Реферат: Логический атомизм, имея немного приверженцев в наши дни, был ведущим течением в аналитической философии начала двадцатого века

Логический атомизм Витгенштейна


Логический атомизм, имея немного приверженцев в наши дни, был ведущим течением в аналитической философии начала двадцатого века. Различные, хотя и близкие, его версии были разработаны Бертраном Расселом и Людвигом Витгенштейном. Логический атомизм изложен у Рассела в его работе 1918 года «Философия логического атомизма» (Russell

1956), у Витгенштейна в его «Логико-философском трактате» (далее Трактат ) 1921 года (Wittgenstein 1981). Основные принципы логического атомизма Витгенштейна можно сформулировать так:

(1) всякое суждение допускает однозначный анализ, показывающий, что оно является логической функцией элементарных суждений (Трактат 3.25, 4.221, 4.515);

(2) эти элементарные суждения утверждают существование атомарных фактов (3.25,

4.21);

(3) элементарные суждения взаимно независимы: каждое из них может быть истинно или ложно вне зависимости от истинности или ложности остальных (4.211, 5.134);

(4) элементарные суждения являются непосредственными комбинациями семантиче- ски простых символов или «имён» (4.221);

(5) имена относятся к явлениям или предметам, полностью лишённым сложности, так называемым «объектам» (2.02, 3.22);

(6) атомарные факты являются комбинациями этих простых объектов (2.01).

Хотя оба эти учения атомистические по духу, Витгенштейн не использовал термин «логический атомизм». Этот термин был введён Расселом в его лекции 1911 года для Французского Философского Сообщества, называвшейся Le R´ealisme Analytique (Russell

1911). Рассел афишировал «философию логического атомизма» как «в значительной ме-

ре связанную с объяснением определённых идей, которые [он] перенял от [своего] друга

и бывшего ученика Людвига Витгенштейна» (Marsh, 177). Без сомнения, отчасти из-за этого описания термин «логический атомизм» впоследствии стали связывать с ранней философией Витгенштейна. Сейчас этот термин используется применительно к неясно очерченному кругу учений, базирующихся на приведённых выше принципах (1)–(6). По мнению Рассела, уместно говорить именно о логическом атомизме, потому что к атомам,

о которых идёт речь, мы приходим скорее путём логического, нежели физического ана- лиза (Russell 1956, 179). Для Витгенштейна первичные составляющие реальности также должны появляться в процессе логического анализа; так что в этом отношении добавка «логический» к термину «атомизм» представляется оправданной. Однако, она не бесспор-

на (см. Floyd, 1998).


Содержание


1. Имена и объекты 2


2. Лингвистический атомизм 3

2.1. Ранние представления Витгенштейна об анализе . . . . . . . . . . . . . . . . 4


3.

Метафизический атомизм





































8




3.1. Объекты как мировая субстанция .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

9




3.2. Аргумент в пользу субстанции . . .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

9


4.Эпистемологиялогическогоатомизма 12


5.

Разрушение логического атомизма































15




5.1. Первый этап: проблема исключения цвета .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

.

15




5.2. Второй этап: общность и анализ . . . . . . .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

. .

.

17


1. Имена и объекты


«Имена», о которых говорится в Трактате, являются не просто знаками (т. е. типо- графически или фонологически распознаваемыми надписями), а скорее знаками в сово- купности с их значениями, или «символами». Будучи символами, имена распознаются только в контексте значимых предложений. Всякое имя «семантически просто» в том смысле, что его значение не зависит от значений его составных частей, даже если эти ча- сти в других контекстах имеют независимые самостоятельные значения. Так, например, символ «Битва» семантически прост в предложении «Битва началась», хотя он и содержит как составную часть слово «Бит», имеющее своё собственное значение в других смысло- вых контекстах. Конечно, можно приводить доводы против семантической простоты этого символа, например его можно анализировать дальше, говоря о действиях участвующих в битве людей и т. д. Этот пример показывает, что в естественном языке довольно сложно находить примеры Трактатовских имён. Оказывается, что даже кажущиеся простыми единичные термины типа «Буш», «Лондон» и т. п. не будут рассматриваться как «имена»

в соответствии со строгими требованиями Трактата, поскольку они не будут участвовать

в дальнейшем анализе. (С этого момента «имя» означает «Трактатовское имя», если не оговорено иное.)

Предметом разногласий является вопрос, использует ли Трактат термин «имя» толь-

ко по отношению к семантически простым символам, относящимся к отдельным объектам, или этот термин включает в себя семантически простые символы всех типов. Поскольку объекты всего лишь то, на что указывают имена, ответ на этот вопрос сводится к ответу

на другой вопрос: являются ли объекты единичными (отдельными), или они включают

в себя свойства и отношения? Первую точку зрения отстаивают помимо прочих Ирвин Копи (Copi 1958) и Элизабет Энскомб (Anscombe 1959, 108 ff ). Она поддерживается и Трактатом (2.0231): «[Материальные свойства] прежде всего даются суждениями, преж-

де всего возникают из взаимного расположения объектов». Это означает, что простые свойства не являются объектами, а скорее появляются в результате объединений объек- тов и придания им форм. Толкование Копи-Анскомб получает дальнейшее подтверждение

в Трактате 3.1432:


Мы не должны говорить, что «сложное выражение aRb означает, что “ a

и b находятся в отношении R”«, но мы должны говорить, «что фраза “ a и b

находятся в определённом отношении R” означает, что aRb».


Это говорит о том, что отношения не выражаются просто именами, а только именами, связанными определёнными отношениями.

Противоположная точка зрения, согласно которой имена включают в себя предикаты

и выражения, обозначающие отношения, отстаивается помимо прочих Эриком Стениусом,

а также Мерилом и Яако Хинтикками (Stenius, 1960, 61–69; Hintikka and Hintikka, 1986,

30–34). Она поддерживается отрывком из Записок 1915 года, в которых явно указано, что объекты включают свойства и отношения (NB, 61). Кроме того, она подкрепляется объяс- нением Витгенштейна Десмонду Ли (в 1930-1931 гг.) отрывка 2.01 из Трактата : «“Объ- екты” включают в себя отношения, суждение это не две вещи, связанные отношением.

“Вещь” и “Отношение” находятся на одном уровне» (LK, 120). Наконец, эта точка зре- ния неявно поддерживается следующим замечанием из Трактата : «В атомарных фактах объекты связаны друг с другом подобно звеньям цепи». Позднее Витгенштейн объяснил

это замечание Огдену так: «Нет ничего третьего, соединяющего эти звенья, они сами со- здают связь друг с другом» (LO, 23). Идея заключается в том, что объект, на который ссылается каждое имя, как сказал бы Фреге, «нуждается в насыщении», так что каждый объект играет равную роль в обеспечении единичности того атомарного факта, в кото- ром он возникает. Аналогично, каждое имя является в сходном смысле «ненасыщенным», играя равную роль в обеспечении единичности суждения, в котором оно появляется.

Эту идею можно развить следующим образом: в четырёхкомпонентном элементарном суждении «ABC D» мы можем понимать каждое имя как ненасыщенное в нескольких смыслах, или имеющее троичную «n-адичность». Эта модель элементарного суждения является зеркальным отражением модели Анскомб, поскольку в ней никакая из его компо- нент не указывает на отдельный объект. Достоинством этой модели является иллюстрация идеи Трактата, что мы не можем мыслить что-либо как имя вне контекста элементар- ного суждения (ср. 4.23), так как только в контексте данного элементарного суждения

n-адичность имени исчезает.

Подобно толкованию Анскомб-Копи, только что обрисованная точка зрения рассмат- ривает формы элементарных суждений как в корне отличающиеся от чего-либо нам знако- мого из обычной или даже Фрегевской грамматики. Таким образом, обе трактовки учиты- вают предупреждение Витгенштейна, данное Вайсману в 1929 г., что «логическая структу-

ра элементарных суждений не обязана иметь малейшее сходство с логической структурой

[неэлементарных] суждений (WWK, 42)». Вероятно, Витгенштейн, отклоняясь от этого,

всё же допускал, что может не быть сходства между видимыми или поверхностными формами неэлементарных суждений и формами элементарных суждений. В «Некоторых замечаниях о логической форме» (1929) он говорит: «Часто хочется спросить с априорной точки зрения: какие, тем не менее, возможны формы атомарных суждений? и ответить, что, например, субъектно-предикатные и суждения об отношениях, состоящие из двух или более компонент; затем, вероятно, суждения, связывающие предикаты и отношения друг

с другом, и т. д. Но это, я полагаю, просто игра слов» (Klagge and Nordman, 1993, 30). Та

же самая мысль содержится уже в самом Трактате в более сжатой форме: «Не может быть иерархии среди форм элементарных суждений. Мы можем предвидеть только то, что мы сами конструируем» (5.556). Возможно, это требование также удовлетворяется в каждом из только что обсуждённых толкований.


2. Лингвистический атомизм


Под «Лингвистическим атомизмом» мы будем понимать точку зрения, согласно кото-

рой анализ каждого суждения завершается суждением, все истинные компоненты которо-

го являются именами. Поразительно, что Трактат не содержит явных доводов в пользу лингвистического атомизма. Этот факт склонил некоторых комментаторов, например Пи- тера Саймонса (Peter Simons, 1992), к предположению, что позиция Витгенштейна здесь обусловлена скорее чистой интуицией, нежели какими-либо аргументами. И в самом деле, Витгенштейн приводит некоторые выводы на эту тему так, как будто они не нуждают-

ся в обосновании. В 4.221, например, он говорит: «^ Очевидно, что при анализе суждений

мы должны приходить к элементарным суждениям, состоящим из имён в их непосред- ственной связи» (Выделено автором.). Однако кое-какие основополагающие наблюдения

относительно Трактатовского понятия анализа позволят нам увидеть, почему Витген- штейн мог счесть очевидным, что анализ должен завершиться таким образом.


2.1. Ранние представления Витгенштейна об анализе


Одно замечание из ^ Философской Грамматики, написанной в 1936 г., проливает много света на то, как до этого Витгенштейн представлял процесс анализа:


Раньше я сам говорил о «полном анализе», и я часто верил в то, что филосо- фия должна обеспечить чёткое разделение суждений, с тем чтобы ясно увидеть все их связи и исключить любые возможности неверного толкования. Я гово- рил так, как будто имелось исчисление, в котором такое разделение могло быть возможно. Я неясно представлял себе что-то типа определения, которое Рассел дал для определённого артикля (PG, 211).


Одной из отличительных черт определения Рассела является то, что оно рассматривает выражение «x, такое что F x» как «неполный символ». Такие символы не имеют никакого значения сами по себе, но наполняются содержанием посредством контекстных определе- ний, которые имеют дело с контекстами, в которых они возникают (ср. PM, 66). Непол- ные символы, конечно, имеют значение, поскольку они дают систематический вклад в значения предложений, в которых они возникают (ср. Principles, Introduction, x). Но их особенность в том, что они дают этот вклад, не выражая собой составную часть суждения.

Определение Рассела выражается следующим образом (в целях прозрачности изложе- ния расселовские рамки опущены):


G(x : F x) = (∃x)((∀y)(F y ↔ y = x)&Gx) (ср. Russell 1905b; Russell 1990, 173) (1)

(x : F x) существует = (∃x)((∀y)(F y ↔ y = x)) (ср. Russell 1990, 174) (2)


Тот факт, что для существования используется отдельное определение, показывает, что Рассел рассматривает сам предикат «существует» как неполный символ, который должен быть устранён в пользу квантора существования.

Можно понять, почему Витгенштейн разглядел сходство между теорией определений

и своим собственным воображаемым «исчислением»: потому что из его замечаний в ^ Трак- тате или из других источников можно извлечь два в некоторой степени параллельных способа для исключения того, что он называл «членами, обозначающими комплексы»:


F [aRb] ⇔ F a & F b & aRb (3)

[aRb] существует ⇔ aRb (4)


Выражения (1)–(4) обладают тем общим свойством, что любое предложение, содержа- щее явную ссылку на отдельный объект, считается скорее ложным, чем не истинным и не ложным, и в таком случае этот объект должен считаться не существующим.

Первое контекстное определение Витгенштейна у нас под номером (3) встречается

в Notebooks 1914 г. (NB, 4), но на него также есть ссылка в Трактате :


Всякое утверждение о комплексах может быть посредством анализа раз- ложено на утверждения об их составных частях и на те суждения, которые полностью описывают комплексы (2.0201).

В формуле (3) утверждением «о составных частях [комплекса]» является F a & F b, в

то время как суждением, которое «полностью описывает» комплекс, является aRb. Если суждения, получаемые посредством применения (3) и (4), должны подвергнуться даль- нейшему анализу, то будет необходима двухэтапная процедура: во-первых, имена, возни- кающие явно в процессе анализа, в нашем случае это a и b нужно будет заменить символами, которые без сомнения являются элементами комплексов, например [cSd] и

[eF g]; во-вторых, контекстные определения (3) и (4) нужно будет применить снова, что-

бы исключить эти элементы. Если анализ будет однозначным, то каждому имени должен будет единственным образом соответствовать элемент какого-либо комплекса. Таким об- разом, программа анализа Витгенштейна, отсылая его к некому аналогу расселовской теории описаний, отсылает его также к аналогу расселовской «теории описаний обычных имён» (ср. Russell 1905a). Идея этого в том, что каждое имя, присутствующее в начале анализа, но отсутствующее в его конце, эквивалентно по значению некоторому однозначно определённому описанию.

Первое определение Витгенштейна, подобно расселовскому, строго говоря, нуждается

в способе указания рамок его применения, так как иначе было бы неясно, как применить анализ в том случае, если каждое вхождение F заменить, скажем, символом ¬G. В такой ситуации возник бы вопрос, преобразуется ли формула (3) в формулу


¬G[aRb] = ¬Ga & ¬Gb & aRb, (5)


в которой элемент комплекса имеет широкие рамки по отношению к оператору отрицания, или же формула (3) станет такой:


¬G[aRb] = ¬[Ga & Gb & aRb], (6)


в ней элемент комплекса имеет узкие рамки. Подозревают, что стремлением Витгенштей-

на, вероятнее всего, было следовать соглашению Рассела трактовать логический оператор как имеющий узкие рамки применения, если иное специально не оговорено (ср. PM, 172).

Определение (3) имеет очевидные недостатки. В то время как оно может работать для таких предикатов, как «x находится в Англии», оно терпит неудачу для некоторых других, например «x длиннее трёх футов» и «x весит в точности четыре фунта». Эта проблема едва ли могла ускользнуть от Витгенштейна; так что кажется вероятным, что он рассмат- ривал свои предложения просто как пробные иллюстрации, открытые для дополнений и поправок.

Несмотря на то что второе контекстное определение Витгенштейна у нас под но- мером (4) не встречается в Трактате, оно неявно выражено замечанием из Записок о Логике, которое, по-видимому, предвосхищает 2.0201:


Всякое суждение, которое имеет отношение к комплексу, может быть по- средством анализа переведено в суждение о его составных частях и . . . в суж- дение, которое полностью описывает комплекс; т. е. такое суждение, которое эквивалентно утверждению о существовании комплекса (NB, 93, выделено автором).


Поскольку суждение, которое «полностью описывает комплекс [aRb]», это всего лишь суждение aRb; проясняющее дополнение Витгенштейна эквивалентно утверждению, что суждение «aRb» эквивалентно суждению «[aRb] существует». А эта эквивалентность

и есть наша формула (4).

В таком случае оказывается, что существование определяется только в контекстах, в которых оно утверждается о комплексах. Витгенштейновская точка зрения тем самым отражает расселовскую, воплощая ту идею, что нет смысла говорить о существовании простых объектов (ср. PM, 174-175). Вот почему Витгенштейн вынужден был позднее рас- сматривать свои «объекты» как «то, для чего нет ни существования, ни несуществования».

По-видимому, его мнение таково: если a Трактатовское имя, то произнося бессмыслен- ную фразу «a существует», мы пытаемся высказать то, что, строго говоря, будет показано тем фактом, что конечный анализ некоторого суждения содержит a (ср. 5.535). Но, конеч-

но, Трактат не всегда говорит строго. В самом деле, то, что считается окончательным выводом из Трактатовского так называемого «Аргумента в пользу субстанции» (2.021–

2.0211), само пытается сказать нечто, что может быть только показано, поскольку оно утверждает существование объектов. Острота напряжения здесь только отчасти искажа- ется косвенной манерой, в которой сформулирован вывод. Вместо того чтобы доказывать существование объектов, Трактат доказывает тезис «В мире есть субстанция». Одна-

ко, так как «объекты составляют мировую субстанцию» (2.021) и так как субстанция

это то, что существует независимо от того, существуют объекты или нет (2.024), это равносильно тому, что объекты существуют. Так что, по-видимому, Витгенштейновское доказательство существование субстанции должно рассматриваться как часть лестницы, которую мы должны отбросить (6.54). Уяснив этот вопрос, мы его оставим в стороне как второстепенный по отношению к нашим основным интересам.

Наиболее очевидное сходство между двумя обсуждаемыми типами определений в том, что каждое стремится предусмотреть исключение семантически сложных выражений. Наиболее очевидное различие заключается в факте, что определения Витгенштейна на- правлены на исключение не определённых описаний, а выражения «[aRb]», которое, судя

по замечаниям в «Notebooks», должно читаться так: «a находится в отношении R с b» (NB, 48). (Это толкование, вероятно, выводится из Расселовских примеров комплексов в Principia Mathematica, которые включают помимо «a находится в отношении R с b» вы- ражения «a имеет качество q» и «a, b, c находятся в отношении S» (PM, 44).) Можно поинтересоваться, почему вообще должно быть такое различие. Почему бы нам не рас- сматривать конкретное выражение «a находится в отношении R с b» как определённое описание, как, скажем, выражение «комплекс, состоящий из a и b, объединённых так, что aRb»? Тогда это описание могло бы быть исключено посредством применения Тракта- товской собственной версии теории дескрипций:


F есть G ↔ ∃x(F x&Gx)&¬(∃x, y)(F x&F y)


(ср. 5.5321). Здесь отличие переменных друг от друга заменяет знак неравенства «=« (ср.

5.53).

Поскольку Витгенштейн не принял эту уловку, кажется правдоподобным, что он рас- сматривал предикат «x это комплекс, состоящий из a и b, объединённых так, что aRb» как бессмысленный из-за того, что он содержит неисключаемые вхождения псевдопоня- тий «комплекс», «объединение» и «состав». Только первое из этих понятий присутствует

в его списке псевдопонятий в Трактате (4.1272), но там не отмечено, что этот список является исчерпывающим.

Ещё в одном отношении аналитические предложения Витгенштейна отличаются от Расселовских. Второе определение Рассела наше (2) обладает эффектом переноса бремени указания онтологического обязательства со слова «существует» на квантор су- ществования. В определении Витгенштейна, напротив, ни один элемент словаря не ис-

пользуется для указания онтологического обязательства. Это обязательство указывается только после окончательного применения определения полнотой значений имён в пол- ностью проанализированном суждении или, более точно, тем фактом, что определённые символы являются именами (ср. 5.535). В некотором роде парадоксальным следствием из этого является возможность утверждать предложение типа «[aRb] существует» без про- явления каких-либо онтологических обязательств по отношению к комплексу [aRb] (ср. EPB, 121). Это показывает, что две теории освобождают утверждающего от онтологиче- ских обязательств существенно различных типов. В случае Рассела анализ наше (2) перемещает обязательство на видимую составляющую суждения «обозначающее по- нятие», выраженное фразой «(конкретное) F », но он не переносит это обязательство на само F . Для Витгенштейна, напротив, анализ показывает, что утверждающий никогда онтологически не отсылался к комплексу [aRb], произнося «[aRb] существует».

Расселовское представление об анализе, относящееся ко времени его теории дескрип- ций, 1905 г. относительно ясно: анализ включает в себя сопоставление одному пред- ложению другого, которое более чётко выражает ровно то же Расселовское суждение. Анализируемые предложения (analysans) считаются более точными, чем результаты их анализа (analysandum), поскольку первые свободны от некоторых явных онтологических обязательств последних. Ко времени выхода в свет работы Principia Mathematica, однако,

это относительно прозрачное представление об анализе стало непригодным. Очистив свою онтологию от суждений в 1910 г., Рассел не мог больше взывать к той идее, что анали- зируемые утверждения и результаты их анализа выражают одно и то же суждение. Он теперь принял «теорию выводов, включающую множественные отношения», согласно ко- торой вывод о том, что, например, Отелло любит Дездемону, уже не является, как Рассел полагал ранее, двусторонним отношением между делающим этот вывод умом и суждени-

ем ^ Отелло любит Дездемону, а является недвусторонним или, в терминологии Рассела, «множественным» отношением, элементами которого служат делающий вывод ум и те эле- менты, которые прежде рассматривались как составные части суждения Отелло любит Дездемону (Russell 1994, 155). После 1910 г. Рассел мог сказать, что некто, произносящий анализируемое предложение (в данном контексте), гарантированно сделает тот же вывод, что и другой некто, произносящий предложение, являющееся результатом анализа перво-

го предложения (в том же самом контексте), но теперь уже Рассел не мог это обосновать тем, что эти два предложения выражают одно и то же суждение.

Дальнейший отход от раннего относительно прозрачного представления об анализе вызван разрешением Расселом теоретико-множественной версии его парадокса. Решение включает в себя анализ предложения, произнесение которого не может выражать никакого вывода. Есть доводы, что предложение «{x : ϕ(x)} ε {x : ϕ(x)}» бессмысленно, посколь-

ку контекстные определения для исключения элементов, обозначающих класс, приводят к предложению, которое само по себе бессмысленно согласно теории типов (PM, 76). Тогда

в Principia нет вполне ясной модели того, что сохраняется в анализе. Лучшее, что мы можем сказать, Расселовские контекстные определения имеют ту особенность, что про- изнесение анализируемого предложения гарантированно выражает тот же вывод, что и предложение, являющееся результатом анализа, если последнее вообще выражает какой- либо вывод.

Некоторые неясные пункты представления об анализе, введённого Расселовским от- вержением суждений, наследованы Витгенштейном, который подобным образом отверга-

ет всякую онтологию туманных сущностей, выражаемых предложениями. В Трактате

суждение (Satz) это «пропозициональный знак в его проекционном отношении к миру»

(3.12). Последнее позволяет суждению представляться как если бы любое различие между знаками было достаточно для различия между суждениями; в случае чего анализируемые утверждения и результаты их анализа могли бы в лучшем случае быть различными суж- дениями с одинаковыми условиями истинности.

Теперь достаточно сказано для того, чтобы сделать возможным рассмотрение причин, почему Витгенштейн считал лингвистический атомизм «очевидным». Поскольку моделью для Трактатовского анализа является замещение видимых имён (по-видимому) соответ- ствующими «членами, обозначающими комплексы» вместе с их устраняющей способно- стью, отсюда тривиально следует, что конечный этап анализа, если таковой есть, не будет содержать «членов, обозначающих комплексы». Также он не будет содержать никаких выражений, которые могут быть заменены членами, обозначающими комплексы.

Более того, Витгенштейн считает очевидным, что анализ всякого суждения действи- тельно завершится. Предлагаемая им причина для того, почему анализ не может продол- жаться вечно, заключается в том, что смысл суждения извлекается из его анализа. Вот как сказано в Трактате (3.261): «Каждый определённый знак [что-то] значит посредством тех знаков, через которые он определён» (ср. NB, 46; PT 3.20102). Отсюда следует, что никакое суждение не может иметь бесконечный анализ, так как иначе никогда не будет по- стигнут его смысл. Таким образом, анализ должен завершиться суждениями, лишёнными

неполных символов.

Очевидность приведённого выше по меньшей мере правдоподобна, но, к сожалению, из этого не следует, что конечный анализ языка будет лишён сложных символов. Проблема заключается в том, что всё сказанное нами выше допускает, что полностью проанализиро- ванное суждение может содержать один или более сложный символ, который имеет своё собственное значение. Ясно тогда, что Витгенштейн предполагал, что все настоящие зна- чащие выражения должны быть семантически простыми. Но почему должно быть так? Намёк на ответ содержится в Трактате (3.3) в предложении, излагающем собственную версию Витгенштейна принципа контекста Фреге: «Только суждение имеет смысл; только

в контекте суждения имя имеет значение» (3.3). Сопоставление этих двух утверждений наводит на мысль о том, что принцип контекста привлечён как основа для отвержения смыслов <sub-sentential> выражений. Но только как он доставляет такую основу далеко

не ясно.


3. Метафизический атомизм


Под «Метафизическим атомизмом» мы будем понимать точку зрения, согласно кото- рой семантически простые символы, входящие в конечный анализ суждений, относятся

к простым объектам. ^ Трактат не содержит явных аргументов в пользу этого тезиса,

но, как мы увидим, необходимые доводы обнаруживаются при внимательном изучении знаменитого «Аргумента в пользу субстанции» (2.0211-2):


2.0211. Если бы в мире не было субстанции, то наличие смысла у какого- либо суждения зависело бы от того, является ли истинным некоторое другое суждение.


2.0212. Тогда было бы невозможным составить картину мира (истинную или ложную).

Чтобы понять, за что именно идёт борьба в этом аргументе, нужно принять во вни- мание исторические резонансы, связанные с обращением Витгенштейна к понятию «суб- станции».


3.1. Объекты как мировая субстанция


Трактатовское понятие субстанции является модальной аналогией Кантовского вре- менного понятия. В то время как для Канта субстанция это то, что существует во все времена, для Витгенштейна это то, что, образно говоря, «удерживается» в «простран- стве» возможных миров. Менее метафорично, Трактатовская субстанция это то, что существует по отношению к любому возможному миру. Для Канта сказать, что субстан- ция есть, означает сказать, что имеется некий материал, такой что всякое изменение существования (т. е. появление или исчезновение) является его деформацией или пере- стройкой. Аналогично, для Витгенштейна сказать, что субстанция есть, означает сказать, что имеются некоторые вещи, такие что все «изменения существования» в метафоричном переходе из одного мира в другой являются перераспределениями этих вещей. Измене- нию существования подвергаются атомарные факты (взаимные расположения объектов): какой-либо атомарный факт существует по отношению к одному миру, но не существует

по отношению к другому. При этих изменениях существования как раз объекты в смысле Трактата продолжают существовать и перераспределяются. Отсюда следует, что объек- ты, которые «составляют мировую субстанцию» (2.021), с необходимостью существуют. Трактат сжимает всю эту метафоричную аналогию в одно замечание: «объект нечто постоянное, существующее [das Bestehende ]; взаимное расположение нечто меняющееся

[das Wechselnde ]» (2.0271). Следует отметить, что слово «^ Wechsel» использовалось Кан- том в точности для понятия изменения существования в противоположность деформации (Critique, A 187/B230). (Возможно, Витгенштейн не прочитал Critique к тому моменту, когда всё это повлияло на его толкование, но есть основания полагать, что он прочитал Prolegomena, где слово «Wechsel» тоже намеренно использовалось для изменения суще- ствования. Более подробно см. Proops 2004.)

Трактатовские объекты это то, что любой воображаемый мир имеет общего с реаль- ным миром (2.022). Соответственно, они составляют «постоянную форму» мира (2.022-3): свойства всякого возможного мира определяются объектами, потому что все возможные атомарные факты являются конфигурациями объектов. (По поводу Витгенштейновских представлений о возможности: понятие «внешнего» Трактатовского объекта такого, который просто возможен, невразумительно: всё, что возможно, является, вероятно, таковым.) Различные существующие атомарные факты составляют «содержание» мира.

Но объекты тоже являются содержанием атомарных фактов, и «форма» такого факта

это способ взаимного расположения составляющих его объектов. Отсюда следует, что суб- станция вся совокупность объектов является «и формой, и содержанием» (2.024-5). (Подробности об этой интерпретации субстанции можно найти в Proops 2004).


3.2. Аргумент в пользу субстанции


Как мы видели, непосредственная цель аргумента в пользу субстанции установить, что есть некоторые вещи, которые с необходимостью существуют. В контексте Трактатов- ского предположения о том, что существование чего-либо сложного может не выводиться

из его разложения, получается, что есть простые объекты (2.021). Хотя аргумент пред- ставлен как двухшаговый modus tollens, его удобно переформулировать как reductio ad

absurdum (доведение до абсурда) (нижеследующая интерпретация аргумента это сжа- тая версия интерпретации, приведённой в Proops 2004):

Предположим, что

[1] Субстанции нет (то есть ничто не существует в любом возможном мире).

Тогда

[2] Всё существует условно.

Но тогда

[3] Наличие смысла у какого-либо суждения зависит от того, является ли истинным неко- торое другое суждение.

Поэтому

[4] Мы не можем составлять картины мира (истинные или ложные).

Но

[5] Мы можем составлять такие картины.

Противоречие. Значит,

[6] Имеется субстанция (то есть некоторые вещи существуют в любом возможном мире).

Наше [5] допущение, вызывающее больше всего сомнений. Оно попросту означает, что мы можем создавать осмысленные суждения. Вывод утверждения [3] из утверждения

[2] может быть оправдан следующими соображениями. С учётом того, что Витгенштейн в

^ Заметках о логике (NB, 99) приравнивает наличие полюсов истинности к наличию смыс-

ла, разумно предположить, что для какого-либо суждения «иметь смысл» по отношению

к отдельному миру означает иметь истинное значение по отношению к этому миру. Те- перь предположим, что всё существует условно. Тогда, в частности, объекты, на которые указывают семантически простые символы в полностью проанализированном предложе- нии, будут существовать условно. Предположим, в качестве исходного допущения, что условных простых объектов нет. (Ниже будет показано, что это предположение правдопо- добно вытекает из определённых Трактатовских допущений.) Тогда упомянутые выше объекты, на которые указывают семантически простые символы, будут сложными. Но тогда любое такое предложение будет содержать семантически простой символ, который

ни на что не указывает по отношению к некоторому возможному миру, а именно миру, в котором значимый комплекс не существует. Если мы предположим, что какое-либо пред- ложение, содержащее ни на что не указывающий семантически простой член, не является

ни истинным, ни ложным (а мы это предполагаем), то возможность оценки любого такого предложения как истинного или ложного будет зависеть от истинности некоторого дру- гого предложения, а именно предложения, утверждающего, что составляющие значимого комплекса скомпонованы тем способом, который необходим и достаточен для его суще- ствования. Отсюда следует, что если всё существует условно, то осмысленность всякого предложения будет зависеть от истинности некоторого другого предложения.

Шаг от [3] к [4] осуществляется следующим образом. Предположим, что «осмыслен- ность» любого предложения (т. е. в нашем понимании возможность утверждать про него одно из двух: истинность либо ложность) зависит (в том смысле, как только что было описано) от того, является ли некоторое другое предложение истинным. Тогда всякое предложение будет иметь «неопределённый смысл» в том смысле, что про него нельзя будет утверждать ни истинность, ни ложность по крайней мере в одном из возможных миров. Но неопределённый смысл вообще не является смыслом, поскольку суждение по своей природе «простирается во всём логическом пространстве» (3.42) (т. е. это двузначная функция по отношению к каждому возможному миру). Так что если бы «осмысленность»

(т. е. двузначность) каждого предложения зависела от истинности другого предложения,

то никакое предложение не имело бы определённого смысла и поэтому никакое предложе- ние не имело бы смысла. В этом случае мы не смогли бы создавать осмысленных суждений

(т. е. «составлять картины мира, истинные или ложные»).

Одна кажущаяся трудность, связанная с воссозданным нами доказательством, заклю- чается в том, что оно противоречит Трактату 3.24, где ясно указано, что если бы сложная сущность A не существовала, то суждение «F [A]» было бы скорее ложным, чем «бессмыс- ленным», как того требует доказательство. Но эта трудность только кажущаяся. Она только показывает, что 3.24 принадлежит теории, которая предполагает, что в мире дей- ствительно есть субстанция. Основываясь на этом предположении, Витгенштейн может сказать, что, когда встречается кажущееся имя, ссылающееся на комплекс, это происхо- дит только потому, что оно не является в итоге настоящим именем, и Витгенштейн это говорит. Но основываясь на предположении, что в мире нет субстанции, так что всё яв- ляется сложным, Витгенштейн уже не может это сказать. Потому что теперь он обязан допустить, что семантически простые символы, входящие в конечный анализ некоторого утверждения, всё же указывают на комплексы. Таким образом, в контексте предположе- ния, что всякое суждение имеет конечный анализ, предположение [1] аргумента в пользу субстанции влечёт за собой ложность пункта 3.24. Но так как 3.24 предполагается ложным только в контексте допущения [1], то это допущение Витгенштейн может отстаивать. (Это решение для устранения кажущейся сложности в приведённом доказательстве восходит,

по существу, к Дэвиду Пирсу (см. Pears 1987, 78).

Чтобы завершить доказательство, остаётся только показать, что Трактатовские до- пущения, не относящиеся к аргументу в пользу субстанции, исключают условные простые объекты. Предположим, что a условный простой объект. Тогда выражение «a существу- ет» должно быть условным суждением. Но оно не может быть элементарным суждением, потому что оно следует из любого элементарного суждения, содержащего a, а элементар- ные суждения логически независимы (4.211). Значит, суждение «a существует» должно быть неэлементарным и тем самым должно допускать дальнейший анализ. Но всё же мо- жет п