Реферат: Вопросы экономики, 1994, №4, с. 106-128

Вопросы экономики, 1994, №4, с. 106–128.

Л.Гребнев

доктор экономических наук,

профессор Высшей школы экономики,

ведущий научный сотрудник ИЭ РАН

Между историей и наукой:

к анализу проблемы причинности в экономике


Тема, указанная в названии, возможно, слишком обширна для сколько-нибудь полного освещения в одной статье. Основное внимание будет уделено изложению и комментариям взглядов одного из классиков мировой экономической мысли ХХ в. Дж.Хикса, представленных в его книге "Причинность в экономической науке"[15]1. Хотя книга была издана 15 лет назад, ссылки на нее и сейчас часты в работах о проблемах общеэкономической методологии2.

Сравнительно небольшая по объему (около 130 с.), она написана очень плотно. Поэтому здесь не удастся отразить все соображения автора по теме "причинность в экономической науке". В центре внимания будут главные исходные положения и логика их развития от главы к главе, а также комментарии к тем положениям, которые выглядят наиболее далекими от наших традиций.

Большая часть комментариев сосредоточена во второй части статьи, чтобы по возможности не отвлекать внимание читателя от весьма своеобразного хода мысли Хикса. Однако некоторые комментарии целесообразно сделать уже сейчас, чтобы облегчить восприятие не совсем привычной трактовки причинности.

Особенность этой книги состоит в том, что Хикс здесь как бы беседует сам с собой, последовательно излагает свое понимание проблемы, не отвлекаясь на полемику с другими точками зрения. Следуя Хиксу, и мы ограничимся в начале работы самым коротким описанием ситуации, побудившей его уделить столько внимания методологии, что он даже написал именно специальную книгу, а не статью или серию статей, как это часто делается в англоязычной экономической литературе.

Непосредственным поводом к написанию этой книги явилась дискуссия по микрооснованиям макроэкономики, состоявшаяся в 1974 году и оставившая Хикса неудовлетворенным ее излишне узкой, по его мнению, направленностью. Поэтому здесь он сделал попытку выйти в методологическом поиске за рамки экономической науки вообще и микроэкономики в особенности. В более широком плане можно говорить о неудовлетворенности Хикса влиянием крайне прагматического подхода к экономической науке, представленного, в частности, в статье М.Фридмена "Очерки позитивной экономической теории" [12]. Согласно этому подходу, нереалистичность предпосылок не должна рассматриваться как недостаток соответствующей теории, если на их основе делаются правильные предсказания3.

Можно также предположить, что Хикса не вполне удовлетворяло не только стремление многих экономистов украшать свои работы эконометрическими аксессуарами, но и фактическое сведение экономической теории к математическим выкладкам, даже когда речь идет о причинности4. Именно это отличало большую (46с.) статью П.Самуэльсона "Некоторые заметки о причинности и телеологии в экономической науке" [25].

Таков, если коротко, экономический фон, на котором писал свою книгу Хикс. В это же время за пределами экономической теории, на общенаучном уровне, шли оживленные дискуссии, вызванные книгой Т.Куна "Структура научных революций", работами И.Лакатоса и его последователей, на которые Хикс прямо ссылается в своей книге5. Поэтому перейдем по возможности к столь же краткому введению в традицию понимания причинности, которой придерживался Хикс и, возможно, весьма отличной от привычной у нас.

Можно выделить два типа вопросов "почему...?", за которыми стоят два не сводимых друг к другу типа причинного объяснения, в равной степени претендующих на то, чтобы называться научными. Например, наблюдая каплю воды, можно задать такие вопросы: 1)"почему эта капля воды появилась здесь и теперь, в чем причина этого события?; 2)"почему все капли круглые, в чем причина этого свойства капель?"". За первым вопросом не трудно увидеть один тип причинности, назовем его "событийный", а за вторым - другой тип причинности, назовем его "свойственный"6.

Хиксу, как и многим западным экономистам и другим ученым, ближе первый тип объяснения - "событийный", тяготеющий, возможно, к английским традициям научного знания, техники мышления. При этом для каждого отдельно взятого события-следствия в качестве причины ищется также конкретное событие (или события). Оно, в свою очередь, тоже может быть следствием и т.д. Этот подход с философской точки зрения можно назвать "методологическим индивидуализмом" (от латинского слова individuum - неделимое), поскольку в центре внимания остаются отдельные события, не расчленяемые на составные части7.

Нашей традиции, скорее, ближе второй тип объяснения, который ведет довольно прямо от эмпирического уровня к теоретическому, от явления к сущности, от единичного к всеобщему. В Европе, по-видимому, этой же традиции когда-то придерживались немецкие мыслители. Как философы (например, Г.Гегель), так и экономисты (например, Ф.Лист, делавший упор на национальном хозяйстве как органическом целом). По аналогии этот подход можно назвать "методологическим тоталитаризмом" (от латинского слова totaliter -целиком, во всем объеме).

"Событийный" тип объяснения имеет свою "логику действия", если так можно выразиться. Прежде всего, сама концентрация внимания на событиях волей-неволей уводит на второй план восприятие вещей, так или иначе участвующих в каждом событии, восприятие их особенностей, которые вообще-то могут иметь значение и для понимания самих событий. Например, если в центре внимания - изменения цен (в качестве событий- причин) и изменения количеств благ на сторонах спроса и предложения (в качестве событий-следствий), то свойства благ и даже особенности рыночных операций (обмен или аренда) не учитываются совершенно. Можно сказать, что при событийном подходе вещи остаются "вещами в себе" по Канту, и в теориях присутствуют как что-то идеальное, умозрительное - " идеальная жидкость", "homo oeconomicus" и т.п.

Далее, каждое отдельно взятое событие абсолютно фрагментарно и статично "по построению", по методу абстрагирования в процессе наблюдениий. Этого нет, когда внимание концентрируется на вещи, которая все-таки обладает какой-то целостностью, живёт своей жизнью. Можно сказать, что "событийное" абстрагирование - это абстрагирование от жизни, тогда как "вещно-свойственное" абстрагирование- это абстрагирование "в рамках" жизни. (Не случайно в логической системе Гегеля присутствует и категория жизнь - в третьей части, "Учении о понятии"8).

"Событийная "причинность описывает ситуацию, когда наблюдатель как бы исключает "из жизни" одно из событий (скажем, А) и после некоторых раздумий решает, что в такой измененной реальности не могло бы произойти и другое событие(скажем, В). В таком случае он утверждает, что А - причина, а В - следствие: (АВ). Эта схема объяснения, коротко выражаемая связкой [(неАнеВ)  (АВ)], также имеющей вид импликации [ХY], естественно переводит разглвор в сферу формально-логических построений, аксиоматик, грамматик языка и т.п. В ХХ в. на этом выросла аналитическая философия, созданная в основном англоязычными авторами.

Поскольку при "событийной" причинности ученый не только объясняет мир, но и творит его (точнее, объясняет через творение), он выступает как творец мира. (Возможно, русские религиозные философы начала ХХ в. назвали бы это религией человекобожества). Но поскольку он делает это только мысленно, всегда остаются проблемы: (1) соответствия "сотворенного мира" реальности; (2) внутренней согласованности "сотворенного мира" (непротиворечивости предположений, лежащих в его основе); (3) согласованности "сотворенных миров" различных ученых, оперирующих одними и теми же реальными событиями. По всем этим направлениям идут методологические дискуссии, в которых участвуют и экономисты. Но если в первом случае (соответствие теорий фактам) имеется хоть какая-то связь с реальностью, а во втором критерием истины выступают законы логики, то "риторика", возможно, самое подходящее слово для описания того, чем занимаются ученые-экономисты в третьем случае 9.

"Свойственный" тип объяснения, как уже отмечалось, не может "обходить" вещь, абстрагироваться от жизни вещей - носителей свойств. События при этом рассматриваются постольку, поскольку они имеют отношение к жизни вещей, изменениям их свойств. Наблюдатель при этом не "творит мир", а "вживается в вещь", в её структуру, связи с другими вещами, не прикладывает к ней свою логику, а пытается понять логику её собственного существования. Бесконечное многообразие вещей ведет к разнообразия конкретных "свойственных" типов объяснения. Например, если в качестве вещи выступает циклический процесс, в котором постоянно воспроизводятся (появляются и исчезают) предметы одних и тех же типов, то, возможно, наиболее подходящей техникой мышления будет какой-либо вариант диалектики (например, Гегеля). Если же в качестве вещи выступает какой-нибудь конкретный серьезный текст, то, возможно, более подходящей техникой работы окажется герменевтика10.

Различия описываемых типов объяснения настолько велики, что ведут к разным представлениям о том, что такое наука, к разным эталонам научности. Например, с точки зрения "событийного" подхода рассуждения о сущности, превращенных формах и т.п. - это метафизика, схоластика и вообще все, что угодно, только не наука. А с точки зрения "свойственного" подхода попытки ограничиться событиями, объяснениями их ("поверхностных") связей - это вульгаризация, ничего общего с наукой не имеющая.

Возможно, наблюдающееся уже около двух веков сосуществование в экономике "естественнонаучного"11 (английского) и "исторического" (немецкого) направлений можно, хотя бы частично, разделить и по только что описанному различию типов объяснения. Не исключено также, что корни предпочтений того или иного типа объяснений скрыты в специфике разных типов культур.

В одном случае - "островной (прибрежной)", "локальной" культуры, более чувствительной к проблеме изменений, движения (прежде всего перемещения, транспортировки (дальней), торговли (внешней), рынка (мирового)...), и, следовательно, событий. Исторически она восходит к образу жизни первобытных кочевников, обладавших живым, но поверхностным умом (если судить по племенам, продолжающим жить так же), естественно включавшимся в процессы транспортировки благ и торговли ими.

В другом случае - "континентальной", "глобальной" культуры, более чувствительной к проблеме границ, различий, статусов, короче, всего, что восходит к философской категории "свойство"12. Исторически она восходит к образу жизни народов "речных цивилизаций Востока", перешедших от свободного, но не обеспеченного кочевого ("животного") существования к несвободному, но сравнительно обеспеченному оседлому ("растительному") с соответствующим сдвигом техники мышдения от живости к медлительности, с одной стороны, и от поверхностности к углубленности - с другой.

Если так, то может оказаться плодотворным изучение особенностей традиций российской культуры с точки зрения выявления специфики техники мышления. В общем виде можно предполагать, что, как уже отмечалось, она должна тяготеть к "континентальной"13, но, в силу естественных пространственных факторов и незавершенности перехода к оседлому образу жизни, в ней должны быть сильны элементы и "прибрежной"14 техники мышления.

Вопрос об органичности имеющихся связей этих двух типов мышления и возможности дальнейшего их совершенствования, видимо, пока остается открытым. Попытка синтеза "континентальной" традиции в философии с "островной" традицией в экономической науке, предпринятая К.Марксом, осталась незавершенной15. Представление функционирования и развития буржуазного общества как (1)естественно-(2)исторического процесса оказалось делом более трудным, чем, возможно, казалось в начале. Завершить "Капитал" так и не удалось.

Вместе с тем, попытка такого синтеза, по-видимому, близка технике мышления, преобладавшей в нашей стране на протяжении многих веков, что не только способствует лучшему пониманию причин популярности идей Маркса в России уже в последней четверти ХIX в., но и позволяет предположить возрождение интереса к ним по мере осмысления и развития собственных традиций мышления.

Термин "причина" не очень популярен среди экономистов, работающих в "прибрежной" традиции мышления. Показательна в этом отношении позиция А.Маршалла. Признав, что на содержание идей, выдвинутых в "Принципах экономической науки" в наибольшей мере повлияли континентальные(!) исследования (включая "Философию истории" Гегеля), он отметил, что форма их изложения следует иной традиции16 . "Курно учил, что при изучении различных аспектов какой-либо экономической проблемы задача заключается не в том, чтобы рассматривать их как последовательно детерминирующие друг друга в цепи причинных связей - А определяет В, В определяет С и т.д., - а в том, чтобы видеть взаимное воздействие всех их друг на друга17... Следуя учению Курно и в меньшей степени фон Тюнена, я стал придавать большое значение тому факту, что наши представления о природе... относятся не столько к совокупности количеств, сколько к приростам количеств"[8, с.49]18.

В упоминавшейся статье П.Самуэльсон сразу оговаривается, что он будет говорить не о "Космической Причинности", а о "причинности с маленькой буквы", как она встречается в рядовых экономических исследованиях [25, р.99]. В связи с этим само вынесение Хиксом термина "причинность" в заглавие книги выглядит как своего рода вызов традиции, в которой работал он сам.

Казалось бы, "событийная" причинность должна быть очень динамична в противоположность "свойственной" причинности, которая, вроде бы, должна быть статичной. Учитывая ведущую роль статического подхода в современной экономической теории, это должно ставить немалые методологические трудности перед автором книги "Причинность в экономической теории". У Хикса есть свой взгляд на эти трудности и предложения по их разрешению.

Уже во "Введении" Хикс предлагает переосмыслить понятие статики. По его мнению (p.p. x-ix19) вся экспериментальная наука является статической постольку, поскольку время проведения эксперимента не имеет никакого значения. Сам принцип повторимости эксперимента, фундаментальный для наук этого типа, как бы исключает реальное, историческое время. Весь престиж научности, к которому так стремятся экономисты, опирается на этот принцип, хотя в самой экономике найдется очень немного проблем, которые можно было бы обсуждать именно в этом ключе. В ней гораздо больше изменений, появления новых вещей, хотя бы и похожих в чем-то на старые. Поэтому "динамика" в экономике, по крайней мере, не менее важна, чем "статика". Причем не привычная динамика как отрасль механики (она как раз остается целиком в "статике", в экспериментальной науке), а историческая динамика. Поэтому, как только экономика выходит за рамки "статики", она становится меньше похожей на науку и больше - на историю с ее отсутствием полноты, фрагментарностью. Связанная с этим неопределенность заставляет с крайней осмотрительностью обращаться с вероятностными вычислениями ("наименьшие квадраты", "доверительные интервалы"), которые в последнее время стали как бы символом респектабельности публикаций на экономические темы (p.xii).

Несмотря на отсутствие формального деления книги на разделы, в книге Хикса можно выделить три части, весьма логично связанных между собой: общеметодологический (три первые главы), общеэкономический (четвертая и пятая главы) и макроэкономический (шестая и седьмая главы). "Сверхзадача" Хикса в этой книге - анализ причинности в кейнсианской теории, содержащийся в третьей части. Первые две постепенно подводят к ней методом движения от общего к частному.

Для начала Хикс рассматривает три обстоятельства, по которым экономистам следует разбираться в причинности. Первое связано с крайним несовершенством экономического знания. Когда наряду с определенным знанием встречаются лишь элементы неопределенности, их можно как-то встроить в общую картину и получить знание, близкое к определенному (со снижающейся неопределенностью). Если же полуопределенное знание - типичный случай, то картина становится совершенно иной. Именно это обстоятельство выводит экономическую теорию на периферию, границу науки (the edge of the sciences - p.2)20.

Второе обстоятельство - связь между экономической теорией и временем. Большинство фактов, с которыми имеет дело экономист, фиксируется в реальном историческом времени, что заставляет его быть особенно ответственным в отношении времени. В этом смысле экономисты напоминают тех ученых-естественников, которые не имеют собственных экспериментальных возможностей (астрономов, геологов). Каждая из не экспериментальных наук имеет свой собственный календарь (р.3).

Экономист занимается будущим в той же мере, что и прошлым, но начинает он всегда именно с прошлого, которое снабжает его фактами, используемыми для обобщений - основы предсказаний и советов "плановикам". В чисто историческом исследовании последний элемент отсутствует. Историк - всегда в прошлом, даже когда он извлекает "уроки прошлого" и руководствуется при этом ценностями своего времени. "Историк занимается прошлым в его связи с настоящим, а экономист - настоящим и ради него - прошлым" (p.4).

Поэтому экономическая теория расположена не только на границе науки, но и на границе истории. И Хикс предполагает, рассматривая экономическую теорию, светить в обоих направлениях с этой ключевой позиции. Но эту же позицию, по его мнению, занимают и другие общественные науки - политология и социология.

Вот тут и вводится в рассмотрение третье обстоятельство, которое позволяет отделить экономику от других общественных наук. Экономисты уделяют особое внимание "принятию решений" и последствиям их реализации, что ведет к весьма глубоким выводам, которые Хикс далее и рассматривает, используя не очень привычные для нас понятия "старой причинности" и "новой причинности"21.

"Старая причинность", особенно характерная для XVIII века, тесно связывает причинность с ответственностью. Если событие В есть следствие решения А как его причины, то следствие В трактуется как последствие, ответственность за которое несет субъект, принявший решение А22. Аналогия с судебным расследованием тут видна невооруженным глазом. "Кто-то убит, кто убийца?"(p.5)23. Хикс называет такое понимание причинности теологически-юридическим, поскольку при отсутствии какой-либо персоны, ответственной за появление каждого события (или хотя бы каждого важного события), приходится "объяснять" его "делом Бога". И хотя со временем область "человеко-причинности" постоянно расширялась, вытесняя "сверхъестественную причинность", субъектность причины сохранялась, а вместе с ней сохранялась и проблема морального обоснования "сверхъестественных действий". Решение, по мнению Хикса, было найдено философами просвещения, Юмом и Кантом24, к которым он добавил историка Гиббона. Состоит оно в том, что задача причинности - только объяснение, но когда мы объясняем, мы не обязаны ни хвалить, ни осуждать. Объяснение и одобрение (или неодобрение) - разные вещи (p.7).

Что же имеется в виду, согласно "новой причинности", когда говорится, что А - причина В? Под А имеется в виду некое событие, случившееся в определенное время в прошлом, а под В - другое событие, которое для начала можно рассматривать как случившееся позже. Причинная связь между этими событиями означает, что если нет события А, то не будет и события В, [(не-Ане-В)(AB)]. Но фактически событий не-А и не-В не было. О них можно говорить только как о теоретических реконструкциях действительности. Поэтому причинная связь АВ - всегда опирается на теорию, хотя бы самую рудиментарную. Вместе с этим в утверждении причинности теория всегда оказывается примененной (р.8), не остается "чистой" теорией. Теперь можно говорить о причинной связи между историческими событиями А и В только в том случае, если нашлась или удалось придумать теорию, в которую А и В вписываются как логическая связка (AB).

Это совсем не значит, что каждое событие может быть включено в какую-либо теорию, что каждое событие имеет причину среди других наблюдаемых событий. Поэтому новая причинность (в отличие от старой) отнюдь не претендует на полноту описания действительности, с самого начала признает фрагментарность, несовершенство знания "законов природы". Но как раз неполнота и несовершенство наличного знания дают возможность его дополнения и усовершенствования. А потому нет событий, которые нельзя было бы попытаться объяснить (р.9).

Смит, будучи другом Юма и введя слово "причина" в название своей знаменитой книги ("Исследование о природе и причинах25 богатства народов"), конечно же, исходил из "новой причинности" и понимал нескончаемость процесса совершенствования экономического знания. Но как раз в экономической науке "новая причинность" вынуждена быть гораздо ближе к "старой причинности", чем в естественных науках, поскольку она имеет дело с действиями людей, их решениями. Борьба между свободой воли и детерминизмом, столь характерная для последних дней "старой причинности", все еще имеет смысл у экономистов.

Точка зрения Хикса сводится к следующей формуле: решение - свободно, его последствия - детерминированы (рр.10-11)26. Таким образом, экономист должен иметь как бы двойное зрение, уметь видеть каждое событие "ex ante" и "ex post". Экономисту, изучающему прошлое ради настоящего, необходимо видеть прошлое как изнутри, с точки зрения самого прошлого и имевшихся в нем возможностей выбора, так и со своей собственной точки зрения, осознавая при этом "неисправимость" прошлого никакими решениями в будущем. Такое двойное видение позволяет: избавиться от волюнтаризма, обращенного в прошлое (и возвращающего к старой причинности); сжать детерминизм, обращенный в будущее (до "области допустимых решений") и, наоборот, освободить детерминизм, обращенный в прошлое (р.11).

Дистанцировавшись от теолого-юридической трактовки причинности, Хикс переходит к формальному анализу различных причинно-следственных связей. Прежде всего, формулируется понятие слабой причины, когда А - только одно из нескольких событий, исключение каждого из которых может вести к непоявлению события В. Естественно, что при этом альтернативой является сильная причина, на которую по "старой причинности" ложится вся ответственность за появление следствия.

В рамках слабой причинности Хикс выделяет сепарабельную (разделимую) и комплексную, когда событие А рассматривается, соответственно, как самостоятельное, или как часть другого события.

В случае сепарабельной причинности различаются аддитивная и альтернативная причинность (в первом случае необходимо одновременное появление всех причин, во- втором - достаточно одной из них).

В случае же несепарабельной причинности возникает необходимость рассмотреть связь между событиями (скажем, А и А*), каждое из которых выступает как слабая причина события В, но немыслимо без одновременного существования другого. С формальной точки зрения в рамках новой причинности между А и А* образуется что-то вроде взаимной причинной связи (не-Ане-А*, не-А*не-А). Конечно, следуя Юму, мы не можем назвать эту связь причинной, т.к. между событиями А и А* нет разрыва во времени, но, согласно Канту, ее можно назвать взаимно-причинной (р.19). Хикс называет этот тип причинности одновременным и уделяет ему далее весьма много внимания.

Затем Хикс разделяет одновременные и последовательно (во времени) действующие причины, что позволяет ему последующие рассматривать как управляющие по отношению к предыдущим. Среди последующих он выделяет позитивные и негативные в зависимости от того, ведут они к появлению следствия, или нет.

Здесь же он помимо обычной последовательной и только что объясненной одновременной вводит еще и статическую причинность как предельный случай одновременной. Предел здесь получается за счет растяжения до бесконечности периода, в течение которого действует одновременная взаимная причинность.

Типичным примером статической причинности, по мнению Хикса, является гравитационное взаимодействие планет и связанное с этим изменение траекторий их движения. Что же касается собственно экономики, то здесь в качестве примера трансформации одновременной причинности в статическую он упоминает переход от краткосрочного периода рассмотрения поведения агентов к долгосрочному, введенный А.Маршаллом.

Итак, в отношении времени Хикс предлагает различать три типа причинности - последовательную, одновременную и статическую27. В рамках каждой из них, по его мнению, применима логическая классификация на сильную и слабую причинность, суммарную и альтернативную, позитивную и негативную, одностороннюю и взаимную. Но в любом случае разговор о причинности приводит к обсуждению теории, которая и должна применяться для обнаружения причинной связи событий.

Причинность - это всегда связь между фактами, но связь теоретическая. Как же возможна теоретическая связь между реальными фактами (р.27)? По мнению Хикса, к его решению можно подойти, приняв во внимание, что не-А, - это не все мыслимые вещи, кроме А (то же можно сказать и о не-В), а некие относительные альтернативы, вещи того же класса, что и А (и, соответственно, В), но в чем-то от нее отличающиеся. Например, свойство  есть у А, но его нет у всех не-А (аналогично со свойством  у В). Тогда, следуя теории, надо сказать: не- ведет к не-. Причинность - это всегда связь между фактами, но связь теоретическая. Как же возможна теоретическая связь между реальными фактами? Этот парадокс давно беспокоит философов (р.27). По мнению Хикса, к его решению можно подойти, приняв во внимание, что не-А, - это не все мыслимые вещи, кроме А (то же можно сказать и о не-В), а некие относительные альтернативы, вещи того же класса, что и А (и, соответственно, В), но в чем-то от нее отличающиеся. Например, свойство  есть у А, но его нет у всех не-А (аналогично со свойством  у В). Тогда, следуя теории, надо сказать: не- ведет к не-28.

Но это возвращает к исходному парадоксу, cформулированному несколько иначе: как одно свойство может имплицировать другое? Обычно импликация (вывод) характеризует связь утверждений (proposition), а свойство - не утверждение. Хикс продолжает развивать мысль, вводя различение индуктивной и дедуктивной (логической) импликации. Точнее, индуктивной ассоциации свойств и логической импликации утверждений. Если не заниматься чистой теорией, где все опирается на аксиомы, то начинать надо с индуктивных утверждений. Но могут ли базовые утверждения быть чисто индуктивными?

Достаточно, считает Хикс, чтобы ассоциативное утверждение, хотя бы и чисто индуктивное, могло бы быть импликативным (выводным) и в логическом смысле. Некоторые импликации могут быть проверяемы. Если тест успешен, то мост между двумя индукциями построен. В качестве примера Хикс приводит открытие гравитации Ньютоном, в распоряжении которого были, с одной стороны, опыты Галилея по движению шарика по наклонной плоскости (с постоянной горизонтальной скоростью и с постоянным ускорением по вертикали к центру Земли) и измерения Кеплером движения планет. И в том, и в другом случае наблюдалась одна и та же эмпирическая закономерность "равные площади в равное время". Предположив существование логической связи между двумя чисто эмпирическими утверждениями (в виде общего закона гравитации), Ньютон вывел его формулу, в которой сила обратно пропорциональна квадрату расстояния (р.р.30-31). Но силу теории (правильной, конечно), придают не только её эмпирические подтверждения, число которых всегда конечно, но и то, что её логика выводит на новые наблюдения, которые, в конце концов, могут "опровергнуть" теорию, показать ее ограниченность и необходимость замены ее новой (например, теории Ньютона - теорией Эйнштейна).

Если формальный аппарат для логической импликации отсутствует, то науке приходится ждать соответствующего развития математики. Те же наблюдения Галилея и Кеплера были сделаны задолго до того, как Ньютон "пришел на сцену" (р.33).

С каких же первичных наблюдений можно начинать, когда нет совсем никакой теории? Хикс отмечает, что даже самая примитивная индукция предполагает отнесение феномена к какому-нибудь классу объектов или событий29. Поэтому классификация представляет собой как бы донаучную стадию (поскольку теории здесь еще нет), или "первонаучную", поскольку всякая наука начинается с предварительной классификации (которая позже может многократно пересматриваться).

В экономике предварительная стадия вполне узнаваема. Так же, как в естественных науках первые шаги делали не ученые, первые шаги в экономике делали не экономисты (администраторы, таможенники, сборщики налогов и т.п.). И, как и в естественных науках, первые классификации были ненаучные или полунаучные, а первые усилия ученых были направлены на улучшение классификаций. Причем в экономике и сейчас такая активность остается главной. Экономика все еще остается наукой описательной, "дескриптивной", не пытающейся объяснять (р.37).

Закончив этой жесткой формулировкой общеметодологическую часть, Хикс тут же переходит как раз к объяснениям в экономической теории. Причем объяснениям, ориентированным на естественнонаучные стандарты, сформулированные уже более 200 лет назад. Экономическим аналогом естественнонаучных констант являются "постоянные факторы". Именно с ними связан упор на статическую причинность и равновесие как инструмент теоретического анализа.

Для начала Хикс разбирает пример из истории экономической науки. В своей книге Смит отметил, что благодаря относительной дешевизне водного транспорта по сравнению с сухопутным промышленность развивалась (в его время) около морей и судоходных рек, что делало эти места относительно более богатыми, чем соседние30.

Главный вопрос для Смита - связано ли относительное обогащение прибрежных городов с относительными издержками (р.41). В его аргументации выделяются следующие пять шагов: 1) экономия от специализации, представляющая собой эмпирический факт; 2) относительная дешевизна водного транспорта, которая тоже эмпирически наблюдаема; 3) местные преимущества, выводимые дедуктивно; 4) реализация местных преимуществ в их относительном благополучии; 5) эмпирическая проверка утверждения "места с хорошей водой богаче соседних".

Смит не мог проверить главное - четвертый пункт, который Хикс называет "экономическим принципом" и считает гораздо более широким, чем "мотив прибыли" (р.42). Смысл его в том, что люди обычно действуют "экономически", т.е. если у них появляется возможность улучшить свое положение, то они обязательно это делают31. Такое поведение наблюдаемо, но можно ли назвать экономический принцип просто эмпирическим? Вряд ли Смит так считал, т.к. он видел много самых разнообразных трудностей на пути его реализации. Тем не менее, он считал, что его распространение неизбежно, во всяком случае, на той стадии "капитализма", свидетелем которой он сам был (р.44).

Экономисты и сейчас предпочитают начинать с предпосылки, что люди пользуются возможностями, и лишь затем, в частных применениях, смотрят на препятствия на пути реализации этого принципа. Но даже если препятствий нет, остается вопрос - как быстро будут использованы возможности? Здесь-то и появляется метод равновесия, работающий в рамках статической причинности (р.45).

Когда Смит утверждал, что дешевый водный транспорт ведет к относительному обогащению отдельных мест, он должен был строить теоретическую модель ("при прочих неизменных") во времени. Таков первый смысл того, что модель должна быть равновесной.

Второй, более глубокий смысл равновесия в том, что все возможности, описанные в модели, будут действительно использованы. Но, вообще говоря, экономический принцип вовсе не гарантирует равновесия. Это хорошо видно из "теоретико-игровых" формализаций, которые родились из экономических приложений, но вышли сейчас далеко за их границы.

Тем не менее экономисты считают свои модели равновесными, особенно статические (р.46). В этих моделях цены показываются как определяемые техническими характеристиками. Если эти технические характеристики меняются, то меняются и цены, а потому можно говорить о причинно-следственной связи между изменениями технических характеристик и цен, причем о статической причинной связи. Во времена Смита (а во многом и сейчас) технологические коэффициенты были довольно устойчивы и это помогало объяснить международную торговлю (через различия в трудоемкости) - в этом сила таких моделей. Но круг проблем, решаемых с их помощью, весьма ограничен. Строго говоря, все такие модели однофакторны или сводимы к однофакторной ("трудовой теории ценности") по соответствующим технологическим коэффициентам (р.47).

Двигаясь как бы в обратном направлении, Хикс переходит от статической причинности как предельного случая одновременной к собственно одновременной. Когда в методологической части рассматривались "технические" характеристики различных типов причинно-следственных связей, отправным пунктом были отдельно взятые события: А1, А2, ..., В в качестве фактов, с которыми оперирует теория. Такова естественнонаучная традиция, одинаково общая старой и новой причинности. Но в экономической теории, особенно в макроэкономике, подчеркивает Хикс, фактами являются не события (т.е. что-то уникальное), а "статистические ряды" (по возможности однородные) (р.62). Это малоприятное обстоятельство во многом объясняет интерес экономистов к феномену "одновременной причинности"32.

Современные экономисты много знают о "потоках" и "запасах", на которые разделяются статистические ряды, из работ по счетам - национальным и обычным бухгалтерским. Знают они и о том, что "счетные периоды" отличаются от "периодов" в статистике. Это содержательное отличие (при возможном полном формальном сходстве) состоит в том, что запас на начало периода выступает как лимитирующий фактор, как одна из причин возможных изменений внутри периода. Запас на конец периода в этом смысле не является лимитирующим фактором (р.64).

Поэтому соединение потоков и запасов в экономике (в их причинно-следственных связях) дело более трудное, чем в счетоводстве, отмечает Хикс. Успех здесь возможен лишь скромный, но иногда приходится добиваться хотя бы этой малости33. Такая ситуация встречается уже в простейшей модели спроса, с которой имеет дело эконометрика.

Когда мы пишем yt=Saixit , возникает ряд серьезных вопросов. Во-первых, откуда мы знаем, что скаляр y - следствие вектора х? Ведь и y, и все xi - потоки в одном периоде. А если поменять y и одну из компонент вектора х, появится ли новая причинная связь? Во-вторых, как выбрать, какие xi включать в модель. Ведь невозможно проверить все переменные. Поэтому нам самим приходится решать, что включать в список для проверки, а что - нет. Иногда мы этого не делаем, считая все очевидным. Но причинный анализ всегда опирается на теорию, поэтому он не так очевиден, как кажется. На самом деле мы должны сделать ряд предположений, некоторые из которых окажутся довольно сильным огрублением реальности.

Прежде всего, мы обязаны предположить, что выбор - свободный. Тогда количество покупок - следствие, а решение о покупке - причина. Далее, мы предполагаем, что покупатель следует экономическому принципу - улавливанию выгод, если это возможно. Это понимали уже классики (Смит и Рикардо) по отношению к производЛитература


1

Аристотель. Физика, Соч. М., 1981.Т.3.

2

Беккер Г. Экономический анализ и человеческое поведение // Теория и история экономических и социальных систем, зима 1993 Т.1, Вып.1.

3

Булгаков С.Н. Философия хозяйства, М., 1912.

4

Гегель Г. Энциклопедия философских наук, М., 1977.

5

Гребнев Л.С. Философия экономики, М., 1991.

6

Гребнев Л.С. Предметный мир экономистов: между чувственным и сверхчувственным. Вопросы экономики, 1993, №4.

7

Макконнелл К., Брю С. Экономикс, М., 1992.Т.I.

8

Маршалл А. Принципы экономической науки, М., 1993. Т.I.

9

Хикс Дж. Стоимость и капитал