Реферат: Онтология в современной философии

Онтология в современной философии.


В современной европейской философии проблема философии по-прежнему остается фундаментальной, как и во всей предшествующей истории философии. Занимаясь ею, поисками бытия, философия, как и прежде, отстаивает свое отличие от науки, религии, искусства, обнаруживая уникальный и своеобразный предмет своих исследований, не сводимый ни к знанию, ни к вере, адекватно не открывающийся ни в рациональных абстракциях, ни в мистической интуиции. Занимаясь бытием, философия выявляет своеобразный характер такого мышления, в котором бытие может для нас «открыться».

В современной философии, помимо общего подхода к бытию, некоторые мыслители выделяют различные виды и манифестации бытия: бытие окружающего нас предметного мира, бытие человека, бытие сознания, социальное бытие, бытие как трансценденция.


^ Метафизика и онтология.


Метафизика - наука о сверхчувственных принципах и началах бытия. Во всех областях знания есть метафизические проблемы.

Онтология - учение о бытии как таковом. Иногда онтологию отождествляют с метафизикой, но чаще всего ее рассматривают как основополагающую часть, как метафизику бытия. Впервые этот термин стал употреблять Х. Вольф.

Со времен античности в философии различают бытие и сущее. Сущее - совокупность окружающих вещей. Но среди многообразия вещей можно найти то, что является общим для всех, такой «нейтральный» признак всего, заключающийся в том, что мир вообще существует. Это выражено в понятии «бытие».

Бытие - последнее, о чем допустимо спрашивать, но оно не может быть определено традиционным способом. Все исторически дававшиеся определения бытия были мнимы. В любой проблеме, в первую очередь это касается духа, сознания, материи, есть что-то последнее, что само не может быть определено.

Бытие - это чистое существование, не имеющее причины, бытие - причины самого себя, самодостаточное, ни к чему не сводимое, ни из чего не выводимое. Это - действительность в полном смысле слова, ибо все остальное, имеющее внешние причины, - не в полном смысле слова действительность, не в полном смысле слова существует. Поскольку бытие открывается только человеку и только через его мышления, то попытка постижения бытия есть попытка приобщиться к истинному существованию, обретение самобытности, свободы.

Начиная с древности, одни философы считали, как показывает в своей книге А.Л. Доброхотов, что бытие открывает подлинный мир сущностей и является окном, позволяющим взглянуть из мира явлений на действительность. Другие полагали, что бытие - пустое понятие, результат лингвистических недоразумений, позволяющее увидеть отраженные структуры разума. Первые делились на отождествляющих бытие с тем или иным видом сущностей и на различающих чистое существование и причастные ему сущности. Вторые - на тех, кто замещал «пустые» построения мышления о бытии позитивным содержанием наук, и тех, кто пытался перевести онтологию на язык этико-антропологической проблематики.

Обращаясь к проблемам бытия, мы начинаем дышать чистым воздухом философии, заниматься тем, что, собственно, и есть философия как таковая. Все остальные философские проблемы имеют смысл и значимость постольку, поскольку на них падает отблеск бытия. По большому счету, совершенно не важно, что это за проблемы. Философию, в отличие от науки, вообще не интересует «что» говорить о мире, главное, «как» говорить. Есть особый способ разговора, в котором только и возникает бытие. Бытие, по Хайдеггеру, есть особый способ разговора о нем. В философии много проблем, не имеющих отношения к бытию, можно даже сказать, что это и нефилософские проблемы. Подобным образом Н.А. Бердяев рассуждал о личности: в личности, по его мнению, есть много наследственного, родового, социального, национального, но это все неличное в личности. Или другая аналогия, с искусством: там ведь неважно, что изображать, в живописи или в поэзии, важно как это сделать. Искусство начинается там, где оно занимается самим собой: в кинематографе не важно, что изображать, важно, чтобы это было кино, а не театр, имело свой язык, отражающий специфическую реальность; живопись есть там, где начинают интересоваться цветам, а не сюжетом и т.д. Так же и философия начинается там, где пытаются философствовать, осмысливать бытие и высказывать нечто по этому поводу. И только тогда есть философия. Все остальное, изучаемое ею, - прикладные проблемы.

Философия, писал Х. Ортега-и-Гассет, возникает не по причине полезности и не из беспричинного каприза. Она есть охота за единым, т.е. за бытием. Почему, спрашивает он, мы не довольствуемся тем, что нам открывается в мире без всякой философии, тем, что уже есть и находится перед нами? Да потому, что все существующее и данное нам - это в сущности только кусок, осколок, фрагмент, обрубок. Нельзя не заметить, не почувствовать его изъяна. В любой вещи мы обнаруживаем, что это только часть, обнаруживаем глубокий след излома, видим рубец его онтологического увечья. Даже если брать не предмет, а материю, которая, кажется, служит основой всего, то и тут возникает подозрение, что она несамодостаточна, что она не может сама положить начало своему существованию. Этим она обязана какой-то другой силе. Видя летящую стрелу, я не могу не вспомнить о пославшей ее руке. То же происходит с реальностью внутри нас: в каждый момент мы видим лишь ничтожную часть нашего внутреннего бытия, не видя нашего полного настоящего Я, которое скрыто от нас. Даже мир в целом, совокупность того, что нам дано, является лишь колоссальным фрагментом. Мир провозглашает свое небытие, кричит о том, чего ему недостает, и вынуждает нас философствовать.

Философствовать - значит искать целостность мира, искать нечто, не являющее тем, что нам дано. Вот главная философская проблема, неизбежно возникающая перед разумом.

Еще один подход к пониманию бытия можно выявить, анализируя философию Декарта. Бытие - это особый способ говорения о нем. Всем известна фраза Декарта «Я мыслю, следовательно, существую», и ход рассуждений, который привел его к этому выводу. Декарт говорит о когитальном, т.е. в данном случае о «чистом» мышлении. Потом оно стало называться трансцендентальным. Есть мышление о чем-то и ни о чем. Мышление о чем-то - это в самом общем виде всегда представление. Декарт говорил, что когда мы мыслим наглядно, это еще не мышление. Чистое мышление - это мышление о себе самом , мысль мыслит самое себя. Иначе говоря, мысля таким образом, я как бы нахожусь в стихии мысли и только поэтому затем могу мыслить о конкретных вещах. Как позднее скажет Хайдеггер, для того, чтобы что-то сказать, я должен сначала слышать и слушать ту тишину в себе, из которой рождается слова. Поэтому подлинная речь - это сказание, а не болтовня. Только тогда, когда я способен таким образом мыслить, - воспринимая какие-либо вещи, думать о своем восприятии, о том, как я вижу и почему, не просто знать что-то, но и понимать, слышать внутри себя мелодию как чистый звук, - только тогда я существую, нахожусь в бытие.

В отличие от окружающего мира, бытие - это то, что требует понимания, и что становится, держится в просвете, проблеске понимания. Бытие - это не вид или разновидность предметов, не общее понятие класса предметов, бытие - это бытие существующего. Если брать бытие - это то, что ожидает видения бытия или понимания его.


^ Кризис в философии и «онтологический поворот» в начале XX века.


Н. А. Бердяев - самый популярный русский философ XX века. В его работах начала века впервые после десятилетий господства гносеологизма были подняты проблемы онтологии, ему первому удалось огромное влияние неокантианства на философскую мысль. Смысл кризиса всей современной философии, писал Бердяев в своей программной работе «Философия свободы» (1911), - в возврате к бытию и к живому опыту, в преодолении всех искусственных и болезненных перегородок между субъектом и объектом. Должна быть создана новая философия тождества, по духу родственная шеллинговской , но обогащенная новыми завоеваниями. В известном смысле это будет возвращение к философскому примитивизму , к некоторым сторонам древней досократической философии, но на почве высшей сознательности, а не наивности. Необходимо восстановить и утверждать реалистическое понимание процесса познания, которое, по Бердяеву, можно выразить в следующих тезисах:

Опыт есть сама жизнь во всей ее полноте и со всеми ее бесконечными возможностями.

Мышление есть само бытие; объект знания присутствует в знании своей действительностью; знание есть само бытие.

Гносеология обычно формулирует свою проблему как отношение мышления к бытию, познающего субъекта к познаваемому объекту. И в такой постановке проблемы субъект оторван от объекта, мышление отвлечено от жизни бытия. Но под этим скрывается более жизненная и изначальная проблема: отношение бытия к бытию, одной из функции жизни к другим функциям. Субъект, мышления, по мнению Бердяева, вторичные продукты рационалистической рефлексии, предпосылки вполне догматические. Первоначально непосредственно даны бытие, живая действительность и отношения внутри этой действительности, а не отношения к ней чего-то, вне ее лежащего. Никакого субъекта и мышления вне действительности, вне бытия нет. На такую позицию и встать нельзя, это пустота, фикция. Этим, конечно, не отрицается, что в самой действительности мышления и познание играют большую роль. Но не должна ли быть всякая гносеология, спрашивает Бердяева, сознательно онтологической, т.е. исходить от бытия и от того, что в нем первоначально дано, а не из субъекта и того, что в нем дано вторично.


^ Органические и критические эпохи.


По мнению Бердяева, есть эпохи органические и эпохи критические. В критические эпохи пишут преимущественно о чем-то, в органические - что-то. Сейчас, считает Бердяев, думают о чем-то, пишут о чем-то, но были времена, когда думали и писали что-то. Мало кто дерзает писать что-то свое, не в смысле особой оригинальности, а непосредственного обнаружения жизни, как это было у Августина, у мистиков, у прежних философов. Великое значение Ницше для нашей эпохи, считал Бердяев,, состояло в том, что он неслыханной смелостью решился сказать что-то. Он нарушил этикет критической эпохи, пренебрег приличиями научного века, был самой жизнью, криком ее глубин. А в настоящее время считают прилично говорить лишь о чем-то, допускают лишь обязательную науку о чем-то в царстве безвольного скептицизма, расслабленного безверия. Субъект и объект болезненно расщепились, и исчезло «что-то» - (ноумен), осталось лишь «о чем-то» - (феномен).

Могу сказать, писал Бердяев, что наша эпоха оскудела гениями. Нужен огромный творческий дар, чтобы сказать что-то, сказать же о чем-то можно и при гораздо более скромных дарованиях. На самом деле эпоха просто страдает волей к бездарности, в этой атмосфере чахнут все дарования.

Все признают, что философия переживает тяжелый кризис, что мысль зашла в тупик, что наступила эпоха эпигонства и упадка. Но на ряду с этим возрождается и интерес к философским проблемам, с новой силой ощущается потребность в философском пересмотре основ миросозерцания.

Вся новей шая философия явно обнаружила роковое бессилие познать бытие, соединить с бытием познающего субъекта. Даже больше: философия пришла к упразднению бытия, повергла познающего в царство призраков. Было утеряно реалистическое чувство бытия и реалистических отношений к бытию. Болезнь современной философии, делает вывод Бердяев, - болезнь питания. Утеряны источники питания, и потому философская мысль стала худосочной, бессильной соединится с тайной бытия. Философия не может питаться из себя, не может быть отвлеченной. Не может она питаться и одной наукой.

Выход из кризиса философии - отыскания питания, соеденение с истоками и корнями. Древнейшее питание философии - это питание религиозное. Философия, как и всякое познание, была функцией жизни, а жизнь органически религиозна. На этом основывалась философская мудрость Героклита и Пифагора. Вся новая философия, начиная с Декарта и кончая неокантианством, отрицает необходимость посвящения и приобщения для стяжания знания, гнозиса, и потому тайны бытия и тайны жизни для философии закрываются. «Религия может обойтись без философии, источники ее абсолютны и самодовлеющи, но философия не может обойтись без религии, религия ей нужна, как пища, как источник живой воды. Религия есть жизненная основа философии, религия питает философию реальным бытием».

Религия и мистика суть корень философии, ее жизненная основа. Однако «роковым заблуждением было думать, что кризис современной философии и грех современной гносеологии могут быть преодолены новой философией и гносеологией. Преодолеть их может лишь новая жизнь, новый опыт. Иначе мы не выйдем из рационалистического прочного круга».

Рационалистические направления, отражающие разорванность и рассеченность человеческого духа и человеческой культуры, разъединяют субъект и объект. Эта утерянная связь должна быть не наивно, как это делали греки, а сознательно восстановлена. Природа субъекта и природа объекта тождественны, сотканы из одного и того же божественного материала. Задача, перед которой ныне стоит онтология, есть восстановление бытия в его правах и раскрытие путей к бытию. Весь путь разрыва с бытием уже пройден и в самых тонких продуктах критицизма привел к окончательному упразднению бытия.


^ Два разума.


Два разума, согласно Бердяеву, проходят через всю человеческую жизнь - разум малый и разум большой. Их взаимоотношение и составляет основную проблему философии. Это взаимоотношение лежит на дне всякой гносеологии, хотя оно ею и не осознавалось бы. О вечном выражении борьбы этих разумов говорил апостол Павел: «Будьте безумными, чтобы быть мудрыми», «Мудрость мира сего есть безумие перед Богом». Это и значит, что «безумие», отречение от малого разума есть стяжание себе большого разума, а в мудрости мира сего, в торжестве малого разума отсутствует большой разум, который есть «безумие» перед Богом. Есть ограниченный разум, разум рационалистов, и есть разум божественный, разум мистиков и святых. Величайшие философы, христианские и языческие, те, для которых философия была священной, признавали существование высшего божественного разума - Логоса, в котором субъект и объект тождественны, и открывали действие Логоса в человеке.

В знании Логос, большой разум, смысл и солнце мира, является творческим, созидающим ценности фактором. Деятельность Логоса осмысливает и просветляет бытие, в связи с чем в знании совершается не пассивное отображение, а активное овладение. Знание есть жизнь самого бытия, и потому в самом бытии происходит то, что происходит в знании, так как в объекте и субъекте, в мышлении и в бытии существует один и тот же разум. Разум - это цельный дух в мире и человеке. Знание потому есть ценность, что в нем бытие возвращается к первоисточнику, т.е. побеждает безумие хаотического распада.

Бердяев был одним из тех мыслителей, которые создавали «органическую эпоху» философии XX веке. В его работах мы видим, говоря его же словами, «непосредственное обнаружение жизни», его творческая мысль никогда не удовлетворялась писаниями о «чем-то» и всегда стремилась запечатлеть «что=то», и выразить в словах неуловимый лик бытия. Многих возмущал и возмущает язык Бердяева, а некоторые современные строгие критики и не считают Бердяева настоящим мыслителем. На это им можно было ответить словами Франка о том, что Бердяев совсем не «философ», если под философией разуметь построение систематического и объективно обоснованного мировоззрения. Но он несомненно настоящий мыслитель; у него всегда было множество оригинальных идей, он был способен смотреть на вещи со своей собственной точки зрения, он обладал редкими свойствами правдолюбия и внутренней независимости, вне которых невозможно подлинно духовное творчество.

В заключении надо отметить, что в более поздних работах Бердяев отказался от трактовки бытия и от той онтологической проблематики, которую он разрабатывал в «Философии свободы». В «Опыте эсхатологической метафизики» он пишет о том, что чистое бытие есть абстракция, порождение человеческой мысли, которая гонится за своим собственным порождением. Онтология не может признать высшею ценность личности, личность оказывается средством, орудием универсального-общего. «Жизнь», согласно Бердяеву, лучшее слово, чем «бытие».

Несомненна эволюция его взглядов на проблему бытия, но представляется, что яркое, эмоциональное, интуитивное постижение бытия в «Философии свободы» было гораздо более глубоким проникновением в суть проблемы, чем его более поздние аналитические и строгие изыскания.


^ Метафизика бытия Франка.


С.Л. Франк - самый глубокий и самый значительный русский философ. Проблемы бытия, поднятые в его работах еще в начале века, оказали большое влияние на формирование онтологической традиции, взглядов Н. Гартмана и целого ряда других западных и русских философов.

В своей ранней работе «Предмет знания» Франк писал, что сознание объемлет все бытие и за пределами мыслимого невозможно допустить, мыслить что-либо еще.

Отсюда Франк делает важный вывод: «Под бытие «вне сознания» или «независимо от нас» мы можем разуметь только бытие, которое, входя в состав сознания во втором смысле, находится за пределами сознания в первом смысле - реальность, которая у нас «имеется», не совпадающая с потоком актуально переживаемого и не объемлемая им».

Далее Франк делает второй вывод: то, что называется «большим сознанием», совсем не есть сознание.

Метафизика как усилие постигнуть самые общие и основоположные связи бытия производит на нас впечатление проникновения в глубину, раскрытия таинственного нутра реальности. Во всяком случае речь идет о познании такого слоя реальности, который непосредственно остается скрытым для нашего познающего взора, о непостижимом или скрытом от нас слоя бытия. По этому поводу Франк делает следующий важный вывод: всякая вещь или всякое существо в мире есть нечто большее и иное, чем все, чем все, что мы о нем знаем и за что его принимаем. Более того, оно есть нечто большее и иное, чем все, что мы можем когда-либо о нем узнать, а то, что оно есть подлинно в своей глубине и полноте, остается для нас непостижимым. Лучше всего, говорит Франк , об этом могут нам поведать поэты, и нет поэта, который бы не исходил именно из такого восприятия бытия, ибо быть поэтом и значит выразить в словах и дать почувствовать непостижимое и несказанное.

Франк очень точно и последовательно проводит анализ проблемы бытия, не только не нарушая нигде великую традицию апофатической теологии и философии, идущую от ареопагитиков через М. Экхарта и Н. Кузанского, но творчески развивая ее, находя новый перспективы и новые смысловые оттенки этой бесконечной проблемы. Вклад С.Л. Франка в изучении проблемы бытия, в развитие онтологической проблематики ничуть не менее важен для европейской мысли, чем вклад в нее Гартмана, Хайдеггер или Яспера.

^ Гартман: основоположения онтологии.


Н. Гартман - основоположник критической, или новой, онтологии, человек, построивший в своей теории целый мир - с уровнями, слоями, с бесчисленными переливающимися друг в друга категориями, грандиозную вселенную духа, которая помогает глубже и основательней понять реальный мир окружающей жизни.


Наивность традиционной метафизики и новая онтология.

Без онтологического обоснования все философские положения вися в воздухе, без него нельзя отличить спекуляцию от науки, фантазию от истины. Онтологические, в широком смысле метафизические вопросы, снова и снова возникающие в любом серьезном исследовании, не произвольный прдукт человеческого любопытства, не исторический балласт мысли, но сама вечная загадочность мира, ускоренная в его состояниях и свойствах. Метафизические вопросы разбросаны по всем областям, они везде образуют основу тех или иных направлений философии и там остаются как бы в осадочном состоянии, поскольку к ним не применимы специальные методы этих направлений.

Главная проблема метафизики – это, по Гертману, бытие. Среди многообразия вещей нужно найти то, что является безусловно общим, «нейтральный» признак всего мира, «сущего вообще», заключающийся в том, что он, мир, или оно, сущее, существует. Это выражено в понятии бытия. Бытие сущего одно, как бы ни было многообразно само сущее. Бытие и сущее различаются как истина и истинное, действительность и действительное, реальность и реальное.

Новая онтология возникает непосредственно из жизни и достижений науки. Естественная и научная установка продолжаются в онтологической, но только онтология поднимает до сознания все это отношение. Вместе с поворотом онтологии в XX веке происходит и поворот к новой метафизики. В противоположность спекулятивной метафизики с ее догмами новая метафизика являться метафизикой проблем. Неразрешимые проблемы или непознаваемые остатки проблем и составляют собственно предмет метафизики. Есть проблемы, в которых всегда будет неразрешимый остаток, нечто иррациональное. Это - метафизические проблемы. Познание окружено метафизической зоной непознаваемости, это иррациональное не исчезает с развитием наук, в которых всегда будут ставится вечные проблемы метафизики. Философские системы приходят и уходят, но они все время вращаются вокруг одних и тех же проблем. Содержание проблемы не изменяется с прогрессом знания. Оно обусловлено структурой Вселенной и положением человека в мире. Осознание проблем - это знание о незнании. Единственный путь - исследования проблемы до их теоретической трактовки, до поисков их решения и независимо от возможностей такого решения. По Гартману, существуют проблемы метафизические по своей природе, их создала не мысль, и она не может их уничтожить. Проблема всегда является выражением незнания о мире.

И метафизика и онтология имеют дело с «бытием в себе», бытием как таковым, метафизика - с принципиально познаваемым бытием. Именно онтология обратила внимание на иррациональные не познаваемые «остатки» проблем, указала и обрисовала их. Онтология описывает феномены, индифферентные к идеализму и реализму, теизму и пантеизму.

Гартман различал четыре сферы во всем, что охватывается понятием бытия две первичные, не зависимые от сознания человека и две вторичные. Первичные сферы выражаются в двух основных способах бытия: - реальном и идеальном. Им противостоит сознание, которое также расщепляется не две сферы: логическую и сферу познания. Познание связано с реальным бытием, а логическая сфера - с идеальным. Онтология занимается отношением реальной сферы к идеальной, гносеология - отношением сферы познания к сфере реального бытия.

И реальное и идеальное бытие имеет специфические модусы: возможность, действительность, необходимость, случайность.


^ Реальный мир и его слои.


Гартман выделяет четыре главных слоя реального мира: мертвое, живое, психическое и духовное и соответственно три разреза в строение реального мира. Первый разрез проходит между материальным и психическим.

Второй разрез между живой и неживой природой. Сущность жизни, саморегулирующийся обмен веществ - также предел и загадка познания.

Третий разрез - между духовным и психическим. Духовная жизнь не совокупность психических актов, так же, как она и не совокупность чистых идей. Духовное бытие проявляется в трех формах: личностного, объективного и объективированного духа.

Между слоями - четкие границы, а между ступенями - скользящие переходы, например, роды, виды в органической природе. Учение о слоях широко проникло в психологию, антропологию, философию истории и до сих пор используется в них как важный методологический прием.


^ Логическая сфера.


Вопрос о способе логического бытия очень важен для науки: ведь элементы логической сферы как раз и есть те структурные элементы, посредством которых оформляется добытое наукой знание. Основной вопрос о сущности логического является также вопросом онтологии, как и вопрос о сущности реального - природы, жизни, психики, духа. Но здесь способ бытия коренным образом отличается от реального.

В логике занимаются не познанием объекта и не его бытием для субъекта, но исключительно структурным отношениями мира. Это не законы не мышления и законы не познания, но законы идеального бытия и заключающихся в нем отношений.


^ Сфера познания.


В человеческом сознании проблема бытия обнаруживается прежде всего как проблема предмета познания. По Гартману, проблема познания является метафизической, а не логической или психологической. Познание может быть познанием бытия в себе, иначе это не познание. Основной закон познания определяется предметом познания. Предмет имеет сверхпредметное, в себе бытие. Можно мыслить, фантазировать, представлять потенциальные предметы, но это не познание. Так метафизика познания переходит в онтологию.


^ М. Хайдеггер: поиски бытия

Современная наука, с точки зрения Хайдеггера, - это теория действительности, и научное познание -это уже не познание в классическом смысле слова, а исследование, создающее специфический образ действительности, который возникает путем проецирования на мир искусственной схемы, предопределяющий способ действия познающего.

Наука, согласно Хайдеггеру, вообще не мыслит, т.е. не имеет дела с бытием, с целостным смыслом мира, с его открытостью, непотаенностью, не учитывает отношение человека к этой непотаенности. Так, психиатрия рассматривает душевную жизнь в ее здоровых и болезненных проявлениях и понимает эту душевную жизнь, отталкиваясь от предметной противопоставленности телесно-душевно-духовного единства человека как целого. Но бытие, в котором экзистирует человек как таковой, вовсе не является предметом психиатрии.

Таким образом, по Хайдеггеру, в современной науке природа, человек, исторические события, язык всегда подвергаются опредмечиванию, наука никогда не доходит до их сущности и ее несостоятельность проявляется в том, что предметная противопоставленность, в которой выступают природа, человек, исторические события, язык, - это всегда только один из способов их присутствия, который вовсе не является абсолютно необходимым.


^ Поворот к бытию.


Вопрос о бытие обычно никогда не ставится. Мы, полагает Хайдеггер, даже не схватываем все сущее в его безусловной совокупности, хотя мы находимся посреди так или иначе открывающейся совокупности сущего. В наших повседневных заботах мы привязаны к тому или иному конкретному сущему, словно бы затеряны в том или ином круге сущего, которое, хотя бы в виде тени, содержит в себе сущее как единство «целого». Но иногда это сущее в целом вдруг захватывает нас, например, при настоящей скуке. Она врывается, когда «берет тоска», глубокая тоска, бродящая в безднах нашего бытия, словно глухой туман, смещает все вещи, людей и тебя самого вместе с ними в одну массу какого-то странного безразличия. Этой тоской приоткрывается сущее в целом.

Другую возможность такого приоткрывания таит радость от близости любимого человека. Такое настроение не только приоткрывает сущее в целом, но и является фундаментальным событием нашего бытия.

Еще более отчетливо сущее как таковое захватывает человека в состояние ужаса. Это не боязнь чего-то конкретного. Ужасу присущ оцепенелый покой. Вдруг вообще делается жутко, все вещи и мы сами тонем в каком-то безразличии. Все сущее в целом подавляет нас, не остается ничего для опоры. Остается и захлестывает нас только это «ничто». Ужасом приоткрывается Ничто. Ничто есть условие возможности раскрытия сущего как такового, без него для человека нет ни самости ни свободы.


^ Мышление и бытие.


Если ужас и тоска - только свидетельства нашей способности к трансцендированию, то привести нас к пониманию бытия, по Хайдеггеру, может только та мысль, которая тождественна бытию, в том же смысле, о котором говорил Парменид. Чтобы прийти к такой мысли, нужно сделать шаг назад из области только представляющей мысли в памятную мысль. Это не простая смена установки. Требуемый шаг назад покидает сферу установок. Есть мысль рассчитывающего представления и мысль сердца.

Чтобы научится чистому осмыслению, мы должны, по Хайдеггеру, избавиться от технического истолкования мысли. Эта попытка задним числом отстоять самостоятельность мысли по отношению к действию. Бытие как стихия мысли приносится в жертву технической интерпретации мышления.

Когда мысль подходит к концу, выпадая из своей стихии, она компенсирует эту потерю тем, что отвоевывает себе статус в качестве техники, инструмента воспитания, т.е. в качестве некой школы, позднее в качестве культуры. Философия понемногу превращается в технику объяснения из первопричин. Люди уже не думают, что они «занимаются философией».

Мысль есть память о бытии, и сверх того ничто. Такая мысль не выдает никакого результата, она не вызывает воздействий. Она удовлетворяет своему существу постольку, поскольку она есть.


^ Дело мысли.


В нашу эпоху, полагает Хайдеггер, философия подходит к своему концу. Она все более становится эмпирической наукой, как социология, антропология и тому подобные науки, наукой обо всем, что для людей испытано, опробовано современной техникой. Сегодняшние науки основываются не на философии, а на кибернетике, которая соответствует определению человека как общественно действующего субъекта. Даже искусство она рассматривает как инструмент информации. То, что философия в течение своей истории считала недостижимым и только пыталась на щупать, теперь становится собственной задачей науки. Философия движется к своему концу, потому что все время проходила мимо своей основы, мимо бытия, в том числе и бытия человека, стремясь стать строгой наукой. Этот порок может быть преодолен только в результате решительного поворота к бытийственной (мыслящей) мысли.

Только мысль дает через речь слово не выговоренному смыслу бытия. Поэтому язык есть дом бытия, ибо в качестве сказа он есть способ бытия, его мелодия. В языке мы слышим «голос бытия». Это голос, который делает весь мир вокруг себя полем бесконечного резонанса, голос, который мы прежде всего слышим и которому мы отвечаем. Голос вещей, голос Бога, голос совести, голос любви - это все от голоса-трансценденции, нечто первичное по отношению к нашей естественной повседневной речи. Благодаря голосу-трансценденции мы присутствуем в мире.


^ Мужество быть.

Человеческое бытие, по мнению многих современных философов, не существует в автоматическом, раз и навсегда заданном режиме. Жить самобытно - значит постоянно держать себя в человеческом режиме, в том режиме, где живут все человеческие «вещи» - благо, любовь, добро, ум, честь. Все они держатся, как писал Мамардашвили, только на волне человеческого усилия. Нет таких специфических усилий - и нет человека. Быть человеком - значит постоянно проходить в танце по краю пропасти (Ницше), постоянно вглядываться в неисчерпаемую бездну внутри себя. А если долго вглядываться в бездну, говорил Ницше, то и она начинает в тебя вглядываться. Жить самобытно - значит жить мужественно: постоянно побеждать в себе животное начало, «не спать», принимать на себя бессмысленность окружающего мира и жить с этой бессмыслицей, с этой недоступной человеческому рассудку тайной трансцендентного, утверждая свое бытие вопреки тому, что скорее должно быть ничто, а не нечто, и утверждать в своей жизни это нечто.

П. Тиллих в своей известной книге «Мужество быть» пишет о том, что этический вопрос о природе мужества неизбежно приводит к онтологическому вопросу о природе бытия. Мужество может показать нам, что такое бытие, а бытие показать нам, что такое мужество. Мужество - это самоутверждение человека вопреки тому, что мешает ему утвердить свое «Я». Прежде всего вопреки небытию.

Обычно мужеством называют способность преодолевать страх. Современная философия, прежде всего экзистенциализм, разделила страх и тревогу, и показала важный онтологический смысл последней. Литература и искусство, считает Тиллих, превратили тревогу в один из главных своих элементов, как на уровне содержания, так и на уровне стиля Наше время даже называют веком тревоги.

В свете онтологии мужества наиболее явно проявляются некоторые важнейшие черты тревоги. «Тревога, - считает Тиллих, - это состояние, в котором бытие осознает возможность своего небытия».

Тревогу порождают не мысли о бренности всего сущего, не переживания по поводу смерти близких, а постоянное скрытое осознание неизбежности смерти. Это тревога небытия, переживание собственной конечности. Страх - это боязнь чего-либо конкретного, а тревога - это жало страха. Страх смерти - это просто страх, предчувствие смертельного заболевания, предсмертных страданий и утраты всего. Но тревога, которую мы испытываем в связи с этим, связана с абсолютной неизвестностью состояния после смерти. Страх смерти вносит элемент тревоги в любой другой вид страха. И устранить эту основополагающую угрозу, вызванную угрозой небытия, невозможно. Эта тревога присуща самому существованию.

Тиллих предлагает различить три типа тревоги в соответствии с тремя областями, в которых небытие угрожает бытию.

тревога судьбы и смерти.

тревога пустоты и утраты смысла.

тревога вины и осуждения.

Так судьба, рассуждает Тиллих, это царство случайностей, а тревога по поводу судьбы основана на осознании конечным существом своей полной случайности и отсутствия всякой необходимости своего существования. Именно последнее - иррациональность, непроницаемый мрак судьбы - превращает судьбу в источник тревоги. А относительная угроза судьбы становится абсолютной, потому что за ней скрывается абсолютная угроза - смерть. Смерть всегда стоит за судьбой и ее случайностями, в любой момент нашей жизни. Небытие состоит за любым наши опытом, в котором мы понимаем, что находимся в потоке и всякий момент времени исчезает навеки.

Тревога пустоты возникает потому, что небытие угрожает отдельным содержаниям духовной жизни. Разрушаются верования, традиции, современная культура все менее требует от человека живого творческого участия в ней. Разочарованный наступившей пустотой, человек ищет предельный смысл всего и обнаруживает, что утратил духовный центр самого себя, что у него нет хотя бы символических или косвенных ответов на вопрос о смысле существования. Поскольку намеренно сотворить духовный центр невозможно, то любая попытка подобного рода порождает еще большую тревогу пустоты, которая влечет нас в пучину отсутствия смысла.

Бытие, по Тиллиху, не просто дано человеку, оно предъявлено как требование. Человек несет за него ответственность и обязан в конце концов дать ответ на вопрос, что он из себя сделал. Всяким актом нравственного самоутверждения человек способствует исполнению собственного предназначения, но очень часто, в состоянии самотчуждения, он не совершает таких актов. Он не смож