Реферат: И не знать к кому она обращена, но если мы знаем, что это фраза из дневника и обращена она к самому себе, то она неожиданно преображается и становится бездонной

Предисловие к книге "Устами Буниных"

«Очень странно, но мы невольны в своих думах» – эта фраза Бунина может казаться банальной, если не знать к кому она обращена, но если мы знаем, что это фраза из дневника и обращена она к самому себе, то она неожиданно преображается и становится бездонной. Само слово дневник стало сегодня архаичным (если не считать, разумеется, его употребления с выхолощенным прикладным смыслом в деловых словосочетаниях, попадающихся в mass media). Люди перестали писать дневники, когда внутренняя жизнь утратила свою интенсивность и когда все, что происходит с нами и внутри нас перестало казаться серьезным. Термин самопознание сегодня применим лишь в приложении к Бердяеву и вне этого контекста кажется чуть ли не чудачеством. В наше время у людей лишь в экстремальной ситуации и на краю гибели рождается эта потребность вопрошать себя наедине с чистым листом бумаги в усилиях понять ускользающее, выразить невыраженное, зафиксировать достойное внимания. И тогда нам остаются в наследство и в назидание захватывающие страницы дневника Анны Франк или Нины Луговской.

Рассуждения сегодняшних литературоведов об исчезновении субъекта дискурса и о непреодолимой границе между «я» пишущим и «я» живущим показались бы, вероятно, Бунину несерьезной болтовней. И действительно, проникновенное звучание этого чистого голоса настраивает нас на совершенно иной лад. Предельная серьезность вопрошания, острота страдания и чистота помысла ставят нас лицом к лицу с живым Буниным, таким, каким он был, а не «казался», и дают ощутить живую пульсацию его личности. Закончив рассказ «Господин из Сан-Франциско», он записывает в дневнике: «Плакал, пиша конец». Кто плакал? «Субъект повествования»?

Три тома книги «Устами Буниных», состоящей из дневников Ивана Алексеевича Бунина и Веры Николаевны Муромцевой – Буниной, были изданы в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов Посевом во Франкфурте – на – Майне, и были доступны лишь русским читателям за рубежом. Это издание дневников под редакцией Милицы Грин, которая долгое время была хранительницей архива Бунина и которая провела неизбежные, к сожалению, в такого рода публикациях сокращения и отбор, было плодом долгого, кропотливого и любовного труда этой женщины, которой все мы должны быть бесконечно благодарны. Какой это кропотливый труд, кстати говоря, я мог сам убедиться, читая в архиве некоторые страницы дневников Бунина – почерк у него не легкий, а выцветшие от времени чернила на некоторых страницах очень бледны и едва различимы. Иногда приходится просидеть битый час, чтобы расшифровать и прочесть одну единственную страницу.

Теперь переиздание этих томов возвращает бунинские записи на родину, и надо думать в благоприятный для этого момент, ибо интерес к литературным фикциям сейчас угасает и возрастает, напротив, интерес к документу и к факту.

Никакой разговор о Бунине сегодня не возможен без знания его дневников, раскрывающих многие неясные места в его творчестве, уточняющих то, о чем мы только догадывались или опровергающих несостоятельные гипотезы. Здесь мы находим и описания многих людей, которых Бунин наблюдал и над которыми размышлял и которые стали прототипами его персонажей, иногда неожиданно и странно преображенными. Находим рассказы о фактах, его поразивших и нашедших отражение в его произведениях. Находим размышления, давшие толчок к новому творчеству.

Особенно интересны записи периода создания повести «Деревня», вызвавшей скандал в русском обществе и поставившей Бунина в центре всеобщего внимания. Многочисленные заготовки показывают, как пристально Бунин наблюдал русскую деревню и как много размышлял над ней. Читаем в дневнике: «Я пишу (в повести – Ю.М.) только сотую долю того, что следовало бы написать, но чего не вытерпит ни одна бумага в мире». И следуют оставшиеся лишь здесь, в дневнике, остальные девятосто девять сотых. Сравнение с вошедшим в повесть материалом дает удивительное свидетельство умного отбора и художественного вкуса.

Публикацией «Деревни» Бунин мужественно пошел против общего мнения и против укоренившихся мифов. С такой же страстью обличает он в своем дневнике и русскую интеллигенцию (в том смысле этого слова, который стал общепринятым после сборника «Вехи»). С яростью пишет он о «либеральной лжи» так называемой «любви к народу». «Все выдуманные чувства, которыми жило несколько поколений» – пишет он. И что такое этот «народ», наихудшая из абстракций? Но предметом изображения в своем искусстве он интеллигенцию не сделал. Вероятно, не счел достойным, ибо любил живую жизнь и ненавидел искусственность. До сатиры же он никогда не опускался, считая ее тоже выхолащиванием жизни.

Безоговорочная прямота и несгибаемая честность были его постоянной чертой, и даже со временем все более усиливались. Чем труднее становились обстоятельства, тем смелее и тверже становилась его бескомпромиссность. И поэтому дневники Бунина помимо огромного интереса для всех тех, кто занимается или интересуется творчеством Бунина-писателя, представляют несомненный интерес для любого читателя, как человеческий документ редкой силы. Бескомпромиссность Бунина была редкой даже среди людей его поколения и его круга, и вовсе невероятной кажется нам, пришедшим позже. В эпоху торжествующей лжи и подлости бескомпромиссные и смелые уничтожались сразу же в тишине безвестности, и мы о них ничего не знаем и никогда не узнаем. Тем более отрадно иметь перед глазами пример человека, на ком можно остановить взор с благодарностью. Очень любопытна и поучительна история того, как советский режим пытался привлечь Бунина. Какой контраст с теми, кто был на виду и на кого смотрело советское общество, кто принимал как неизбежное компромисс, порой граничащий с подлостью и предательством, порой продиктованный просто мелкой трусостью и выгодой. Все - от Максима Горького до Ильи Эренбурга, от Алексея Толстого до Валентина Катаева.

Уже в страшном 1919 году в большевистской Одессе Бунин замечает в дневнике: «Подумать только: надо еще объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду я служить в какой-нибудь пролеткульт! Надо еще доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть не каждый час кому-нибудь проламывают голову». И еще: «Большевики приносят с собой что-то новое, совершенно нестерпимое для человеческой природы».

Бунин был человеком двух эпох: в молодости он получил письмо от Льва Толстого и дружил с Чеховым, в старости видел смерть Сталина. И нам, людям страшной советской эпохи, очень интересно видеть, как реагировал на нее человек старого мира. А Бунин реагировал очень остро и страстно. Не удивительно ли читать его такую запись в день капитуляции Финляндии, отступившей перед советской агрессией (14 марта 1940 года): «Даже ночью, сквозь сон, все мучился…». А ранее, в 1917 году, во время захвата власти большевиками: «Вчера не мог писать – один из самых страшных дней всей моей жизни. (…) Наотмашь швыряя двери, уже три раза врывались в поисках врагов и оружия ватаги «борцов за светлое будущее», совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое освящено традициями всех «великих революций» (…) А ночью, оставшись один, будучи от природы не склонен к слезам, наконец, заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог.»

Впрочем, кто читал выдержки из дневников, изданные самим Буниным под названием «Окаянные дни» и доступные теперь также и читателю в России, это знает.

И никто с такой силой и с такой поэтичностью, как Бунин, не оплакал гибель старого мира. «Старый мир, полный несказанной красоты и прелести уходит в лету» – записывает он в дневнике уже в 1918 году.

Записи Бунина перемежаются записями Веры Николаевны (отмеченными тоже явным литературным талантом). Она бережно дополняет то, что Бунин не досказал, дает увидеть нам уже знакомое в новом ракурсе, охватывая его любовным взглядом со стороны. Самоотвержение и верность – два качества, которые ее более всего характеризуют. Посчастливилось Бунину иметь рядом такую спутницу. Те, кто знали ее до сих пор лишь по постыдному фильму Алексея Учителя «Дневник его жены», могут теперь, сопоставляя, измерить всю бездну, отделяющую Бунина от сегодняшних служителей искусства.

Бунин был человеком богатейшей интуиции. Она определила его уникальный в русской литературе (и не только русской) талант. В дневниках мы видим эту остроту постижения в приложении к самым обычным вещам.

Безо всякого преувеличения можно сказать, что дневники Бунина сравнимы с дневниками Льва Толстого, высшим образцом этого рода, и теперь, когда они опубликованы, они ждут своего Эйхенбаума и своих любознательных читателей.

Юрий Мальцев


^ УСТАМИ БУНИНЫХ


Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны

и другие архивные материалы,

под редакцией Милицы Грин


В трех томах Том I


ПОСЕВ


СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие

Часть первая. До перелома

Часть вторая. Одесса

Примечания

Указатель имен


ПРЕДИСЛОВИЕ


«Вещи и дела, аще не написанние бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предают­ся, написанние же яко одушевленние...» Этой цита­той начинает Бунин свою «Жизнь Арсеньева». Эти слова хочется мне поставить эпиграфом к изданию дневников Буниных.

Объединить выдержки из дневников Ивана Алексеевича и Веры Николаевны я решила по многим причинам. Мне это кажется желательным с литературной точки зрения – пробелы в днев­никах одного заполняются другим и получается связное повествование. При этом манера записей Веры Николаевны, естественно, отличается от ма­неры Ивана Алексеевича, оттеняет его записи и это придает живость рассказу. Да и внимание обо­их обращено на разные стороны жизни. Но глав­ное, что побудило меня объединить записи обоих Буниных, – это убеждение, что такое единение символично.

Я глубоко убеждена, что страстный, горячий Бунин, несмотря на свои многие увлечения, несмо­тря на свои сложные отношения с недавно умер­шей Галиной Николаевной Кузнецовой, прожив­шей у Буниных многие годы, по-настоящему лю­бил одну только Веру Николаевну. Еще не пришло время о многом говорить и публиковать некоторые документы интимного характера, имеющиеся в ар­хиве, но, познакомившись с ними, я пришла к убеждению, что Иван Алексеевич никогда не пере-

ставал истинно любить Веру Николаевну и, не­смотря на часто жестокое к ней отношение, сов­сем по-детски от нее зависел. А Вера Николаевна обладала редким даром Любви – Ивану Алексе­евичу она посвятила всю свою жизнь, была его ан­гелом-хранителем, страдалицей, способной во имя любви на непостижимые уму жертвы. Любовь ее распространялась и на окружающих ее людей. Как сына, она любила Леонида Федоровича Зурова, превозмогла себя и от души полюбила Галину Куз­нецову, всем сердцем была привязана к Олечке Жировой.

Редактируя дневники, я старалась соблюдать текучесть повествования и избегать повторений. Странным образом, в те периоды, когда много за­писывала Вера Николаевна, мало записей делал Иван Алексеевич и наоборот. При этом многие дневники Бунин сам уничтожил. Вероятно, не хо­тел, чтобы копались в его личных делах, а может быть, считал записи неинтересными. Есть перио­ды долгого молчания и у Веры Николаевны – го­ды особенно тяжелых личных переживаний. В ос­новном же она строго относилась к добровольно взятой на себя обязанности летописца, заносящего в тетрадь все, что касается жизни ее великого му­жа.

Первая часть, «До перелома», начинается юно­шескими записями Бунина и кончается отъездом из родных мест после революции. Помимо дневни­ковых записей Ивана Алексеевича, в нее входят отрывки из разбросанных по журналам воспоми­наний Веры Николаевны и выдержки из ее став­шей библиографической редкостью книги «Жизнь Бунина», как и важные для биографии Бунина вы­писки из его писем художнику П. Нилусу, письма Веры Николаевны родным с Цейлона и другие ма­териалы.

Эта часть раскрывает облик Бунина-художни­ка, его метод собирания материала, знакомит с его взглядами на народ, на современную литера­туру, на его отношение к происходящим событиям. Зоркость и наблюдательность его поразительные. Это в особенности справедливо в отношении к при­роде. Природа для него всегда была существенной частью жизни и неслучайно скажет он потом: «Нет... никакой отдельной от нас природы... каж­дое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни». Некоторые из его за­писей этого времени по своей тонкости и художест­венности принадлежат к лучшим страницам его творчества.

Жадный до впечатлений, Бунин много путе­шествовал, чем объясняется необычная ширина географического диапазона в его творчестве. Он хорошо знал не только Россию и Европу, вместе с Верой Николаевной они побывали и в Сирии, и в Палестине, и на Цейлоне. Неоднократно месяцами жили на Капри (где ежедневно встречались с Горьким).

Октябрьская революция решила судьбу Буни­на. С самого начала его отношение к происходя­щим событиям было резко отрицательное. При этом определялось оно не одними только полити­ческими причинами. Бунин болел сердцем, видя, что разрушается традиционная Русь, что порыва­ется связь с прошлым. Но главное, что возмущало и вызывало отвращение, это – хамство, грубость, насилие, выплывшие наружу вместе с революци­ей. Его коробил язык газет, вечные плакаты, воз­звания, ложь, его возмущало вызывающее поведе­ние толпы. С такими взглядами, да еще при страст­ности Бунина, оставаться в большевистской Рос­сии было немыслимо.

Вторая часть, «Одесса», написана главным об­разом пером Веры Николаевны. Живо и непосред­ственно передает она атмосферу послереволюци­онного времени, переход Одессы из рук в руки, слухи, надежды, разочарования, бытовые детали. Сильное впечатление остается от ее талантливых зарисовок людей – писателей, журналистов и дру­гих. С большой любовью писала она о Валентине Катаеве, впоследствии отплатившем ей полным сарказма портретом в «Траве забвения». Детально и живо представлен поэт Максимилиан Волошин, яркими штрихами нарисован искусствовед проф. Кондаков, интересен литературовед Овсянико-Куликовский. Для Веры Николаевны вообще харак­терна доброжелательность, способность увидеть хорошее в людях, не переходящая, однако, в наив­ность. Эта черта особенно выделяется в контрасте с записями Ивана Алексеевича этого периода, пол­ными нервного напряжения и ярости. Эти его запи­си, сохранившиеся в оригинале, написанные на по­желтевших от времени листках, послужили осно­вой созданных уже в эмиграции «Окаянных дней».

Третья часть, «За рубежом», – это Франция, эмигрантская жизнь до получения мирового при­знания – Нобелевской премии по литературе (1933 г.). Постепенно исчезают надежды на возвра­щение в Россию, начинается тяжелая эмигрант­ская жизнь с ее заботами о хлебе насущном. Бу­нины живут интересами культуры, стоят в центре русского Парижа, встречаются с видными предста­вителями общественности и литературы. Вера Ни­колаевна дает тонкие портреты Зинаиды Гиппиус, Мережковского, П. Струве и многих других.

Жизнь Буниных проходит на людях. Иван Алексеевич жаждет собеседников, тяготится оди­ночеством. Ему нужны впечатления, необходимо окружение. Вот почему они всегда живут у других, как жили в России, или с другими. Вот поче­му они обрекли себя на бездомность. Вера Никола­евна, несмотря на свойственную ей общительность, иногда тяготится тем, что не может быть одна с Иваном Алексеевичем, даже несколько ревнует его. Если в России они постоянно были окружены родственниками Бунина (особенно он любил гу­лять и беседовать со своим племянником талант­ливым Н. Пушешниковым), то во Франции с ними постоянно друзья, знакомые – люди общих инте­ресов, но не всегда общих взглядов. Даже на отдых Бунины ездят не одни – так, два лета подряд они проводят с Мережковскими. Ведутся разговоры на общественные и литературные темы, а главное – говорится о прошлом и настоящем России.

Тяжело переживает Бунин смерть любимого старшего брата, Юлия Алексеевича, скорбит Вера Николаевна по оставшейся в Москве семье. Но жизнь течет своим чередом – писательские вече­ра, встречи, обеды, приемы, Куприн, А. Толстой, Карташев, Цетлины, Фондаминский, Алданов, приезд Художественного театра, Станиславский, Книппер, Качалов и многие, многие другие.

Вероятно, из-за некоторой саркастичности Бу­нина о нем сложилось представление, как об эго­исте, человеке высокого о себе мнения. Цену себе Иван Алексеевич, действительно, знал, хотя и тут была доля ущемленности, но называть его эгоистом – несправедливо. Дневники свидетельствуют о его доброте, желании помочь людям (чем, однако, он никогда не хвастался) – так хлопочет он о визе И.А. Шмелеву, заботится о других писателях, вы­зывает к себе начинающего писать Леонида Зурова, покровительствует молодой поэтессе Галине Кузнецовой. О Вере Николаевне и говорить нече­го – жизнь ее проходит в заботах о других, хлопотах по устройству вечеров писателей, продаже билетов, сборе денег.

Начиная с 1923 года, Бунины летом живут в Грассе, зимой ездят в Париж. С 1925 года их «до­мом» становится вилла «Бельведэр», ставшая не­большим русским культурным центром. Они окру­жены писателями, общественными деятелями, «бывшими» людьми. Ведется напряженная жизнь, полная культурных интересов. Для Бунина это пе­риод творческого подъема – создается «Жизнь Арсеньева». Для Веры Николаевны это время тя­желых переживаний, на которые она только наме­кает. (Это время сближения Бунина с Галиной Кузнецовой.) Думается, что эти переживания, как и серьезная операция вызывают внутренний пере­лом в Вере Николаевне, в результате которого всё растет духовность.

В конце двадцатых годов начинается ежегод­ное мучительное ожидание решения Нобелевско­го комитета и ежегодное разочарование с возвра­том к вопросу – на что жить? Наконец, 9 ноября 1933 года извещение по телефону из Стокгольма, что премия по литературе присуждена Бунину. С этого момента «всё смешалось в доме Облонских». Париж, приемы, чествования, сутолока. Стокгольм, получение премии, король, ордена, ленты, светлые туалеты дам, дипломаты – как вся эта сказочная атмосфера непохожа на бедное существование в Грассе. Иван Алексеевич, первый из русских пи­сателей удостоившийся премии, в опьянении сла­вой. Вера Николаевна, только что узнавшая о са­моубийстве любимого брата в Москве, предчувст­вует недоброе.

Последняя часть, «На исходе» – это период подведения итогов. Жизнь, после получения пре­мии, идет всё вниз и вниз. Деньги скоро растра­чены (пошли не только на себя, но и на помощь

другим писателям, о чем рассказывал мне покой­ный Борис Константинович Зайцев). Не стал Бу­нин и русским «культурным послом» в Европе, че­го от него ждали и на что надеялись его друзья*. Домашняя жизнь еще больше усложнилась. Гали­на Николаевна подружилась с сестрой Ф. Степуна, Маргаритой, которая тоже поселилась у Буниных. Иван Алексеевич чувствовал себя обойденным. Публичные выступления, банкеты, кроме мучений и минимального заработка, ничего не приносили. Страшила приближающаяся старость. Забвения Бунин искал в вине.

Вера Николаевна устала, истомилась. А тут приближалась война. За время войны Бунин регу­лярно ведет дневник, следит за военными событи­ями, делает выписки из газет, скорбит о судьбе Франции. Но природа по-прежнему привлекает его – вид на Эстерель, звездное небо, погода. Жизнь становится все тяжелее и тяжелее, еды все мень­ше и меньше. Вино, а потом раскаяние, сознание, что надо переменить жизнь, не пить – но потом опять вино. Болезни, жалобы на одиночество. И бесконечно страшит старость, приближение смер­ти.

Тяжело переживает Бунин победы немцев в России, ежедневно отмечая новости с фронта, ду­шой болеет за родные места. Затем, когда положе­ние дел в России меняется, чувства у Бунина сложные – русские победы и радуют и вызывают горечь, прилив негодования. «Хотят, чтобы я лю­бил Россию, столица которой – Ленинград, Ниж­ний– Горький, Тверь–Калинин – по имени ни­чтожеств, типа метранпажа захолустной типогра­фии! Балаган».


* См. мою публикацию писем М. Алданова Буниным, «Новый журнал», № 81, 1965.


После занятия южного побережья американ­цами Бунина возмущает атмосфера в русской ко­лонии: «Русские все стали вдруг краснее красно­го. У одних страх, у других холопство, у третьих 'стадность'».

В августе 1945 года, распростившись навсегда с Грассом, Бунины возвращаются в Париж. Но и здесь мало радости. «Почти у всех траур, у неко­торых трагический», записывает Вера Николаевна. Умерла З.Н. Гиппиус, скончался М.О. Цетлин.

В июне 1946 года выходит указ Президиума Верховного совета СССР о восстановлении в граж­данстве СССР подданных бывшей Российской Им­перии. В русской колонии переполох, многие ре­шают вернуться в Россию. Трудно себе предста­вить, чтобы Бунин, при его взглядах, мог серьезно думать о возвращении, но домой тянуло и общее волнение передалось. А его смущали, уговаривали, убеждали, что многое в России переменилось. Не­которое время он, видимо, колебался (см. «Письма Алданова Буниным»), очень уж сильна была тоска по родине. Но колебания были недолговременны, Бунин твердо решился остаться. У Веры Никола­евны записано: «О возвращении нашем в Россию не могло быть никаких переговоров, так как мы ни в коем случае туда и не думали ехать. Были пред­ложения, уговоры, на которые даже серьезно не отвечали, так они были нелепы при отношении к большевикам, какое было и есть у Яна».

В русском литературном Париже шла в то время острая политическая борьба. Из Союза Пи­сателей были исключены все члены, взявшие со­ветские паспорта, тогда как люди, сотрудничавшие с немцами, членами оставались. В протест против такой «односторонней нетерпимости» Бунины ре­шили выйти из Союза. Это был принципиальный шаг, так как сами Бунины советских паспортов никогда не брали и умерли бесподданными эмигран­тами. Решение Буниных вызвало обвинение их в большевизанстве. М.С. Цетлина пишет им из Аме­рики резкое письмо, что она порывает с ними. Бу­нин, больной и слабый, тяжело переживает все эти волнения. Во многих прежних друзьях он теперь видит врагов.

Последние годы – это медленное и мучитель­ное умирание. Вера Николаевна не сдается, устра­ивает «четверги», чтобы хоть как-нибудь развлечь больного, собирает деньги на Олечку, на Тэффи, на книгу Зурова, на «Быструю помощь». Но и ее здоровье неважно. А Иван Алексеевич – больной нелегкий, расходы громадные, денег нет. В довер­шение всех невзгод, заболела нервным расстройст­вом Олечка Жирова, а в следующем году свалился с ног и Л.Ф. Зуров, помогавший Вере Николаевне ухаживать за больным. Дни Бунина сочтены. 27 сентября 1953 года Вера Николаевна записывает: «Ян очень ослабел, все спит». Но – характерно для хлебосольной и общительной Веры Николаев­ны – ее радует, что на ее именинах было 25 гос­тей.

14 октября 1953 года И. А. Бунин скончался.

На этом я окончила книгу. Дневниковые за­писи Веры Николаевны после его смерти довольно беспорядочны. Не до дневников было ей теперь, когда на нее легла ответственность опубликовать начатую Буниным книгу о Чехове, написать био­графию Бунина, напечатать свои воспоминания.

Вопреки распространенному мнению, что в от­рыве от родины блекнет писательский талант, Бу­нин создал в эмиграции лучшие свои произведе­ния. Талант его расцвел с особой силой. Разлука с Россией только усилила его страстную любовь к ней, все страдания обострили чувства и воспри­имчивость. Но Бунин – лицо трагическое. Даже радость получения Нобелевской премии была от­равлена для него сознанием, что в России это за­малчивается, что вещи его там даже не печатают­ся. Признание его в России, о чем он мечтал всю свою долгую жизнь, пришло уже после смерти Бу­нина.

Милица Грин

Эдинбург, июнь 1976 г.


*


Редактируя дневники, я соблюдала особенно­сти правописания И. А. Бунина и его знаки пре­пинания. Орфография изменена на новую.

Редакторские примечания и связки, расшиф­ровки авторских сокращений и редакторские со­кращения (обозначаемые многоточием) взяты в квадратные скобки. Фамилии объяснены не все, без объяснения оставлены как некоторые общеиз­вестные фамилии, так и фамилии людей, лишь мельком упоминаемых.


*


Приношу свою глубокую благодарность про­фессору D. Ward, моему многолетнему начальнику и коллеге. Без его помощи это издание не осущест­вилось бы. Он приложил все усилия обеспечить мне финансовую помощь, поддерживал меня мо­рально и давал дельные советы.

Чувствую себя благодарно обязанной Эдин­бургскому университету, который щедро помог мне, дав заем на издание книги. Благодарю за субси­дию Carnegie Trust for Scottish Universities. Ба­тюшке о. Иоанну выражаю признательность за тщательную переписку рукописи, а моей коллеге Э.И. Вознесенской – за помощь в чтении коррек­туры и советы. Моей бывшей студентке Пенни Стир приношу благодарность за то, что она разо­брала отельные счета, хранящиеся в бумагах Бу­ниных, и установила даты заграничных поездок Бунина.

Благодарю Р.Б. Гуля и Вл.Д. Соколова-Са­марина, любезно указавших мне на некоторые ошибки и оплошности, вкравшиеся в мою публи­кацию отрывков из дневников И.А. Бунина в «Но­вом журнале».

С особой благодарностью поминаю покойного Леонида Федоровича Зурова, многолетнего храни­теля дневников, доверившего их мне после смерти.

Издательство «Посев», в частности А.Н. Артемову, благодарю за советы и помощь в подготовке рукописи к печати.


Часть первая


^ ДО ПЕРЕЛОМА


[В основу этой части легли дневниковые запи­си Ив.Ал. Бунина, переписанные им с «истлев­ших и неполных» клочков заметок того времени, выдержки из автобиографического конспекта, со­ставленного им на основе уничтоженных записей, воспоминания Веры Николаевны, разбросанные по различным журналам, частично вошедшие в ее, ныне ставшую библиографической редкостью кни­гу «Жизнь Бунина» (Париж, 1958) или вообще не печатавшиеся. Делаются ссылки на дневничок-конспект, в котором В.Н. записала (видимо, по па­мяти) даты и главные факты их жизни. Помимо того, приводятся выдержки из писем Бунина и В.Н. родным и другим лицам.

Записи начинаются с восьмидесятых годов прошлого столетия, то есть с отрочества Бунина.]


1881

В начале августа (мне 10 лет 8 мес.) выдержал экзамен в первый класс Елецкой гимназии. С кон­ца августа жизнь с Егорчиком Захаровым (неза­конным сыном мелкого помещика Валентина Ник. Рышкова, нашего родственника и соседа по дерев­не «Озерки») у мещанина Бякина на Торговой ул. в Ельце. Мы тут «нахлебники» за 15 рубл. с каж­дого из нас на всем готовом1.


1885

[Следующие записи относятся к концу дека­бря 1885 года. Как обычно, Бунин проводил рож­дественские каникулы у родителей1.]

Конец декабря.

[... ] ветер северный, сухой, забирается под пальто и взметает по временам снег... Но я мало обращал на это внимание: я спешил скорей на квартиру и представлял себе веселие на праздни­ке, а нынешним вечером – покачивание вагонов, потом поле, село, огонек в знакомом домике... и много еще хорошего...

Просидевши на вокзале в томительном ожида­нии поезда часа три, я, наконец, имел удовольст­вие войти в вагон и поудобнее усесться... Сначала я сидел и не мог заснуть, так как кондукторы хо­дили и, по обыкновению, страшно хлопали дверь­ми; в голове носились образы и мечты, но не от­дельные, а смешанные в одно... Что меня ждет? задавал я себе вопрос. Еще осенью я словно ждал чего-то, кровь бродила во мне и сердце ныло так сладко и даже по временам я плакал, сам не зная от чего; но и сквозь слезы и грусть, навеянную красотою природы или стихами, во мне закипало радостное, светлое чувство молодости, как моло­дая травка весенней порой. Непременно я полюб­лю, думал я. В деревне есть, говорят, какая-то гу­вернантка2! Удивительно, от чего меня к ней вле­чет? Может оттого, что про нее много рассказыва­ла сестра...

Наконец, я задремал и не слыхал, как прие­хал в Измалково. Лошадей за нами прислали, но ехать сейчас же было невозможно по причине мятели, и нам пришлось ночевать на вокзале.

Еще с большим веселым и сладким настрое­нием духа въехал я утром в знакомое село, но встретил его не совсем таким, каким я его оставил: избушки, дома, река – все было в белых покро­вах. Передо мной промелькнули картины лета. Вспомнил я, как я приезжал в последний раз осенью [... ]

Наконец сегодня я уже с нетерпением поехал в Васильевское3. Сердце у меня билось, когда я подъезжал к крыльцу знакомого, родного до­ма [... ] На крыльце я увидал Дуню и ее, как я предположил; это была барышня маленького ро­ста, с светлыми волосами и голубыми глазками. Красивой ее нельзя было назвать, но она симпа­тична и мила. С трепетом я подал ей руку и от­кланялся. [... ]

За ужином я сидел рядом с ней, пошли домой мы с ней под руку. Уж я влюбился окончательно. Я весь дрожал, ведя ее под руку. Расстались мы только сейчас уже друзьями, а я кроме того влюб­ленным. И теперь я вот сижу и пишу эти строки. Всё спит... но мне и в ум сон нейдет. «Люблю, люб­лю», шепчут мои губы.

Исполнились мои ожидания.

29-го Декабря (1885 г.).

Сегодня вечер у тетки. На нем наверно будут из Васильевского, в том числе гуверн[антка], в ко­торую я влюблен не на шутку.

[... ] Она моя! Она меня любит! О! С каким сладостным чувством я взял ее ручку и прижал к своим губам! Она положила мне головку на пле­чо, обвила мою шею своими ручками и я запечат­лел на ее губках первый, горячий поцелуй!..

Да! пиша эти строки я дрожу от упоенья! от горячей первой любви!.. Может быть некоторым, случайно заглянувшим в мое сердце, смешным по­кажется такое излияние нежных чувств! «Еще мо­локосос, а ведь влюбляется», скажут они. Так!

Человеку занятому всеми дрязгами этой жизни и не признающему всего святого, что есть на земле, правда, свойства первобытного состояния души, т. е. когда душа менее загрязнилась и эти свойства более подходят к тому состоянию, когда она была чиста, и, так сказать, даже божественна, правда слишком (следующее слово нельзя разобрать. – И.В.). Но может быть именно более всего святое свойство души Любовь тесно связано с поэзией, а поэзия есть Бог в святых мечтах земли, как сказал Жуковский (Бунин, сын А.И. Бунина и пленной турчанки). Мне скажут, что я подражаю всем по­этам, которые восхваляют святые чувства и, пре­зирая грязь жизни, часто говорят, что у них душа больная; я слыхал как говорят некоторые: поэты все плачут! Да! и на самом деле так должно быть: поэт плачет о первобытном чистом состоянии души и смеяться над этим даже грешно! Что же касает­ся до того, что я «молокосос», то из этого только сле­дует то, что эти чувства более доступны «молоко­сосу», так как моя душа еще молода и следова­тельно более чиста. Да и к тому же я пишу совсем не для суда других, совсем не хочу открывать эти чувства другим, а для того, чтобы удержать в душе эти напевы.


^ Пронесутся года. Заблестит

Седина на моих волосах,

Но об этих блаженных часах

Память сердце мое сохранит...


Остальное время вечера я был как в тумане. Сладкое, пылкое чувство было в душе моей. Ее милые глазки смотрели на меня теперь нежно, от­крыто. В этих очах можно было читать любовь. Я гулял с ней по коридору и прижимал ее ручки к своим губам и сливался с ней в горячих поцалуях. Наконец, пришло время расставаться. Я уви­дал как она с намерением пошла в кабинет Пети. Я вошел туда же и она упала ко мне на грудь. «Милый, шептала она, милый, прощай. Ты ведь приедешь на Новый Год?» Крепко поцаловал я ее и мы расстались. [...]

Наконец я лег спать, но долго не мог заснуть. В голове носились образы, звуки... пробовал стихи писать, – звуки путались и ничего не выходило... передать все я не мог, сил не хватало, да и вообще всегда, когда сердце переполнено, стихи не клеят­ся. Кажется, что написал бы Бог знает что, а возь­мешь перо и становишься в тупик... Согласившись наконец с Лермонтовым, что всех чувств значенья «стихом размерным и словом ледяным не пере­дашь», я погасил свечу и лег. Полная луна светила в окно, ночь была морозная, судя по узорам окна. Мягкий бледный свет луны заглядывал в окно и ложился бледной полосой на полу. Тишина была немая... Я все еще не спал... Порой на луну, долж­но быть, набегали облачка и в комнате станови­лось темней. В памяти у меня пробегало прошлое. Почему-то мне вдруг вспомнилась давно, давно, когда я еще был лет пяти, ночь летняя, свежая и лунная... Я был тогда в саду... И снова все переме­шалось... Я глядел в угол. Луна по прежнему бро­сала свой мягкий свет... Вдруг все изменилось, я встал и огляделся: я лежу на траве в саду у нас в Озерках. Вечер. Пруд дымится... Солнце скво­зит меж листвою последними лучами. Прохладно. Тихо. На деревне только где-то слышно плачет ребенок и далеко несется по заре словно колоколь­чик голос его. Вдруг из-за кустов идут мои преж­ние знакомые. Лиза остановилась, смотрит на меня и смеется, играя своим передничком. Варя, Дуня...

Вдруг они нагнулись все и подняли... гроб. В руках очутились факелы. Я вскочил и бросился к дому. На балконе стоит Эмилия Вас., но только не такая, как была у тетки, а божественная какая-то, обви­тая тонким покрывалом, вся в розах, свежая, цве­тущая. Стоит и манит меня к себе. Я взбежал и упал к ней в объятия и жаркими поцелуями по­крывал ее свежее личико... Но из-за кустов вышли опять с гробом Лиза, Дуня, Варя; она вскрикнула и прижалась ко мне.

[После Святок Бунин не вернулся в Елец, ре­шил бросить гимназию и учиться дома с братом Юлием, жившим в Озерках под надзором поли­ции4. Вера Николаевна пишет5:]

Юлий Алексеевич рассказывал мне: «Когда я приехал из тюрьмы, я застал Ваню еще совсем неразвитым мальчиком, но я сразу увидел его одаренность, похожую на одаренность отца. Не прошло и года, как он так умственно вы­рос, что я уже мог с ним почти как с равным ве­сти беседы на многие темы. Знаний у него еще было мало, и мы продолжали пополнять их, зани­маясь гуманитарными науками, но уже суждения его были оригинальны, подчас интересны и всегда самостоятельны.

Мы выписали журнал «Неделя» и «Книжки Недели», редактором которых был Гайдебуров, и Ваня самостоятельно оценивал ту или другую статью, то или иное произведение литературы. Я старался не подавлять его авторитетом, заставляя его развивать мысль для доказательства правоты своих суждений и вкуса».

[Под руководством брата Бунин приобрел мно­го знаний, развился и начал серьезно интересо­ваться литературой и сам писать.

Сохранилась следующая дневниковая за­пись:]


1886

20 декабря 1886 года.

Вечер. На дворе несмолкая бушует страшная вьюга. Только сейчас выходил на крыльцо. Холод­ный, резкий ветер бьет в лицо снегом. В непро­глядной крутящейся мгле не видно даже строений. Едва-едва, как в тумане, заметен занесенный сад. Холод нестерпимый.

Лампа горит на столе слабым тихим светом. Ледяные белые узоры на окнах отливают разно­цветными блестящими огоньками. Тихо. Только завывает мятель да мурлыкает какую-то песенку Маша. Прислушиваешься к этим напевам и не­вольно отдаешься во власть долгого, зимнего ве­чера. Лень шевельнуться, лень мыслить.

А на дворе все так же бушует мятель. Тихо и однообразно проходит время. По прежнему лампа горит слабым светом. Если в комнате совершенно стихает, – слышно как горит и тихонько сипит ке­росин. [... ]

[Записи за следующие годы не сохранились. Бунин за это время побывал у окончившего срок ссылки и жившего в Полтаве Юлия Алексеевича, был в Харькове, пережил роман с В. В. Пащенко (частично отразившейся на образе Лики в «Жизни Арсеньева»), стал печататься в «толстых» журна­лах.]


1893

[Конспект:]

В мае приехал из Полтавы в Огневку. Запись 3 июня («приехал верхом с поля, весь прохвачен­ный сыростью...»).

В июле (?) приехала в Огневку В.1 С ней к Воргунину.


Осенью в Полтаве писал «Вести с родины» и «На чужой стороне» (?).

Конец декабря – с Волкенштейном в Москву к Толстому2.

[На другом листке красным карандашом обве­дены написанны