Реферат: Зовные стенанья Офорт меня

Зовные стенанья


Офорт меня


Один мой приятель сочинял одни списки действующих лиц, без всяких пьес: фамилии там издевались над именами-отчествами, профессии подхихикивали над фамилиями. Списки на глазах у вас самопроизвольно взрывались фейерверком конфликтов – прилаживать к ним мочальный хвост длиной в четыре действия было бы совершенно излишним.

Приятель был настоящий филолог. Внимательному филологическому глазу и сухой справочник Тарасенкова по стихотворным книгам первой половины 20 века покажется интереснее авантюрного романа. Для других – алфавитный список авторов и книг. А такой откроет и сразу разберется, кого полюбит, кого возненавидит, кого осмеет детским смехом. Глядишь и видишь, и впрямь: вот эту книгу написал халтурщик, эту дурак, эту плагиатор, а вот – типчик, литературой гвозди забивающий. Причем, похоже, что все эти тенденции обозначаются задолго до революции: Советы не так уж виноваты.

Вот, полюбуйтесь, типичная дореволюционная халтура:

^ Дунин Василий, поэт-крестьянин. Война на верху конки, или Женский персонал одержал победу. СПб., 1905. Его же: Жених из Апраксина рынка или Японские зверства в квартире купца Труболетова; Печальный случай на Дальнем Востоке. Сестра милосердия у умирающего своего жениха.

Весь этот выброс поэтического творчества пришелся на 1905 год. Тогда же и иссяк. Тут самое интересное – это двадцатитысячный тираж. Обратите внимание – через все эти заглавия проходит тема жениха. Но жених чахнет и слабеет. Женский персонал явно одерживает победу. И как-то это связано с засыханием творческого родника поэта-крестьянина. Но ничего – зато не скудеет муза писателя-сапожника:

^ Зайцев Петр. Родные песни. Стихотворения писателя-сапожника. Москва, 1902.

Причем, не обязательно писатель-сапожник выходит весь из народа. Он может реализоваться, например, как барышня/барыня:

Анджелла. Дневник дней моих и ночей грани. 1910.

Безошибочный признак пишущего сапожника/сапожницы – инверсия. Ср. например:

^ Н. Ложкин. В наш век эгоистичный. Поэзия лет новых. В стихотворной форме. 1915. Вильна. (Ну почему же, почему не «В форме стихотворной»?)

Да что там, даже приличный ^ Вс. Курдюмов издал как-то раз сочинение «Ламентации мои» (присовокупив угрозу: «80 нумер. экз. и в продажу не поступят»). Ничего, мы этот удар переживем. Ламентации мои, цветики степные. Покачнемся, но сдюжим.

А может, указание на стихотворную форму само по себе уже подозрительно? А ну, проверим гипотезу. Никак это еще один симптом халтуры?

Косткин Г. На страшный бой, или Гений и паразиты. Роман в рифмованных стихах. 1902. Кажется, мы правы. У Пушкина роман в стихах просто. А тут в рифмованных стихах. Дьявольская разница!

В особенности же опасайтесь новых, неслыханных жанров:

Балакирев. Сверх-книга, сверх-рассказы, сверх-стихотворения, сверх-басни, сверх-романы, сверх-анекдоты, сверх-танцы. Худож. юмористический сборник. СПб., 1903 или:

^ Егоров Павел. Черная орхидея. Рифметы страсти. М., Кассиопея, 1918. Нам очень понравились эти рифметочки, нимфеточки. Не по годам страстные.

А вот, казалось бы, ничего подозрительного не просматривается:

^ Емельянов-Коханский А.Н. Обнаженные нервы. (Вроде бы ничего особенного – но автор тут же выдает себя с головой чересчур уж подробным комментарием): изд. 2, совершенно испр. и значительно доп. произведениями последних лет. С приложением нового портрета, краткой автобиографии, особого шутливого отдела «Слезы плешивого черта». (Автор этот действительно прославился своей никчемной претенциозностью.)

Все эти семена, в таком обилии посеянные до, дружно всколосятся после: вот какой-то советский уже бедолага издает сборник под следующим названием:

^ Кованый Ковш (Офорт меня). М. 1921. Меня прямо пронзил этот «Офорт меня». А рядом какой-то страдалец печатает книжку под титлом «На пороге к смерти». И тут же некто по фамилии Жижмор М.Я. именует свое сочинение так: «Шляпа. Куцопись». 1922. Дальше – больше и круче:

Земенков Борис. ^ Стеорин с проседью (так!). Зовные стенанья. Военные стихи экспрессиониста. 1920. Попробуй-ка теперь забыть эти зовные стенанья!

Исподволь оформляется отдельная фракция: наименования книг из обрубков слов или гугнивых и загадочных сокращений. Здесь представлены:

Золотухин Георгий. Смертель. Поэма. Севаст. «Таран». 1922.

^ Сусанна Мар. Абем. М. Показательн. тип Пром.-показат. выставки ВСНХ. 1922.

Но все-таки похоже, что после заварушки наибольшее развитие пришлось на сиротскую долю поэтов-сапожников:

^ Деревенский Фома. Сказки, песни, складки, быль. (Три периода карандашного писания). Варнавин. Тип. Союза кооперативов. Хотя честное слово, это карандашное писание как-то его реабилитирует. Прямо Розанов какой-то. Тот, правда, был Варварин, а не Варнавин.

Гаврил Добржинский-Диэз. Про Союз, да про устав и насчет батрацких прав. 1927. Он же, Гаврил: Вася-селькор. 1925. Как Ивановка-село к севу общему пришло. Рассказ в стихах. 1928. Эврика! Это ж Гаврила! Может он и есть прототип Ильфа и Петрова? Служил Гаврила в сельсовете / Он батраков осеменял!

Долев (Дядя Тришка). Веселей, моя гармошка, подпевай, батрацкий хор! Сборник песен, частушек и сценок о труддоговоре и союзной защите. 1927. И такого еще названий двести.

Но не надо думать, что во всем виноваты ревущие двадцатые (хотя наверное в России и рев стоял на свой особый лад). Опять же повторяю, что жанр этот исконный, и коренится в национальной традиции. Не верите? Так вот вам:

^ Исполатов Сергей. Сборник стихотворений религиозного и патриотического содержания. Пг. Имп. Ник. воен. акад. 1914. Даже имя автора подобрано квалифицированно.

Не только между именем автора и названием книги возникают странные и часто многосмысленные отношения. Даже указание на издательство или типографию – дело вовсе не безразличное. Похоже, что оно порой сообщает некое художественное качество: показательна здесь Сусанна Мар. Книга ее стихов «Абем» (ахем-ахем!), изданная ни больше ни меньше – в показательной типографии ВСНХ? Вот еще яркое, красочное сочетание:

^ Карчинский И.Н. Красная лира. Опочка. Тип. Опочецкого уисполкома Псковск. губ. 1924. И нечего краснеть. Чем уисполкомская кровавая лира хуже верноподанной халтуры Исполатова, спущенной нам из Имп. Ник. Воен. Акад.?

Мандельблат С. Напевы. Крыжополь. (По-моему, удача, эти напевы непосредственно из Крыжополя с их особенным тембром.) Порадуется глаз, я уверена, и такой комбинации:

Карманов С. Звуки сердца. Нижнедевицк. тип. Моск. гор. Арнольдо-Третьяков. училища глухонемых. (Глухие звуки сердца? Немые звуки сердца?) А здесь скрывается какой-то сюжет:

^ Несмелов Борис. Родить – мужчинам. М. Тип. ГПУ. 1923. Пульсирует. Толкается. Вот-вот выйдет наружу. Причем-то здесь именно ГПУ. Но причем?Повесть о настоящей мужчине?

Типографии, издательства… Они и сами по себе – сочная тема:

^ Штрихи и блики. Киевская первая артель печ. денег (штрихуйте аккуратнее). Или московское издательство «Чихи-пихи»? А «Свердлгиз»? А «Мордгиз»? А мучительно непонятный «Бурмонгиз»? А страшное чудовище «Держлитвидав»? (Волкодав прав?) Но все равно всех их перекрывает «Изд. Неученического клуба». Тифлис. 1918.

Мне нравятся также издания Общества трезвости, типография «Бережливость», издания Психологического кабинета знаний оккультных наук (тут что-то лишнее, чувствуете? Похоже, что знания). Издательство можно назвать «Долой неграмотность», можно назвать «Грамотность», а можно и тип. т-ва «Сарапонь». Или типография «М. Пивоварского и Ц. Типографа»? (Це типограф, а не то, шо вы подумали). Но нет, нет, есть еще лучше: Худож. комиссия по организации духа при ком. воен. тех. помощи. 1917. Вот оно. Февральский разлив глупости, халтуры и безответственности. Организовали нам духа! Вот почему, когда надо было, не оказалось в наличии ни военной, ни штатской, ни тех – помощи, ни этих.

Но давайте же рассмотрим поподробнее, какие нечаянные, но оглушительные эффекты возникают порой просто из случайного сочетания имени автора и названия его книги.

^ Кобелева Ольга. Озаренность. (О Ольга! Отдайся! Озолочу!)

Иногда имя автора нестерпимо изысканно. А название книги по контрасту подчеркнуто приземленно: например, имя автора Дебогори. Ты ждешь мистического, терпкого, а книжка называется: «Что сказал Клим про Авиахим?»

Ему вторит Дебуа А. «Под гул заводов». 1924.

Или вот, какие в жизни есть контрасты:

^ Николай Надеждин в Праге назвал свою книжечку «Разуверенье». Либо меняй название, либо бери другой псевдоним. А как вам:

Дракохруст А. Миру быть на земле. Влад. 1951. (Что и мир в таком звуковом сопровождении? Вы слышите хруст костей?)

А вот наоборот – удивительный случай гармонии. Тут и имя автора, и название сборника, и даже типография как специально подобраны:

Иванилов В. Вопли сердца. Курск. тип. бр. Н. и В. Ваниных. 1902. (Не ходил бы ты, Ванек, во поэты).

Еще пример редкостной однородности всех частей:

^ Макарочкина Нина. Синичка. Нальчик. 1955. (За такое бы чик-чик сделать).

Но есть же, наконец, и просто глупость: ну что, как не глупость, дурь откровенная, под локоть пихала, чтоб название книги ставилось в таких странных ракурсах?

Лейтес А. Твоих ночей. Киев. 1920. Или:

Деген Юрий. Этих глаз. Пг. 1919. Вы не поверите, но есть и в дательном:

Сиянию голубых очей. Таганрог. 1916. Кто – не помню.

Зато как ликует, как отдыхает измученное око, когда натыкается на хорошее название. Например:

Д. Майзельс. Трюм. Стихи. (Помните у Набокова: «простенькое “Ноктюрны” и изысканное “Пороша”»?) Пг. «Сиринга». 1918. Интересно, что такое сиринга? То ли тростник, то ли шприц? Браток прикололся, кажись.

^ Шалфейные холмы. Правда хорошо? Но подпортил псевдоним: Amaryllis. Эта луковица рядом с шалфеем его прямо забивает. Что нам еще понравилось?

Езерский В. Дождик-стеклянные ножки. М. 1929.

Был такой ^ С. Алымов. В Харбине в 1920 издал книжку «Киоск нежности». Однако, на одной нежности не продержался, киоск закрыл и стал военморпоэтом…

С 1930-х годов все названия становятся одинаковыми. Редко-редко кто удивит. Вот грузинский сатирик Аракишвили взял и вдруг назвал свою книжку «Весну на лето он сменил». А ленинградец Сергей Нельдихен, персонаж многих мемуаров, озаглавил свою «Он пришел и сказал» (1930). Нам еще понравились названия книги Наумовой Варвары «Чертеж». Л. 1932. Запомнился у Наседкина В. «Теплый говор». 1926. Крестьяно-пролетарствующие поэты иногда по домотканному оксюморонному рецепту выдавали очаровательные названия: «Соломенные кружева» (Долин Марк. Рязань. 1928) или «Гранитный луг» (Доронин Иван. 1922).

Рано или поздно начинают вырисовываться некоторые закономерности. Вот одна большая группа: отвечает на вопрос, как не надо называть книги:

^ Отзвуки и силуэты.

Штрихи и блики.

Огни и тени.

Звезды и лотосы.

Грезы и чувства.

Думы и краски.

Эта группа однозначно относится к халтуре дореволюционной. К ней же относятся «^ Белые цветы», «Мерцания», «Бессмертные звуки сердца», «Песни любви мимолетной». Квинтэссенция книг этого типа:

Медор. Трепетные дни. Поэма в сонетах. Пг. «Босежур» (я просто падаю). 1916. Какая отборная собачина! Тубо, Медор, Анкор, еще Анкор! И псевдоним, и название, и жанр, и даже издательство. Как говорят, пардон, бонжур.

После краткого перерыва на двадцатые, когда книжки назывались «^ Даешь кооперацию», надолго стабилизировалась советская халтура:

Под красной звездой.

В пути.

Путь по горам.

Слушая Москву.

Улица мира.

Светлый день.

Солнечные дни.

Заря над лесом.

Весеннее утро.

Родные места.

Отчизна.

Страна родная.

Письма друзей.

Земляки.

Простые люди.

Живые огни.

Голубые долины.

Горные долины.

Песни войны.

Тут подрубрика: Военная халтура:

Отзвуки войны.

Во имя жизни.

Всегда вперед.

За родину.

И, наверное, больше всего – детской халтуры:

В школу.

Лето.

Козленок.

Веселые картинки.

Так мы живем.

В родной стране.

Веселые зверюшки.

Наш сад.

Наша улица.

Хитрая лиса.

Угадай-ка.

Костер.

Раньше были плагиаторы. Например, Лев Моносзон назвал свою книжку «Сердце пудреное» (тип. «Автомобилист». 1917), прекрасно зная, что не тем помянутый нами Вс. Курдюмов в 1913 издал книгу стихов «Пудреное сердце». А теперь не надо оригинальничать, и никто тебя не поймает. Назови книжку не «Весеннее утро» и не «Заря над лесом», а «Весенние зори» или «Утро над лесом». И все в порядке. Печатай. Не сумлевайся.

Среди этой массы серятины, чуши, ерунды, дряни, белиберды и халтуры, халтуры, халтуры редкими блестками светятся нормальные поэты и нормальные заглавия. Так устроена эта действительность. Что ж, тем дороже все хорошее, оно и должно быть редко. Поэтому с такой благодарностью вздрагивает сердце, когда попадается какой-нибудь

^ Медовый Городок, или

Весенняя Жуть, или

Вдоль по сахару (это К. Чуковский, 1929).

И всплывает вопрос, со дна души подымается он, высовывает из-под панцыря кожаную голову, ворочает под морщинистыми веками налитыми тугодумным усилием глазами:

«Являются те, настоящие поэты, сливками с этого молока? Изо всякого ли базиса образуется надстройка?»

Спасибо, товарищи.


^ В глуши расцветший василек.


Ах, да что там книги! Настоящая драгоценность, creme de la creme, квинтэссенция, увлекательнейшее чтение - уже сам по себе алфавитный список поэтических имен. Тут рядом Вещий Олег и Вещий Баян. Есть даже Чуть не Крылов.

Это я забежала в индекс имен того же Тарасенкова. Боже мой! Как удивительна наша поэзия! Какие причудливые имена! Среди поэтов непонятное обилие профессиональных псевдонимов: Боец Иван Муха, Петров Рабочий, Самоучка-Сирота. Но, похоже, больше всего поэтов почему-то скрывается за уютным псевдонародным обозначением "дядя": Дядя Тришка, Дядя Кондрат, Дядя Левонтий, целых двое Дядь Саш. Тут же и "деды": Дед Травоед, Дедушка Тарас.

А вот тоже профессиональные или статусные псевдонимы, но вовсе не демократические, а аристократические. Вот целый список:

^ Барон Зэт, Граф Нулин, Тонкий знаток, Голубой Филадельф (Интересно, в каком смысле голубой? И в каком смысле братолюбец?) Холодногорский Демон, Эол-Помпеев С. Иногда наличествует самоирония: например, Нуар де Грегуар.


В отдельную группу сбиваются псевдонимы пролетарские:
^ Неграмотный К.
Трудовой В.
Емеля Бледный.
Безвестный А.
Бездольный П.
Бездомный Б.
Босой П.
Прямо путеводитель по "Мастеру и Маргарите". И в конце списка пудовым восклицательным знаком мрачный
^ Молот.

Другая большая фракция объединяет носителей двойных фамилий. Например,
Голубев-Багрянородный. Товарищи распространяют себя с повышением в ранге. Какие комплексы здесь преодолеваются? Или:

Васильев-Забайкальский.
Власов-Окский. Это самораспространение территориальное. Но вот совсем странные случаи, непостижимые уму:
Пырлин-Рачшковский.
Оленич-Гнененко.

Похоже, что авторам этим не выйти было из заколдованного круга, как ни старайся. Рачшковский ничуть не более благозвучен, чем Пырлин. А Гнененко чем-то таинственно связан с Оленичем. Как будто это масть. Или, например, Афанасьев-Соловьев, или Бодров-Елкин. Или Окулич-Окша. Обе части псевдонима почти одинаковые и как будто ничего не добавляют. Это чисто количественное распространение. В таких случаях почему бы и не утроить свое имя? Например, Егоров-Чащин-Ваеч.

Есть совершенно загадочные авторы:
Соколов Ася. Так оно себя назвало.
^ Любацарт Мимоза. На имя-фамилию рассчитайсь!
Осталось перечислить любимцев. Вот они. И, согласитесь, они нездешней красоты:
Соанс О.
Ива Петр.
И самый-самый:
Н. Грусть. Я люблю тебя! Здравствуй, ^ Н. Грусть! Зачем назвался Грустем? Не грусти, Коля.

Наше исследование было бы неполно без еще двух фаворитов:
Жаб А.
Пуп А.
Почему бы человеку захотелось вдруг так себя обозначить? Жаб А. или Пуп А.? - А? - А?

И вот тут, в эту самую минуту, в доме появляется Словарь псевдонимов Масанова, правда, всего один том из четырех, но все равно - ты уже не в библиотеке бегаешь из каталога в общий зал и обратно и смотришь на часы, как бы не опоздать задать корму домашним хищникам. Ты, привольно раскинувшись на равнине, подобно рекам матушки-России, свободно и неспешно катишь свои воды, рассыпаясь на сотни ручейков, теряющихся в зарослях мелкого шрифта… и т. д. и т. д. Одним словом, ловишь кайф.

Ах, какие были ожидания. Не говоря уж о предвкушениях. Однако им суждено было разбиться о серые, унылые и непоколебимые утесы фактов.

Потому что большинство псевдонимов оказались серы как мыши и неприметны как вши. Более того, выявилась главная задача псевдонимов - ею оказалось прикрытие. Какие-то буковки, точечки, звездочки - серый защитный балахон. Например, Н. В. - Энве, Не-Ве, вот сейчас из небытия вылезет фантом - вот он: Неверов. С другой стороны высовывается его двойник: N. W. Вот он сейчас у нас превратится в Норд-Веста. И такого больше всего. Тьмы, и тьмы, и тьмы также Базаровых, Андреев Колосовых (есть даже Сын Пигасова), Лаврецких, Хлестаковых. Море разливанное - Лоэнгринов, Донжуанов и вообще всяких Донов. Чем заношенней, тем лучше. Можно также выкинуть гласные, перевернуться, зашифроваться, нишкнуть: Пушкин в НКШП. Или обыграть идею "я": Яго, Эго, Нея. Или идею скромности: Зеро, Зеров, и многочисленные Никто: от великого до смешного.

Мы пустились в плавание, одушевленные верой, что удастся словить Жар-птицу. Псевдоним райской расцветки, никому не ведомый. Но и вера никнет без дел! Итак: псевдоним - это общая, заношенная форма цвета хаки. Ее натягивают как раз чтобы спрятать уникальное, подлинное, пестрое, свое, чего не придумаешь, что влеплено случайно и навек: свои собственные нелепо оранжевые, палевые, лазоревые перья, которые зазеваешься - увидят, руками замашут, словят и голову свернут. И поэтому настоящие красивые и просто характерные, древние и просто запоминающиеся имена все меняли на нечто усеченное и усредненное:

Зачем, спрашивается, Петр Война-Куренский, переводчик конца XVIII века, скрылся за литерами ^ ПВК? Почему выразительный Гнилосиров прикинулся бледным Гавришем? На что автору по фамилии Говорливый было прятаться за буковками ЗГ? И по какой причине, скажите вы мне, мадам Доппельмайер-Вердеревская, во втором браке Фаворова, укрылась от ответственности за инициалами ЮД? Понятно, что сотрудник журнала "Тара и упаковка" С. Граевский хочет, так сказать, запаковаться в холстину, на боку начертав лишь СГ. Но почему звучный Тертий Борноволоков вдруг захлебнулся, подавился и обозначился БРНВ? Я бы не променяла юбилейную фамилию Бублейщиков на будничный псевдоним Будников. А библиограф Дараган - он почему выкинул неприличный вымпел "Педе"? Это маскировка. Маскхалаты. Литературные ниндзя. Когда под своей фамилией появиться почему-то ниндзя.

Почему бы? Ясно, что Де Турже-Туржанская скрывает свое классовое происхождение и проникает в МОДП (Московское объединение детских писателей) под фальшивым флагом "Пашинской-Арбатской". Надежда Николаевна Дебогори (или Дегобори, словарь не уверен) -Мокриевич (та самая, от которой мы ожидали большего, чем "Как Клим влип в Осоавиахим") догадывается (я надеюсь, что не слишком поздно) залессироваться в созвучного эпохе "Прокопиева". Но и в отсутствие карающей руки и прямо чуть ли не в предвиденье оной такой неожиданный в наших широтах экземпляр, как Де-ля-Филь-де-Пельпор, граф Владимир, подписывается "Петр Артамов, вяземский мужичок". А князь Всеволод Долгоруков косит под "Отставного прапорщика Кочергу".

Прочь! Нам бы душой отдохнуть от этих трусливых мимикрирующих особей. Где же отдохнуть? На заведомых, заклеймленных замухрышках, носителях имен сирых и задрипанных. Которым, наоборот, охота судьбе в отместку разукраситься заемными регалиями, воткнуть себе ярких перьев побольше и куда попало. Вот Какушкин, например, - он у нас меняет имя на "кн. Поганский"! А Гунаропуло на "Холодногорский демон". Но логику в человеческих поступках мы искали бы напрасно. Глядите все: Голова Елизавета Саввишна - она берет псевдонимом почему-то не "Великолепно-одетова", а еще более гадкую фамилию "Гадмер". С другой стороны, какой-то Голубев, наоборот, переделывается в "Нагов". Заголимся?

Нет. Выясняется, что в псевдонимном бизнесе есть эпохи. Волны. Моды. Надо подойти исторически, тогда есть шанс что-то понять.

С псевдонимами по крупной начала игру, конечно, сама Екатерина-матушка. Пользовалась при этом разными машкерами. То переоденется любезница "Неизвестным каноником Ignorante Bambinelli", то прикинется "Любомудровым из Ярославля", а то пошутить изволит, народ повеселить - и вот оне уж не оне, а "Разнощик Рыжий Фролка". Народ, понятно, ликует.

Про пушкинскую пору все учили. Я тоже учила. Однако же не знала, чей псевдоним "^ П. Глечик". Пари держу, что и вы не знаете.

И вот тут-то незаметно возьми да и родись поэт Глебов Леонид. Это произошло в 1827 году в селе Веселый Подол. Вырос, подолом махнул и взял себе псевдоним "Капитан Бонвиван", что при такой экологии и не удивительно. Это был симптом. На Руси народилось племя юмористов. Ефебовский П. В. (ум. 1846) взял псевдоним "Фон Женихсберг". Гавриил Жулев, тоже поэт, из Петербурга, подписывался "Скорбный поэт и купец Комидиантов". А некто Павел Заведеев из "Развлечения" в духе наступающего времени придумал себе росчерк "Поль-За".

Уже на горизонте замаячил великий Козьма Прутков. Уже шестидесятники поставили дело (Дело! Эх, нету в компьютере ятя!) развлечения на широкую ногу. Веселились много, грубо и талантливо. Лучше всех был сам Коля Добролюбов, он же Аполлон Капелькин, он же Конрад Лилиеншвагер, он же Неглигентов, и даже - сгинь, рассыпься! - Андрей Критский.

Но и диаметральный революционным демократам Виктор Буренин, потому что тоже шестидесятник, умел и любил щегольнуть псевдонимом: "В. Монументов", "Граф Алексис Жасминов" (потом глупый Емельянов-Коханский ему подражал и не без успеха: "Граф Ундинов"). Не забудем боевого Варфоломея Зайцева и его рекордный псевдоним: "Состоящий при департаменте по литературным внушениям Фаддей Элоквентов-Шпионский". Были люди!

По части длинного псевдонима отличился сенатор Матвей Карниолин-Пинский (ум. 1866), чуть не побивший рекорд Зайцева: он подписывался "Аристотелид - рыцарь гекзаметра". Его чуть перекрыл революционер-народник Волховский Феликс, эмигрант (ум. в Лондоне в 1914). Тот запечатлел себя в истории как "В глуши расцветший василек".

И все-таки мы его нашли. Многоликую увертливую бестию, неведомого гения псевдонима. Это универсальный и протеический Александр Максимович Герсон, журналист и юморист, умерший в 1880-х. Он покрывает собой все эпохи:


^ Бруттов Кассий - классика;
Водочный спиртовой заводчик У. Р. А. - архаика;
Востроумов Наркиз - явно сентиментализм;
Гекзаметров - Мавзолеев - ложный классицизм.
Тут валом пошла натуральная школа:
^ Гостинодворский приказчик Полуаршинов;
Землевладелец Тарас Куцый.

Вот и гегельянство замерещилось:
Философ Нехайтаков (всякое сходство с хай-теком совершенно случайно).

И в перспективе реализм (с мифологической подкладкой, как и полагается):
^ Сырой, Нил;
Семь Семенов (оцените!); и даже

Поэт Запыленный (никак папаня нашего Иванушки Бездомного?)

Герсон умер, оставив пишущих брата и племянника, но увы, не наследника.


В конце века все вдруг возлюбили Англию. Раньше только Данила Лукич Мордовцев подписывался "^ Джемс Плумпуддинг, эсквайр", а теперь все. Влас Дорошевич стал Globe Trotter. Гнедич Петр - Лорд Бокс. Но настоящий псевдоним, хватающий за душу, создать было слабо. Правда, были забавники: Гайковский из Харькова начертал на знамени псевдоним "Биток в сметане". Некто Горлицкий подписывался "Нат Филькин-Тон". Домучивали романтические псевдонимы: у знаменитого переводчика и издателя Н. Гербеля получился удачный: "Эраст Моховоев, последний эпик". М. Н. Волконский, автор незабвенной "Вампуки", создал шедевр псевдонима: "Анчар Манценилов".

Занимался, судя по датировке, настоящий XX век (который тут как раз недавно прошел). И в этом нашем веке успехи по части псевдонимов были нешуточные. А главное - массовые.

Исследование показало, что многие революционные поэты в определенный момент, когда все сиротские псевдонимы (босые да рваные) оказались разобраны, вынуждены были к своему, как это тогда называлось, "шаршавому" прозвищу приклеивать добавки: или титул Волжский, Волжанин, Вологжанин и т. д.; или скромный привесок "Скиталец", или уж, в самом крайнем случае, частичку "Прибой". Главное, не выпендриваться.

В зависимости от обстоятельств то сжимались, как воробей: например, Гаврилов Федор Григорьевич, сотрудник газеты "Трудящаяся беднота", подписывался "Женька Окурок", – то росли, как воздушный пирог: тот же Гаврилов в нужные моменты себя обозначал, как "Заревой Александр". Мы глубоко погрузились в историю жанра. Пора вынырнуть.

Но наш век, выясняется, еше не разгадан. Вот Евгений Петров придумал псевдоним "^ Дон Бузилио", а Михаил Булгаков - "Эмма Б.", то есть не Бовари, а М. А. Булгаков. Но именно Михаила Булгакова как раз в Словаре Масанова и не оказалось.

Тут надо заявить во всеуслышание: есть и в наше время неизвестные герои псевдонима. Вот, например, наша не просто современница, а подруга Майя Каганская в глухом Киеве 1970-х подписывалась простенько: "М. Леско". Певуче и национально. Привет от Манон.

Наше путешествие окончено. Карманы разбухли от карточек. Псевдоним набухает сюжетом. Вот мелодрама: братья Герцо-Виноградские, Петр и Семен Титычи. Оба пишут, один под псевдонимом Лоэнгрин (Лоэнгрин Титыч!), а другой, кто бы мог подумать, Колокольчик. Вы слышите музыку?

А тут трагедией чревато. Помните, был такой Н. Ежов? Якобы друг Чехова, а на самом деле его завистник. Так он подписывался Людофил. Холодеют члены. Каково?

Или к вопросу об оригинальности. Нет, поистине, псевдоним - это именно общее выражение лица. Это литературная униформа. Роясь в словаре, нашли мы "Сирина". Так подписывалась еще Аделаида Герцык, сотрудничая в "Весах" в 1905-7. (И вообще, даже такое издательство было.) Юный Набоков, читая журнал где-то во время войны, конечно, псевдоним (или издательство) заметил – и забыл. А потом решил, что "Сирин" сам зародился в тайниках его существа.

И даже Хармс оказался подобным же, скорее всего невольным, плагиатором. И у кого? У раскопанного нами великого псевдонимщика Герсона. В числе его масок мы нашли такую: "Карл Шустерле". Это и есть, конечно, прототип хармсовского Карла Ивановича Шустерлинга, памятного всем с младых ногтей.

А Глечик П.?

Вы не догадались?

Он.

Николай Васильевич.