Реферат: Сестра саша. Глава Нужно что-то делать

СЕСТРА САША.

Глава 1.

Нужно что-то делать.

«У сестры Саши очень приличное драматическое контральто и отрицательный резус. Когда Саша была маленькая, то говорила: «Иван с усами» вместо «Иван Сусанин», и «глупец» вместо «голубец». Она суеверна и не станет накладывать еду в тарелку «через руку». Она высчитывает по костяшкам пальцев, сколько дней в месяце. Сестра Саша обожает домашний творог и по часу выбирает его на рынке, чтоб не дай бог не пах коровой. Она смехотворно консервативна в быту, и потому моет посуду горчицей, а зубы отбеливает жженой спичкой. По причине низкого давления она злоупотребляет коньяком…» Мужчина дописал последнее слово и неодобрительно покачал головой. Он мог бы продолжать в этом духе без конца - пустое занятие. Он вырвал лист, скомкал его, сунул в карман и взглянул на часы. Они прождали уже пятьдесят минут - Игорь и его брат Иван. Сумерки сгущались на глазах, и прав был Иван, прихватив бинокль ночного видения.

Машину загнали в овраг, поросший молодой крапивой. С одной стороны их прикрывали заросли орешника, с другой - небольшая постройка желтого кирпича, приспособленная под магазин, похожая на отделение милиции. Магазин пока не работал, товар должны были вот-вот завести, и над зарешеченными окнами уже висела реклама: «Ранняя рассада - помидорчики, что надо!»

Дом, за которым велось наблюдение, принадлежал одному из братьев, Игорю, и каких-нибудь две недели назад являлся предметом его гордости. В пику соседским четырехэтажным теремам это было приземистое здание построенное буквой П, перевернутой по отношению к улице вверх ногами. Таким образом за домом образовывался уютный патио. Идея не экономить за счет этажности - двадцать соток достались им на заре великого казнокрадства почти даром - без сомнения была гениально-простой. Теперь же прежние мирные заботы и радости стремительно мельчали и уходили в небытие. Игорь Павлович уже неделю тайно жил у брата, а дома считался командированным.

Месяц назад он без задней мысли подарил жене два билета на концерт Патрисии Каас. Оказалось, очень кстати… Но почему Вера и ее мать так долго копаются?

- Черт! Я думал, они выедут раньше, по магазинам походят, - наконец нарушил молчание он.

- Значит дома дела есть, – откликнулся брат.

Оба испытывали неловкость от происходящего. Мысли и планы, которые вчера казались такими здравыми, сегодня приобрели новое, сомнительное содержание.

Игорь вдруг подумал, что при разводе откажется от дома в пользу Веры с условием, что сможет каждый июль проводить тут две недели с семьей брата. Странное дело, разве до этого хоть секунду он помышлял о разводе? Но теперь он знал, что не вернется ни в этот дом, ни в их скромную городскую квартиру, и это знание было сродни пророчеству.

- Два полудурка, - решился озвучить их общие мысли Иван. - Засели в лещине, только без карабинов. На кого охотимся, брат? Точно камышовые коты или лесные братья. Я себе так смекаю: если она существует - то она, выходит, невиноватая; а если ее нету - то и охотиться, брат, не на кого, - Игорь безмолвствовал. - Но лучше бы она существовала, и ты бы меня с ней познакомил; в смысле поближе. А то я уже скоро забронзовею в своей столетней верности.

Прошло еще десять минут.

- Такие дома в Мотовиловке называли «школами», помнишь? - Иван говорил про соседский дом, дебелый и без затей. - Сегодня такая «роскошь» не прокатит.

В семье Иван считался более сентиментальным. Во всяком случае, в отличие от брата он помнил любую мелочевку из стародавних времен, даром что когда Игорю было шесть, Ивану было всего четыре.

Наконец во дворе показались две женщины. Одна из них, Игорева жена Вера, доводилась сестре Саше родной сестрой. Старый добрый друг Вера. А оказалось, та еще штучка. Сестра сестры своей. Теща, седовласая дама в черных брюках и удлиненной куртке пересекала двор, опираясь на костыль. Она шла, как идут в последний бой, она всегда так ходила; и Игорь был уверен, что ее зубы за бескровными губами сцеплены. Он без труда мог представить Полину Ивановну с телефонным шнуром в сжатых мертвой хваткой зубах - последняя телефонограмма в штаб: умираю, но не сдаюсь. В памяти услужливо всплыл почти забытый факт: теща родила его Веру прямо на подъемном кране, когда работала на Карачаровском заводе.

Через несколько минут, когда Верина «шкода» разбегАлась по шоссе, мужчина направился к дому. День назад он тщательнейшим образом обследовал их городскую квартиру, и хотя некоторый опыт обысков у него имелся, он никак не мог сосредоточиться. А что если пробки? Они выехали без запаса, а значит, могут вернуться с полдороги… Он начал со спальни Полины Ивановны, с шифоньера, затем метнулся к кухонным ящикам. Приходилось складывать все как было, и дело шло медленно. Но, как туповато балагурит сестра Саша: без труда не вытолкнешь и тещу из окна.

Хуже всего было другое, а именно: он толком не знал, чего ищет. Свидетельство о смерти? Свидетельство о рождении? Компрометирующие фотографии? Самописный сценарий бессмысленного розыгрыша? Бульварный роман, породивший эту дикую фантазию? Справку из психбольницы? Он действовал наобум, просто надо было с чего-то начинать.

Фотографии, однако, были. Детские фотографии, которых он раньше не видел, а судя по тому как они хранились, и не должен был видеть. На нескольких он не без труда нашел и маленькую Веру, и ее молодую еще мать, но все без толку: решительно все снимки были групповыми - с разряженной малышней, воспитательницами и бабушками. И нигде никаких надписей - где снято, когда. Мало того, он подносил их к свету и обнаруживал, что редкие пометки были стерты или замаскированы пятнами.

Под самым потолком, на полке с книгами, лежал плашмя конверт с карандашными набросками головки красивого ребенка, девочки. А может и не девочки, почему сразу «девочки»?

Часы в столовой пробили семь, а это означало, что женщины все еще могли вернуться. На этот случай Иван должен был дать два гудка, короткий и длинный, чтобы он успел принять позу отдыхающего после дальней дороги. Мол, хотел сделать сюрприз. А багаж в аэропорту. Ужасно, но через несколько часов у меня опять рейс, дорогие мои.

К половине восьмого Игорь Павлович обнаружил пару нелепых вещей, не идущих к обитателям дома и заставивших его на минуту задуматься о противоречивой человеческой природе; студийное порно – отличное качество записи, должно быть. Отыскалась также записная книжка и ключ, на поиски которых он года три назад угрохал уйму времени, и в которых больше не нуждался. Всплыла и вожделенная компрометирующая фотография, но несколько неожиданного толка: он в обнимку с пышной мулаткой. Игорь Павлович так и не вспомнил ни эту женщину, ни где и при каких обстоятельствах был сделан снимок. Вероятней всего это была хозяйка скромного парижского пансиона. Смутно припомнилось, будто он сам сдуру припрятал компромат в трехтомник Брэма1. А может и не прятал, а взял и невинно заложил фотографией страницу. Сдуру… Отряд прямокрылые. Рисунок похожий на иллюстрацию к сказкам Андерсена: ночь, готический росчерк набережной, запоздалые прохожие и облако прозрачных белых бабочек; и бабочки бьются, бьются о фонарь. Polingenia horaria, береговая поденка. «Насекомые эти вполне оправдывают свое название, так как продолжительность их жизни всего одни сутки. Для такого краткого земного существования им нет надобности заботиться о пище, и они действительно ничего не едят».

Книг на даче было немного, и перетрусить их не составляло проблем. Максим Горький подарил его двумя стодолларовыми купюрами старого образца. В пятилитровой жестянке из-под оливкового масла его ждал старинный «маузер», в другом месте - разрешение на ношение оружия на имя давно покойного тестя.

Уже полтора часа он наводил тут шороху, и по логике вещей теперь можно было не спешить. Если не предполагать, что дамы, опоздав на концерт, решили побродить по магазинам. Чепуха, они пошли бы на второе отделение. С антресолей в крытой веранде на него просыпался целый мешок пуговиц… А вот это уже кое-что. Большая прямоугольная коробка - «Кукла Грета. Сделано в ГДР». Внутри старомодные елочные игрушки с красноармейской звездой, космонавтами и ватной Снегурочкой, одетой как некрасовская крестьянка; под ними небольшой пакет: потертая щегольская уздечка и бумажная гвоздика, плюмаж, надо думать. И вот, как награда за долготерпение - оно! Свидетельство о рождении на имя Александры Ильиничны БусаргинОй. Мужчина аккуратно, графу за графой, перенес все данные в блокнот. Наверняка это что-нибудь да доказывает, там будет время разобраться.

Последним трофеем была коробка с письмами. Сверху два его письма к Вере, написанных накануне свадьбы (а больше он никогда и не писал ей), на дне многочисленные письма жены к его счастливому сопернику - сплошь лирические отступления, каждое из которых начиналось со слова «любимый». В другой момент такое соседство показалось бы ему кощунственным, но сейчас он только удивился отсутствию у себя какой-либо реакции.

Мужчина огляделся, не осталось ли каких следов. Он уже поворачивал ключ в замке, когда его осенило: будет куда умнее прихватить свидетельство с собой и выяснить для начала, не фальшивка ли это.

Дом стоял на краю поселка. По ту сторону грунтовки раскинулась небольшая дубрава. Игорь бродил меж деревьев, втягивая в себя горьковатый запах молодых листьев, выжидая, когда вернется ощущение, будто он понимает, что делает. Ему не хватило самой малости: Иван, который был не в курсе, и которого давно смаривал сон, уже сигналил во всю из своего укрытия.


Глава 2.

Мистификация.

Сестра Саша была всегда, с первых дней семейной жизни предпринимателя средней руки Игоря Павловича Жукова. Но с некоторых пор его тревожила необоснованная догадка, что она незримо присутствовала в его судьбе и до того.

А теперь вот новое озарение нашептывало, только дай волю, что она была еще до его рождения, и что за словами «сестра Саша» стоит плохо изученное природное явление, имя которому – наваждение.

Два года Саша прожила в Новороссийске, работала в местном театре. Сохранилось несколько скучных писем, написанных старательным дробным почерком с неизменно одинаковой концовкой: «Целую крепко. СС». Потом появилась другая «естественная причина» для ее отсутствия - сестры были в ссоре и года два не виделись. Сюда же приплюсовывались и ее постоянные гастроли. Зато он часто говорил с ней по телефону; пожалуй даже слишком часто, учитывая, что тем для разговора у них особо и не было.

Все эти факты, конечно же, были самыми будничными и обыкновенными, пока как гром среди ясного неба не нарисовались две замечательно необыкновенные вещи, ранее сокрытые от него какой-то гипнотической вуалью. Неувязочка первая: его никогда не смущало, что он ни разу не видел сестры Саши, он попросту не отдавал себе в этом отчета. Неувязочка вторая: он, черт подери, ни разу ее не видел.

Ну, так уж ни разу? Впервые она помахала им с перрона, когда поезд набирал обороты, увозя его и Веру в свадебное путешествие в Одессу. Он не успел ее разглядеть, что было совершенно естественно в тогдашней сутолоке. Пару раз он видел ее укутанной до самых глаз в оренбургский платок. «Зубы, - говорила жена. - Не повезло человеку, с детства страдает зубами». Дважды он видел ее на клубных подмостках - в образе фокса Микки2 и в образе Молока из «Синей птицы»3. Жуковы регулярно натыкались на свою родственницу в неосвещенных подъездах и закоулках. И также регулярно он слышал ее голос из соседней комнаты, когда засыпал: в отличие от жены и жениной сестры он рано вставал и ложился.

Саша обожала досаждать им, умыкая из-под носа телевизионные программки и уводя у сестры серьги, которые теряла, и шали, которые безнадежно портила. Деньги же возвращать она не любила вообще, зато помногу и не брала. Если охота Вере баловать сестру, тем более, из своего собственного кармана, - на здоровье. Дома ему редко доводилось отведать блюдо, приготовленное не по рецепту сестры Саши, слывшей отличной стряпухой. Эффект присутствия был бы неполным, если бы ни валялись повсюду ее ужасные болгарские сигареты, и ни стоял запах ее навязчивых духов. Она кружила вокруг да около, добродушно зубоскаля у него за спиной, подглядывая через плечо и заглядывая в окна. Она скользила по периферии его бытия, в то время как он едва цеплял ее боковым зрением, но больше слухом и обонянием. Любопытно, что физическая оболочка сестры Саши претерпевала при этом довольно смелые метаморфозы. Иначе говоря, прозревшему Жукову было очень сомнительно, что на вокзале, на сцене и в подворотнях ему предъявляли одну и ту же женщину.

Игорь Павлович и его жена, несмотря на спокойную отстраненность, которая давно прижилась в их доме, не относились к числу семейств, что слова не скажут и сидят как сычи. Однако говорили они все больше о кредитах, бухгалтерии да поставках. Неболтливая за рамками деловых разговоров, Вера становилась ужасно болтливой, когда дело касалось сестры. До недавних пор в глазах Игоря Павловича это не выглядело странным. Немногочисленные «правильные» родственники, их скучные деловые знакомцы – что о них было говорить? Свои проблемы они списывали друг у друга, как и свои развлечения. Что до племянников - к детям Ивана бездетная Вера относилась болезненно ревниво. Как и к привязанности братьев друг к другу. То ли дело - сестра Саша, дуреха с вечными приключениями и выходками, с крылатыми присказками и прибаутками. Если разобраться, сестра Саша простым фактом своего существования худо-бедно цементировала семейную жизнь Жуковых: за рамками работы она была их единственной темой для разговора. К тому же, Саша никогда не изменяла своему стилю, а людям обыкновенным константы нужны как воздух.

Но пробил час, и подул свежий ветер, и сорвал все вуали. В силу обстоятельств не совсем банальных Игорь Павлович целый месяц провалялся на больничном. Впервые за тысячу лет у него появилась масса свободного времени. Пожалуй, все началось с тапочек, с самых обыкновенных клетчатых тапочек, а спросил он про них чисто от нечего делать.

– Это сестры Саши, - отвечала жена.

И тогда он, чисто от нечего делать, наклонился и посмотрел на подошву: сороковой; а у Саши был тридцать шестой, уж он-то твердо знал.

– Сороковой, - сказал он. - Странно.

– Еще б не странно, - подтвердила, позевывая, Вера. - Дарить человеку обувь, не поинтересовавшись размером. Это ее собутыльники не дают себе труда.

В тот вечер он лег по обыкновению рано, но не уснул. Сначала в гостиной работал телевизор - жена смотрела теннис, потом негромко забубнили женские голоса. Последний раз он болел в шестом классе. Он напился чаю из термоса и легко почувствовал себя мальчишкой, начитавшимся Стивенсона. Жуков дождался лязганья замка входной двери, дал человеку минуту, чтобы спуститься, и приоткрыл штору. Высокая женщина в длинной шубе вышла во двор и быстро направилась к газующей машине. На девяносто процентов он был уверен, что видит мадам Охрименкову, которая небескорыстно покровительствовала предприятию его жены по муниципальной линии. Было без пяти минут полночь.

Когда наутро он проснулся, Веры уже не было. Из пепельницы торчал напомаженный окурок «Опала», а на столе его ждала записка: «Заходила С., одолжила на 3 дня порт. магнитофон. Ты его мне дарил, помнишь? На сковороде сырники. Целую. Позвоню». Та, что сильно смахивала на Охрименкову и никоим образом не могла быть Сашей, в руках ничего не несла. Но плеер и вправду исчез. Он заварил в кружке чай, густо полил медом сырники. Завтракал, как никогда тщательно пережевывая пищу. А потом была репетиция к грядущим полномасштабным обыскам; и хотя пока не нужно было прятаться, орудуя в собственных шкафах, он чувствовал себя скверно.

Впоследствии Игорь Павлович определит именно этот момент как судьбоносный и не раз пожалеет о своих действиях. Какого ляха нельзя было допустить, что жена отдала магнитофон еще днем, и просто забыла вовремя доложить ему? Или, что сестра Саша продолжает крутить любовь с Бориской с верхнего этажа, и потому не пошла домой в тот вечер, а насчет Охрименковой он элементарно обознался? В конце концов, можно было спросить напрямую у Веры, уж она-то выкрутилась бы. Но видно не ему было сказано: не буди лихо, пока оно тихо.

Магнитофон он обнаружил спокойно лежащим в целлофановом пакете под кроватью в спальне. В ящик комода была засунута полупустая пачка болгарских сигарет, из которой торчала помада. Его свояченица предпочитала цвет «цикламен», он знал это наизусть. Жуков провел помадой по руке – во всяком случае, именно в такой цвет были в окрашены Сашины окурки включая сегодняшний, непонятно чей. Что ж, он и не подумает разоблачать жену, не поиграв с ней немного.

Итак, в Жукове проснулось шалопайское настроение. Поддразнивая жену, он мог теперь запросто ляпнуть, что существует две или даже три Саши, и в этом основная прелесть его свояченицы, дескать, не приедается. Мог с невинным лицом поинтересоваться, а существует ли она, эта Саша, вообще. На момент «пробного заброса» они находились в битком набитом торговом зале, и судя по тому как вечно-невозмутимая Вера сжала в кулаке переспелый помидор… Через несколько минут жена чертыхнулась и побежала назад - первый раз в жизни она забыла в магазине сумку. В свою очередь жена быстро наловчилась пропускать дразнилки мимо ушей и только однажды сухо напомнила, что они не только давали Саше в долг, но и занимали у нее, когда покупали свою первую машину.

Шли недели. Незаметно он приобрел привычку спорить сам с собой, распадаясь на два голоса. В качестве прокурора он четко и обоснованно указывал на признаки окружающего его блефа, заговора и безумия. История виделась теперь скорее неприятной, чем забавной: каково вдруг узнать, что тобой манипулируют. «Сама по себе Саша меня мало заботит, - рассуждал он. - Но ведь естественно предположить, что ложь может распространяться и на другие вещи». Саша продолжала им названивать как прежде, но эти звонки воспринимались теперь как желание отметиться, как инструмент для создания какого-то непонятного пока алиби. Кроме того, жена - она стала чаще снимать трубку - могла говорить по телефону с кем-то другим, намеренно вводя его в заблуждение. В качестве адвоката «заговорщиков» он с еще большим рвением изобличал свою паранойю. Он искал и не находил следов сумасшествия в поведении жены (за вычетом странностей с сестрой Сашей). Зато себя самого он не судил бы так оптимистично: все эти догадки, подозрения и даже слежка. И почему он считает невозможным откровенно поговорить с Верой, хотя бы попытаться? Может быть так сходят с ума, спрашивал он себя. Или это происки склероза? Сначала в памяти образовался провал с сестрой Сашей, потом у него станут вызывать затруднения коллеги по работе. Сначала обычная телефонная болтовня приобрела злокозненный вид, а в следующей фазе он набросится на какого-нибудь бедолагу, встреченного в третий раз подряд в угловом магазине; за то что скользкий тип его преследует.

Но с другой стороны, чтобы вы сказали, узнай доподлинно после многолетнего глубокого заблуждения, что ваш город называется не так-то, а так-то, что масло прекрасно растворяется в воде, что сами вы скрытый негр, или что картошка лучше всего растет клубнями вверх? Любой человек на его месте сошел бы с ума. А он еще как-то держался.

Так успокаивал себя Игорь Павлович.


^ Глава 3.

Наталья Михайловна.

Две недели Игорь Павлович прожил в семье брата, где и без него было тесно. Приближался день его рождения, и Жуков-младший настойчиво убеждал Жукова-старшего не упускать этот повод «пообщаться». Иван опасался, что брат вернется к жене. По многим причинам он был настроен против невестки, и поскольку пускать дело на самотек не хотел, припас «бомбу». Звали ее Наталья Михайловна.

А Игорь Павлович действительно страдал, сомневался и считал себя обязанным. Бойкость и цепкость его жены были незаменимы, когда они только «раскручивались»; как впрочем и «подъемные» деньги тестя. Но пожалуй самым уязвимым для него местом была самоотверженность, с которой ухаживала за ним Вера во время его недавней болезни. Никогда так много времени они не проводили вместе.

А Иван все напирал:

– Да ты знаешь как тебе, дураку, повезло?! Да я бы сам с нашим превеликим удовольствием! Михайловна в самом соку. И могу поспорить, во вдовстве строго себя блюла. Страшно даже представить, что тебя в этом смысле ждет. Не понимаю я покойника - такое добро кинул. Да, вот еще: Витя, покойник, заколачивал в Заполярье большую северную деньгу, так что не подумай, что я тебе золушку навязываю… Ровно? нет? - брат пригонял новую «стенку» на кухне. Слышно было, как в палисаднике поливают из шланга. Ударяясь оземь, струя всходила рыжей от глины пеной. - Только просто так она прийти отказалась, неловко ей, понимаешь? Тут мы имеем дело с провинциальными условностями. Пришлось пойти на хитрость и позвать ее как повариху, пельмени лепить.

- Кого? Рокфелершу, вдову пушного магната?

- Иронию понял. Признаю. Наша прелесть излишне…м-м-м… практична. Единственный, видишь ли, недостаток, при правильном угле зрения легко превращается в достоинство.

… Иван торжествовал - это был полный и безоговорочный триумф Натальи Михайловны. Ее лицу не хватает выразительности, сразу решил было Жуков-старший; но это, как он сам позже понял, была попытка утопающего схватиться за соломинку.

День рождения справляли на даче, гостей назвали немного. Жена так и не позвонила, тем великодушней прозвучали в трубке бодрые приветствия сестры Саши.

Соседка Валя – она присматривала за домом, а при случае грубо и не то что бы безответно заигрывала с хозяином - оценивая Наталью Михайловну, фыркнула:

- Простое русское лицо.

- А то нет, ехидна! - шикнула ее мать, тетя Аня.

У Натальи Михайловны были полновесные бедра и грудь. Крупные руки она по-деревенски клала на колени и по-деревенски расправляла руками юбку. Это забытое бабье движение завораживало, лишало воли. Он заметил, как их столичные фифы косятся на ее неловкий зеленый костюм и грубые «колодки» на ногах. Товарищ Игоря по работе, раскрепостившись после аперитива, уже обращался к ней не иначе как «хозяюшка» или «Наталья-свет-Михайловна», и Наталья Михайловна воспринимала это очень мило.

После двух тостов Жуков выдумал, что на столе чего-то не хватает, и предложил ей пройтись вместе в магазин: - Тут недалеко, через поле.

В каждом ее слове жила диковинная допетровская плавность и ладность. И с ней не нужно было задавать вопросы; вслух не нужно, достаточно было только подумать.

- Муж был намного старше меня. Мало-помалу и я стала такой… степенной? – Наталья Михайловна легко засмеялась, улыбнулся и он. - Дочки тоже: тихо говорят, мало бегают. Они близнецы у меня, точнее двойняшки. Я родила их в шестнадцать. Да-да! Он был моим учителем музыки. Это потом он стал… дельцом. Я не в осуждение, просто слово потерялось… Нет! И не думайте, это я его соблазнила, вцепилась как в свое. Знаете, какая я была Лолита? Не верите? Нет, правда, вы девчонок не знаете.

– Я-то?!

Они забрели на заброшенные дачи, в царство выцветшей сирени. Наталья Михайловна осталась в белой блузе из прошвы с круглым вырезом. Жуков воровски поглядывал на ее оголенные, исцарапанные кустарником царственные руки, на античный затылок – в волосах запуталось несколько белых лепестков. Она говорила о Севере, о том, как ходила на байдарке из моржовой шкуры, о том, как хорошо им там жилось. Сказала, что никогда не привыкнет тут.

- А полярная ночь?

- Вы должны были вспомнить про полярный день, - улыбнулась Наталья Михайловна и рассказала про верфи и корабелов, про черные силуэты жертвенных сооружений язычников на скалах, про дружбу с потомственными каюрами4.

– А я дружил с нашим предыдущим префектом, – признался Жуков и вздохнул. - Он тоже был интересным человеком. Любил восклицать на все про все: «Экое скотское рассуждение!" Из всего наследия великой русской литературы в память ему врезалось только это изречение5.

- Сам виноват, - рассмеялась Наташа, и было непонятно, винила она префекта или его самого.

Игорь Павлович узнал, что такое сон наяву. Он ступал бок о бок с этой странной, сбивающей с толку женщиной и чувствовал во рту привкус вяленной без соли рыбы и хлеба, испеченного на жиру нерпы, которым угощали их с Наташей каюры. Он видел алую морошку среди седых пепельных мхов и лишайников, видел желтые тундровые маки.

Они вернулись через два часа с добрым мешком лаврового листа; «на венки» - другой расфасовки не было. Игорь Павлович пребывал в том состоянии, когда даже происходящее на «втором плане» кажется единственно-возможным, выверенным до мелочей, как любая закорючка в поэтическом шедевре. И то что в гостиной играли в шашки, а не в лото или шахматы, и то что на дворе стоял май, а по радио давали фрагменты из «Мазепы» Чайковского – все казалось ему фантастически уместным. Он перестал таиться и откровенно пялился на ее шею, руки, грудь, а убаюкивающий сознание голос женщины входил в него вместе с причудливым рассказом о том, чего не было.

Она училась во втором или третьем классе. И как-то раз, в конце сентября или в начале октября, по дороге в школу девочка присела на корточках на мосту через безымянную речушку, чтобы посмотреть в воду. Был первый теплый день после ранних заморозков. По берегам росли ивы, а в воде отражались облака - взбитые, белопенные. Девочка задрала голову – небо было безоблачным, она приметила это раньше, и сейчас ничего не изменилось, на небе не было ни единого облачка. Тата не рассказала никому, она была умным ребенком; а может и самым обыкновенным, да только уже ученым – над ней бы только посмеялись. Когда она возвращалась, облаков в реке уже не было. Вода отражала реальность, передергивая ее легкой рябью, а облака утонули. Тайна много лет томила ее. Потом она начисто забыла о чуде и вспомнила только сейчас.

- Разве не странно?

Наталья Михайловна мыла посуду, а он ее перетирал.

– Моя жена обожает Джека Лондона. Кажется, у него было нечто похожее, - припомнил он и добавил, торопясь выговорить: – Вы мне очень нравитесь, Наталья Михайловна.

- Это заметно, - она без улыбки смотрела ему в глаза. – Сообщите, когда влюбитесь.

Я не шучу, Наташа.

Жуков говорил правду, хотя и не отдавал себе отчета, что его интерес к этой женщине пока еще не перерос любопытства этнографа. Он был самым обыкновенным мужчиной и давно уже разделил женщин на типы и подтипы, благо нестрогий брак позволял это сделать. Жуков мог твердо сказать: этот тип ему не попадался, он и не слышал о его существовании, он даже не смог бы его описать, задайся он такой целью.

- Да-а… Я тут Джека Лондона приплел, но у меня, представьте, тоже было нечто в этом роде. То ли оно есть, то ли его нет. Правда в моем случае это человек, а не облака. И у вас с Джеком лирическое, а у меня, Наталья Михайловна, так: попахивает подделкой документов, аферой; в лучшем случае, идиотским розыгрышем. А может тут банальное психическое расстройство, надеюсь, что не мое.

Жуков сразу пожалел, что затронул сомнительную тему. В двух словах он поведал о своем злоключении, стараясь, впрочем без особого успеха, придать делу комический оттенок. Взболтнул и о недавно обнаруженном свидетельстве о рождении; наверно, чтоб история не выглядела совсем беспредметной.

- Если объективно, то единственное, что может смущать – это место рождения. Я сто раз слышал, что моя свояченица родилась в Кисловодске и даже помню детали, связанные с самим городом, а в документе значится Малин. Может я и дурак, но все равно, на следующей неделе планирую смотаться на день в город Малин - новое место рождения моей замечательной родственницы. Это под Житомиром, не путать с Миланом.

К одиннадцати часам лишние гости незаметно рассосались. Наталья Михайловна позвонила домой и легко согласилась «посидеть еще». Вечер выдался по-летнему теплым. Они спустились к пруду и развели костер. Соседка Кетеван принесла домашнее грузинское вино. «Настоящее», - кивнул он, салютуя дамам бокалом. Женщины пели «Мой костер в тумане светит». Движения Натальи Михайловны стали нестерпимо тягучими, как при замедленной съемке. Поднялся ветер, и он явственно увидел, как ее глаза вспыхнули синим, и через мгновенье - огненно-желтым, огненно-красным, искрящимся черным. Ветер задувал песок в их лица. «Зюйдовый», – определила направление Наталья Михайловна. Присутствие Кетеван придавало значимость и привкус ритуальности тому, что невидимо вершилось у пруда. К другому берегу подрулила машина и ослепила их фарами. Из машины выбрались две парочки.

– Молокососы! - Парни разделись и бултыхнулись с мостков в воду. За Кетеван пришел грузинский муж.

… Наутро, едва открыв глаза, он испугался, что его вчерашняя женщина есть плод больного воображения. Через минуту куда более страшной казалась вероятность повернуть голову и увидеть рядом с собой безмятежно спящую Наталью Михайловну. Но судьба дважды сжалилась над ним. Он повернул голову и увидел записку на подушке: «Не хотела будить. Уехала первым автобусом – девочки! Целую. Н.»

Как же славно все разрешилось. И есть она, и нет ее…

За кофе мысли его все еще путались. Он вспомнил, что брат нанял Наталью Михайловну в качестве поварихи, и дернулся к телефону спросить, не рассчитался ли Иван с нею. Номер был занят… Ну! Разве не идиот? Наоборот, он должен сказать Ване, чтоб тот не лез к ней больше со всякой пошлостью… То есть, Ваню вообще не надо тревожить.

Откуда-то выползла неприятная эпиграмма:

«Орлов с Истоминой в постели

В убогой наготе лежал.

Не отличился в жарком деле

Любвеобильный генерал…»6

Ну и так далее. Этой эпиграммой при случае пользовались подружки жены, но всегда с приставкой: «Как говорит сестра Саша: не отличился в жарком деле…»

Днем во время затяжных переговоров с подрядчиками ему мерещился некстати жест, коим Наталья Михайловна поправляла свои пышные пепельные волосы, словно подушку взбивала. Смысл того, что говорили хмыри в пиджаках, то всплывал, то погружался как поплавок. В глазах маячили, стоило на минуту утратить бдительность, ее массивные овальные серьги.


Глава 4.

Жестокий романс.

Борис Иванович Пустельга до того как заняться частным сыском служил главным конструктором одного из предприятий Минобороны. Но он всегда имел подходящие данные для того, чтобы стать хорошим детективом: склонность к нестандартному мышлению, врожденный апломб и дар разговорить незнакомца. В вечном жеваном костюме и в темной рубашке, в растоптанной обуви - он везде сходил за своего, а его особая снисходительная манера держаться по-своему компенсировала внешний лоск. К работе Борис Иванович всю жизнь относился с небрежением и холодком. Еще в бытность свою конструктором он научился работать так, чтоб едва не выгнали. Он филигранно чувствовал эту грань и таким образом расходовал минимум душевных затрат.

Прошлое Бориса Ивановича нельзя было назвать комфортным, и у него выработалась привычка не прислушиваться к себе. Люди, для которых существовали неудобные кресла, ботинки с неудачной колодкой и которым невкусно было питаться магазинными пельменями, внушали ему невольное уважение. Замечательная непритязательность была, пожалуй, его самой личной характеристикой. Но как раз это в понимании людей плохо вязалось с явной нагловатостью Бориса Ивановича. Чтобы никого не сбивать с толку, пришлось выдумать себе привязанности и даже капризы: люблю, дескать, темные рубашки и мягкие сыры, не выношу сырую погоду и когда в три часа ночи звонит телефон. На самом деле он был идеально не чувствителен к подобной ерунде.

Предметом, полностью поглощавшим его воображение, были монеты: алтыны, грошики и полушки. Он грезил над ними часами. Вот этой полтиной, тонкой и звонкой, заплатили за любовь, и больше она ни разу не переходила из рук в руки. Елизаветинский профиль на ней грешит кривизной, ибо до Елизаветы на этом месте был отчеканен несчастный Шлиссельбургский узник Иоанн Антонович. А этот просверленный золотой позвякивал рядом с другими такими же на тощих ключицах кибиточной цыганки. А полированный николаевский рубль рядом с ним, не успели отлить, - осел в кармане наемного убийцы, а в завершении своего скорбного пути был отдан за детский гробик. Борис Иванович грел в широкой ладони истертый гривенник: за окнами постоялого двора лютовала метель, когда сия самая монета оделила бродягу горшком мясных щей и стопкой доброй зубровки. А вот вам новехонькая копейка из копилки гимназиста… Но какие бы добрые дела или мерзкие делишки эти деньги не делали, они не пахли. Монеты хранили кристальную непричастность. И Пустельга должен был научиться у них этому.

Текущее дело чем-то неуловимо раздражало его. Требовалось воссоздать историю семьи Ильи и Полины Бусаргиных. Жуткая тягомотина, если посмотреть, сколько помоталась по стране эта семейка: «Сам» был строителем. От Пустельги требовался скрупулезный отчет о наличие у Бусаргиных психических заболеваний, о сомнительных эпизодах в их жизни и пусть даже не выходящих за рамки гражданского дела правонарушениях. Особенно интересовался заказчик бусаргинскими дочерьми, в свою очередь, выделяя среди них старшенькую: - Что касается Саши, любая даже самая ничтожная подробность должна быть взята на карандаш. Но самое важное, самое важное - рождение и смерть.

Куда важнее, - хмыкнул Борис Иванович.

- Возможное рождение и возможная смерть, - повторил заказчик потусторонним голосом. Едва ли он вообще слышал комментарий Бориса Ивановича.

Клиент малость того, впрочем, не более остальных клиентов, прикинул Пустельга. А дельце, так по всем параметрам - сущая дребедень. Какого бы туману не напускал нанявший его амбал, за всем этим наверняка стоит самый прозаический интерес.

…Он сидел на лавке посреди глухого двора в Богом забытом пропащинске и туманно излагал суть своего визита местному старожилу по имени Моисей. Это была его четвертая командировка по бусаргинскому делу. Двор имел слабовыраженную форму воронки. Из распахнутых окон двухэтажного деревянного «скворечника» струилась жизнь. Пустельга различил позывные «Маяка», хныканье ребенка, повизгиванье наждака, перестук печатной машинки и дразнящий дух наваристого борща. Он готов был спорить, что над топчанами у домочадцев висят холщовые газетницы с вышитыми гладью маками, а тетушки надевают по праздникам белые лаковые туфли с пряжками. После нескольких часов пребывания в этих декорациях даже человек с фантазией Жюля Верна не смог бы допустить, что на свете существует Нью-Йорк, альпийские курорты или банановые острова. В этом южном захолустье самым естественным звуком было лязганье колонки-водокачки и хлопанье гусиных крыльев. Гуси разгоняли все наносное и временное, а вездесущая шелковистая пыль мягко окутывала сознание. Борис Иваныч и сам был из такого же местечка, он приехал на родину, и не суть, что он родился в пятистах километрах отсюда. Как сказал бы поэт, он дышал и не мог надышаться.

Когда он выложил все, что считал нужным, Моисей, Мусий по-здешнему, почесал потылыцю7 и заметил:

- Ин-нти-ресно девки пляшут.

- По 16 сразу в ряд, - легко отозвался на позывные гость.

Этим двоим явно не нужен был переводчик. В спину припекало июньское солнце. Хлопцы пили разливное пиво из правильных, литровых кружек. Дед Мусий оказался балакучим8, плохо только, что он все время сбивался с магистрального направления. То припоминалось старому как при царе Горохе, когда по хуторам хозяйничал еще Нестор Махно, ему залетела в ухо муха, и мамка возила его в город к доктору, то вклинивалась какая-то Нина, у которой был зад и такие коровьи, с поволокой, глаза и кот^ Глава 7. Первая встреча.
Вечером следующего дня Жуков припарковался у «Чебуречной». Заведение находилось на небольшой площади у вокзала. Женщина, которая с недавних пор существовала для него только на бумаге, и то только потому, что ее безумные родители не захотели получить свидетельство о смерти, спокойно проживала по конкретному адресу, без труда добыто