авторитету в вопросе об истине, поскольку каждый человек несет в себе источники знания — либо способность чувственного восприятия, которой он может пользоваться для тщательного наблюдения природы, либо способность к интеллектуальной интуиции, которую он может использовать для отличения истины от заблуждения, отвергая любую идею, которая не воспринимается интеллектом как ясная и отчетливая.

^ Человек может знать, поэтому он может быть свободным. Эта формула выражает тесную связь между эпистемологическим оптимизмом и идеями либерализма.

Наряду с ней существует иная, противоположная связь. Неверие в силу человеческого разума, в способность человека распознать истину почти неизбежно связано с неверием в человека. Эпистемологический пессимизм исторически был соединен с учением о порочности человека и приводил к мысли о необходимости существования прочных традиций и властных авторитетов, которые должны спасти человека от его собственных глупостей и слабостей. (Выразительный набросок этой теории авторитаризма дан в «Легенде о Великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых» Достоевского.)

Противоположность между эпистемологическим пессимизмом и оптимизмом столь же фундаментальна, как и противоположность между эпистемологическим традиционализмом и рационализмом. (Последний термин я употребляю в его (20:) наиболее широком смысле, который охватывает не только картезианский интеллектуализм, но также и эмпиризм.) Традиционализм можно интерпретировать как убеждение в том, что вследствие отсутствия объективной и распознаваемой истины мы вынуждены выбирать между авторитетом традиции и хаосом; в то же время рационализм всегда утверждал право разума и эмпирической науки критиковать и отвергать любую традицию и любой авторитет как основанные на глупости, предрассудках и случайности.
IV
Некоторое беспокойство внушает то обстоятельство, что даже столь абстрактное исследование, как чистая эпистемология, отнюдь не является таким чистым, как можно было бы думать (и как считал Аристотель). Эпистемологические идеи могут быть бессознательно внушены политическими надеждами и утопическими мечтами. Эпистемолог должен это учитывать. Но что он может сделать? Меня как эпистемолога интересует лишь одно — найти истинное решение эпистемологических проблем независимо от того, сочетается ли эта истина с моими политическими идеями. Но не испытываю ли я неосознаваемого влияния своих собственных политических надежд и убеждений?

Дело в том, что я не только эмпирик или рационалист, но также и либерал (в английском смысле этого слова). Но именно потому, что я либерал, я чувствую, что для либерала нет более важной задачи, чем подвергнуть критическому анализу те или иные теории либерализма.

Занимаясь критическим анализом такого рода, я обнаружил, что в развитии либеральных идей большую роль играли определенные эпистемологические теории, в частности, различные формы эпистемологического оптимизма. И я обнаружил, что как эпистемолог я должен отвергнуть эти эпистемологические теории. Мой опыт служит иллюстрацией того обстоятельства, что наши мечты и надежды вовсе не обязательно (21:) контролируют наши результаты и что в поисках истины лучше всего начинать с критики самых близких нам убеждений. Кому-то это покажется извращением. Однако для тех, кто стремится к истине и не боится ее, какой бы она ни была, такая стратегия является единственно приемлемой.
V
Анализируя связь оптимистической эпистемологии с определенными идеями либерализма, я обнаружил некоторый набор доктрин, которые часто неявно принимались, но — насколько мне известно — никогда не только не обсуждались, но даже и не были замечены философами и историками. Наиболее фундаментальную из них я уже упоминал — это учение о том, что истина себя проявляет. Наиболее же странной из них является теория, объясняющая невежество заговором, — теория, неожиданно вытекающая из учения об открытости истины.

Под учением об очевидности истины я имею в виду, как вы помните, оптимистическое убеждение в том, что если истина предстает перед нами без покровов, то она всегда осознается как истина. Поэтому если истина не открывает себя, с нее нужно только снять покровы, или рас-крыть. Как только это сделано, нет нужды в каких-либо аргументах. Мы должны позволить своим глазам видеть истину, которую освещает «естественный свет» разума.

Это учение лежит в самой сердцевине концепций и Декарта, и Бэкона. Оптимистическая эпистемология Декарта опирается на важную теорию veracitas dei — правдивости Бога. То, что мы ясно и отчетливо видим как истину, действительно должно быть истиной, иначе Бог обманывал бы нас. Таким образом, правдивость Бога делает истину очевидной.

У Бэкона мы находим похожее учение. Его можно назвать учением о veracitas naturae — правдивости Природы. Природа представляет собой открытую книгу. Тот, кто читает ее с очищенным мышлением, не может прочитать ее неправильно. (22:)

Ошибку можно совершить лишь в том случае, если мышление заражено предрассудками.

Последнее замечание показывает, что учение о проявленности истины вынуждает нас объяснять возможность заблуждения. Само по себе знание, обладание истиной не требует объяснения. Но как можно ошибаться, если истина очевидна? Ответ: благодаря нашему собственному греховному нежеланию видеть очевидную истину вследствие зараженности нашего мышления предрассудками, внушенными воспитанием и традицией, или в силу иных зловредных влияний, которые извращают наше изначально чистое и невинное мышление. Невежество может быть результатом действия сил, стремящихся держать нас в неведении, отравить наше мышление ложью и ослепить нас так, чтобы мы не могли видеть очевидную истину. В таком случае именно эти предрассудки и силы оказываются источниками невежества.

Эта теория невежества достаточно хорошо известна в той форме, которую придал ей марксизм. Последний объясняет невежество заговором капиталистической прессы, которая извращает, скрывает истину и наполняет сознание рабочих ложными идеологиями. Наиболее влиятельными из них являются, конечно, религиозные учения. Удивительно, насколько неоригинальна эта марксистская теория. Лицемерный и лживый священник, стремящийся удержать людей во тьме невежества, был важным персонажем восемнадцатого столетия и, как мне представляется, дал импульс к зарождению либерализма. Ее можно связать и с верой протестантов в заговор Римской церкви, а также с убеждениями тех диссидентов, которые придерживались аналогичных воззрений относительно государственной церкви. (Предысторию этих убеждений я проследил до диалога Платона «Критий»; см. мою работу «Открытое общество и его враги», гл. 8, раздел 2.)

Эта курьезная вера в заговор является почти неизбежным следствием оптимистической убежденности в том, что при равных условиях истина и, следовательно, добродетель должны побеждать. «Пусть столкнутся между собой истина и ложь; кто (23:) слышал, чтобы в свободном и честном поединке Истина когда-либо терпела поражение?» (Ареопагитика. Сравни французскую пословицу «La vèritè triomphe toujours»*.) Поэтому когда у Мильтона Истина терпит поражение, отсюда с необходимостью следует, что борьба не была свободной и честной: если очевидная истина не побеждает, значит, она была злонамеренно подавлена. Можно заметить, что терпимость, опирающуюся на оптимистическую веру в победу истины, нетрудно поколебать. (См. статью Дж. Уоткинса о Мильтоне в The Listener, 22 января 1959 г.) Она способна трансформироваться в теорию заговора, которая вряд ли совместима с позицией терпимости.

Я не хочу сказать, что в этой теории заговора никогда не было чего-то верного. Однако в основном она была мифом, как была мифом и теория проявленности истины, из которой она выросла.

Всем нам известно, что истину часто трудно обнаружить, и даже когда она найдена, ее вновь легко потерять. Ошибочные убеждения сохраняют удивительную живучесть на протяжении тысячелетий вопреки всякому опыту, и для их существования не нужны никакие заговоры. История науки — в частности, медицины — дает нам прекрасные примеры этого. И одним из этих примеров является сама теория заговора. Я имею в виду ту ошибочную концепцию, что когда где-то случается несчастье, оно обязательно порождено чьей-то злой волей. Разнообразные вариации этой точки зрения дожили до наших дней.

Таким образом, оптимистическая эпистемология Бэкона и Декарта не может быть истинной. Тем не менее удивительным представляется то обстоятельство, что эта ложная эпистемология явилась главной вдохновительницей интеллектуальной и нравственной революции, не имеющей аналогов в истории. Она побудила людей думать самостоятельно. Она внушила им надежду на то, что благодаря знанию они могут освободить себя и других от рабства и страданий. Она сделала возможным


* Истина побеждает всегда (фр.). — Примеч. ред. (24:)


развитие современной науки. Она заложила основание борьбы против цензуры и подавления свободной мысли. Она явилась базисом свободы совести, индивидуализма и нового чувства человеческого достоинства, породила требование всеобщего образования и новую мечту о свободном обществе. Она